Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2012, 7

Атомы состоят из ангелов

Рассказы

Евгений Бабушкин родился и живет в Санкт-Петербурге. Окончил Санкт-Петербургскую государственную академию театрального искусства. Публиковался в “Октябре”.

 

Евгений БАБУШКИН

Атомы состоят из ангелов

рассказы

 

 

Блины

 

Бедному горе, безрукому каша без ложки, а одинокому полторы матрешки. Правда-неправда, а что-то в этом есть на правду похожее.

 

Боря появился откуда-то с Камчатки, из совсем маленького города – куча мусора у океана. Он уехал, и там почти ничего не осталось. Да и не было почти ничего.

Он танцевал лучше всех в школе, ему купили туфли, повезли выступать в дом культуры в райцентр, и местное начальство – старые, усталые воры – хлопало нервному мальчику с голубыми глазами и прямой спиной.

Боря танцевал, закончил школу и танцевал, начал курить и бросил, и танцевал, и пританцовывал, сдавая вступительные на юридический (вальсом не проживешь, решили родители), он протанцевал несколько лет и не помнил ни строчки законов, а потом его случайно поймала какая-то шпана, что-то в голове у него хрустнуло, и еще были сломаны три позвонка.

Резких движений теперь нельзя, можно умереть, сказали врачи через три месяца. Родители, чтобы не смотреть в его распахнутые горем глаза, отправили сына в большой город и сняли ему однокомнатную квартиру на окраине. Второй шанс, путевка в жизнь, ну и что там еще говорят в таких случаях.

 

Место было на исходе леса и называлось социальный район номер двацать девять. Страшно. Боря жил на улице Героев, дом один.

В городе было мало работы. Можно было таскать что-то тяжелое. Или торговать чем-то никому не нужным. Тяжести Боря поднимать теперь не мог, а торговцев и без него хватало.

Здесь еще недавно был пустырь и подлесок, горели вонючие костры, дрались мужчины и кричали женщины, одичалые дети видели белку и хотели ее сжечь. Теперь стояли новые, но уже обшарпанные дома, одинаковые, для бедных.

Многие заселились и даже успели спиться в новых условиях.

Время стояло. На Борю смотрели с вежливой тоской, как на приличного, у которого шансы есть еще, все-таки молодой и в костюме.

От одиночества Боря стал печь блины. Хорошие, но с привкусом палтуса и наваги, что в них ни клади. Пек и ел сам, скучая по горизонту.

Он бездействовал, гулял вдоль леса и вглубь его, и однажды утром нашел женщину – кто-то ее изнасиловал, прикончил, женщина лежала разбитым затылком вниз, ноги присыпаны листьями, как будто ее похоронили неглубоко и заживо и она наполовину откопалась.

Боря осторожно – от резких движений можно умереть – наклонился и спросил:

– Ты что?

Пригляделся и увидел, что красивая, улыбается и не дышит.

– Я к тебе приду еще, – сказал Боря грустно и пошел домой.

 

В городе не было времен года, только времена суток, можно было забыться зимой и очнуться осенью, а в окне ничего не менялось.

Однажды Боря проснулся от боли, полежал, послушал, как сосед за тонкой стеной смотрит повтор вчерашнего фильма и плачет, осторожно встал, испек стопку блинов, положил в коробку из-под настольного хоккея и медленно пошел в лес. Женщина была там, красивая, улыбалась и не дышала.

– Я поем, – сказал Боря и сел на землю, – я, знаешь, пеку. Раньше еще танцевал, но теперь танцевать нельзя. Ты мертвая, конечно, и прошлогодний листок на щеке, но я поем с тобой блинов. Позавтракаем.

Боря вообще редко говорил, но с мертвыми проще, чем с живыми.

 

Иногда Боре звонили родители. Они стояли где-то там вдвоем у телефона, неуверенные и бесплодные, и не знали, что говорить и делать.

– Все хорошо! – говорил Боря. – У меня порядок. Это город больших возможностей. Мне немного одиноко, но так всегда бывает на новом месте. Работу я скоро найду. Дайте послушать океан. А я вам дам послушать лес.

– Только не вздумай танцевать, – говорили родители. – Голова не болит?

– Ничего у меня не болит, – говорил Боря.

