Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2011, 5

Детско-взрослые рассказы

Александр Хургин родился в Москве, жил на Украине, теперь - в Германии. Автор девяти книг прозы, лауреат нескольких литературных премий. Его произведения переводились на немецкий, английский, французский, испанский и другие европейские языки. Рассказы публикуются в авторской редакции.

 

Александр ХУРГИН

Детско-взрослые рассказы

 

“Игрушки”

Эта девочка маленькая и задумчивая. Стоит вечно задумчиво в самых разных местах. У выпуклой витрины “Игрушек” девочка стоит каждый день. Благо, игрушечный магазин прямо в торце их дома. Раньше на его месте был молочный магазин. Потом хлебный, потом аптека, потом ничего не было, а потом рабочие выдрали из стены несколько плит и вставили витрину. Теперь, идя в школу или из школы, девочка останавливается здесь и стоит. И смотрит. Портфель оттягивает руку, плечо опускается, ладонь потеет, а она смотрит. Хотя в витрине выставлены не куклы и тому подобное добро, а конструктор. Большой автомобильный конструктор. Рамы, моторы, кузова, колеса. Все это можно собирать, разбирать и переставлять, меняя местами, как хочешь. И девочка хочет. Очень хочет. Несмотря на то, что она девочка. А не мальчик. И она останавливается у витрины и рассматривает этот конструктор. СтÓящий слишком больших бешеных денег. Таких бешеных денег у них с мамой нет. У них есть только обычные деньги. Деньги на все самое необходимое и важное. И мама скажет “кому нужен твой конструктор, его на хлеб не намажешь”. Так именно и скажет, если попросить ее конструктор купить. Даже если на день рождения. Который не скоро. День рождения всегда бывает не скоро, а скоро всего несколько дней в году. И потом опять не скоро.

 

– Смотришь?

Девочка оборачивается. Это Колька. Сосед.

– Смотрю.

Они стоят рядом и видят себя в витринном стекле. Потом Колька бьет своим портфелем по ее портфелю – сверху, около ручки. Портфель выскальзывает из потной ладошки и падает в пыль. А Колька с криком “у-у-у” бежит по дороге. Он расставил руки, как самолет. И летит, мотыляя портфелем.

Девочка наблюдает за Колькой, пока он не сворачивает за угол дома. Поднимает портфель. Рукой отирает его от пыли. Ладошка у девочки маленькая и влажная, а пыли много. Пыль размазывается и пристает к руке. Наконец, девочка уходит, оглядываясь на витрину. “Колька дурак, – думает она. – Колька – дурак”.

 

В подъезде девочка снимает с шеи ключ. И стоит. Пока глаза привыкают к темноте.

Дома никого нет. Мама на работе.

Девочка отпирает дверь. Снова вешает ключ на шею. Дверь изнутри захлопывается автоматически.

Обувь и портфель она оставляет в прихожей. Проходит в кухню. На плите стоит сковорода, накрытая крышкой. В сковороде пюре, котлета и маргарин. Для разогрева. Девочка поворачивает краник, чиркает спичкой и подносит ее к конфорке. Газ шипит и вспыхивает. Девочка смотрит на огонь. Она думает, что огонь – это красиво. И похоже на