– Нá тебе океан.

 

Так он и ходил, без смысла и без работы, проедал потихоньку родительские деньги, вечный школьник на вид, и не скажешь, что двадцать пять. Его не боялись голуби и вороны, и дети со злыми взрослыми лицами не трогали его.

– Ты понимаешь, Наташа (он знал, что вряд ли Наташа, но надо было как-то назвать), я, в сущности, и не пробовал жизни. Учился на юриста и танцевал, пока мог, а может быть, я моряк.

Он сел поближе к ней и глубоко вздохнул. Ударил неприятный запах. Боря постарался дышать пореже и не смотреть женщине на лицо.

Близкие люди могут быть не в форме, но не надо обращать на это внимания.

 

Однажды Боря пришел без блинов, но с цветами – на остановке пьяница торговал фиалками и отдал ему за так последний букет.

Женщины не было видно, место преступления обступили люди, эксперт-криминалист суетился в гнилой листве.

Боре сказали уходить.

– Пустите меня к ней! – сказал Боря. – Я к ней пришел.

– Следственные действия. Идите на х.., – сказал небольшой человек с блокнотом, следователь.

– Вот доказательство – цветы! – сказал Боря. – Я к ней!

– Ходи давай отсюда.

– Я юрист! – вспомнил Боря, – Я учился на него! Вы нарушаете закон! Она, наверное, Наташа! Не смейте делать ей больно. Вы всем делате больно, но не ей, я умру за нее. Я сейчас буду танцевать.

Он дернулся куда-то вверх и вбок, но рослый прапорщик поднял его, как ребенка, и Боря повис на его руках, с глупым букетом, дурак.

 

Криминалист смотрел на него и думал, что как-то мир устроен не вполне порядочно, вот и парень влюбился в разложившийся труп, да и не сам ли он ее кокнул, а потом пошли привычные мысли – работа, дом, стиральная машина, и, кстати, уже весна, не то чтобы стало уже тепло или зелено, но пахнет весною.

 

Антон

 

Всегда найдется добрая близорукая душа, сплюнет и скажет: неправда, все не может быть настолько плохо.

 

В конце марта один мужчина выбросил в мусоропровод двухлетнего внука своей любовницы. Соседи выбежали на рев и вызвали кого надо, мужчину нашли, надавали ему слегка по морде, посадили напротив видеокамеры, а потом следователь с длинной, похожей на кишечник, улыбкой, включил запись.

Я решил не обрабатывать ее литературно. Только выкинул наводящие вопросы. Пусть будет, как было. Мужчина смотрел прямо в камеру, иногда запинался, закрывал глаза и сглатывал, и говорил вот это, дословно:

 

– Пришли домой. Решили немного выпить. Анна Петровна пошла ребенка укладывать. Точнее, было непонятно, кто кого укладывает, она его или он ее. Она была очень сильно пьяная. Потом я сел в большую комнату смотреть кинофильм “Штрафбат”. Ребенка отнес к бабушке. Но он начал бегать. И пищать. Водки у меня оставалось где-то ноль семь. Ну вот. Прошел еще час. Я сидел, пил. Ребенок вроде угомонился, потом обратно прибежал капризничать. Я ему два раза сделал замечание. Потом нечаянно его толкнул. Я хотел его просто тряхануть, но он у меня вырвался. Потому что был в маечке и трусиках и упал навзничь. Это в большой комнате у меня. А там у меня ковер и дальше ковра идет паркет уже. И я нечаянно – я сделал это не специально – я испугался – я увидел, как ребенок качнулся головой назад и захрапел. Я его поставил в большой комнате и начал приводить его в порядок. Испугался, что что-то произошло. И он вдруг замолчал, ребенок. Я по состоянию эффекта, я не знаю, как это произошло, решил избавиться от ребенка. Темно было и никого не было, я открыл две двери и аккуратно вынес ребенка к мусоропроводу. И кинул его туда. Потом пришел домой, схватился за голову – что я натворил – чуть с ума не сошел. До утра сидел. Продумывал, что делать. Я правда подумал, что ребенок уже погиб.

 

Дело было на Канонерском острове – дюжина домов, полтора завода и туннель на большую землю. Бабушке Анне Петровне было только сорок два, молодая бабушка. Спьяну она всегда плакала, раздевалась перед зеркалом и мяла груди, рассматривала тело, все его складки и волоски, и плакала, что молодости вообще не было, а были какие-то вонючие прыжки и повороты, и все закончилось островом. Анна Петровна любила своего мужчину – он был моложе и драл ее, как молоденькую. Но у него был щенок ротвейлера, очень шумный, и мужчина выбросил его в окно, и тоже потом плакал, они потом вместе с бабушкой плакали, она голая, а он в брюках.

 

У ребенка из мусоропровода была и мать, не только бабушка. Таня родила в пятнадцать, от мелкого и тупого, который, впрочем, любил ее, девочку. Она торговала в магазине водкой, потому что больше нечем было торговать. Пенсионеры называли ее проституткой и норовили взять в долг. Когда ей сообщили, Таня упала на пол и закричала, глаза у нее стали как снег с кровью. Она очень хотела к сыну, в больницу, но надо было работать с девяти утра до одинадцати вечера, каждый день, потому что иначе вместо нее посадят таджичку. Поэтому в больницу Таня не пошла, и в реанимации не знали даже, как ребенка зовут – Антоном, – знали только про все его ушибы и переломы, а как зовут, не знали.

 

– Ничего, нового родишь, – сказала Анна Петровна, когда Таня вернулась с работы. – Молодая еще, сука.

– Я не хочу нового, мне очень нравится этот, – сказала Таня.

– Не спорь с матерью. Родишь нового! А моего мужчину не вернешь! Не вернешь, поняла? Его засадят лет на десять, маленького моего.

– Он же грубый. Бил тебя.

– Он-то меня бил, а у тебя вообще никакого. Когда сын сдохнет, совсем никого не будет.

Потом бабушка стала плакать и извиняться, потому что все-таки очень любила и внука, и дочь.

 

На суде мужчина совсем обмяк и начал расказывать, как двадцать девять лет назад сделал из тетрадного листа кораблик и пустил по ручью. Это не записывали и почему-то даже не слушали. Мужчина тогда сказал, что признание вырвано пытками, что ребенок сам открыл две двери и прыгнул в мусоропровод, маленькие дети могут многое. Вот так заснешь у телевизора и проснешься преступником.

 

Я тоже был на том суде и обещал говорить только правду. Все так и было, кроме кораблика – это мое воспоминание, это со мной произошло, а все остальное – с ними, с этими островитянами.

 

В магазине теперь сидела дохлая таджикская девушка, ей платили в полтора раза меньше, чем Тане, она плохо понимала слова и знаки, зато ее можно было быстро уволить или изнасиловать, и она смолчит.

 

В больнице Таню встретил очень молодой, но совсем беззубый врач.

– Вам так повезло, что он выжил, – сказал врач. – Ваш сын обязательно будет счастлив.

 

Еще на Канонерском острове был такой неприятный человек – притворялся слепым и с этого жил. Когда он и правда ослеп, он уже не просил денег, только ходил взад-вперед вдоль моря и бормотал: “Господи-господи, выведи меня отсюда”.

 

Атомы состоят из ангелов

 

Не тот бездельник, кто сидит без дела, а тот, кому делать нечего.

Когда-то кто-то пососал карандаш, почесал в штанах, начертил квадрат и построил город сплошь из пятиэтажных домов. Потому что если атомная война, то взрыв повалит небоскребы, а пятиэтажки не повалит.

Оставшееся пространство равномерно истыкали тополями. Тополь глупое дерево: растет недолго, сгорит – не жалко.

Дома стояли, тополя цвели, а бомба так и не упала, и всё состарилось в ожидании конца света.

В одном таком доме жил один такой парень Саня Светлов. Ему было что-то около тридцати и он пробовался то грузчиком, то кладовщиком, то паковать сигареты в пачки у отца на фабрике, но все было не то. Родители кормили его и давали смотреть телевизор, а он годами гулял по району с бутылкой самого дешевого пива и ждал нужного поворота судьбы.

Все вокруг работали и угрюмо смеялись над бездельником Саней, в глазах у них было спокойное знанье жизни, а он ходил никакой.

 

У Сани был главный друг, ядерщик Руслан. Он-то знал, чего хочет. В школе ковылял с тройки на тройку, но в старших классах полюбил физику, стал лучше всех хоть в чем-то, пошел на физфак, запил и был исключен со второго курса.

– Я ядерщик! – говорил Руслан спьяну. – Я ядерщик. Атомы состоят из ангелов. Я блюю.

Меж двух домов, у трансформаторной будки с нарисованным добрым солнцем, была детская площадка, где все выпивали, вот и Саня с Русланом. Раньше был еще третий в их компании, Тимофей с маленькими, как бы заросшими лишней кожей глазами. Он пропал года на три, а потом подошел к ним и злобно сказал:

– Я хочу быть океанологом. Или бильярдистом. А любви нет. Проснешься, а рядом опухшая рожа.

И ушел. Саня Светлов навсегда запомнил эти слова.

 

Годы проходят, как зубы: хоп – и дырка.

Однажды Сане Светлову исполнилось двадцать девять лет и он все искал работу. То охранял кучу мусора на заднем дворе, но ему не заплатили, потом две недели крутился в магазине бытовой техники, но стало очень скучно.

– Ты ничтожество, – говорил ему Руслан, – вот посмотри на меня. Я ядерщик. У меня научное мышление. Да, меня тоже отец кормит. Но ты не работаешь от безволия. А я не работаю оттого, что я ядерщик. Я жду места.

– Мне бы, – сказал Саня Светлов и задумался, – мне бы выбрать, что по душе. А не как все.

– Люди не могут то да се пробовать. Всему свое место. Я ядерщик. А ты ничтожество. Но мой друг.

 

Однажды Сане исполнилось тридцать, он попросил у отца сразу много денег, выпил, позвонил по специальному телефону и впервые попробовал женщину.

Она была тоже пьяна и шевелилась под ним, как раздавленная.

– Тима был прав, любви нет, – сказал Саня Светлов.

 

Опять было раннее лето, а летом самое хорошее – запах тополей после дождя.

Отцу Сани Светлова сказали, что он уволен.

Вначале он стоял у конвейера и паковал сигареты в пачки, потом устроился механиком чинить конвейер, потом старшим механиком, прошла жизнь, получал нормально, только задыхался, потому что на работе выдавали пять блоков в месяц бесплатно.

У отца немного тряслись руки и болел бок, на вкус он уже не отличал котлету от хлеба, но запах тополиных почек еще чуял, или, во всяком случае, помнил.

Его уволили, и он не сразу очухался. Постоял у выхода. Понял, что жить осталось лет десять. Пошел домой. Покашлял. Поел. Заснул.

 

Саню Светлова устроили работать. Он стал кормилец. Какой-то троюродный, что ли, брат торговал дверьми, и Саню определили торговать дверьми.

– Теперь ты взрослый человек, Саня, – сказал отец и закурил две сигареты одновременно. – Теперь ты в серьезные люди подался. Ты человек, Саня.

– Можно после работы с Русланом погулять?

– Нельзя. Ты взрослый человек, Саня.

 

Годы кончаются, как сигареты: хоп – и нет пачки.

Однажды Саня Светлов и Руслан созвонились, встретились и выпили. В кустах орали подростки, а они ползали по асфальту, тридцатилетние, со скучными морщинами у глаз, и их тошнило.

– Я ядерщик! – говорил Руслан спьяну. – Я ядерщик. Атомы состоят из ангелов. Я блюю.

– А я продавец дверей, – говорил Саня Светлов. – Я продавец дверей. Я продаю двери. Люди покупают двери. Нужны двери. Наши двери лучше.

– Саня! – кричал Руслан, и изо рта у него текло. – Саня! Продай мне дверь.

– Сделай бомбу, Руслан! Сделай бомбу!

И Руслан встал из лужи рвоты и уставился на пятиэтажки, на тополя, на довольно красивый закат. Он вспомнил, что на первом курсе читал интересную книгу о том, как строили эти типовые районы, как проектировали эти дома, исходя из мощности взрыва и силы ударной волны, но плохо помнил, что за книга, бомбардировки не будет, атомы состоят из ангелов, мир на земле, тополя цветут.

 

Версия для печати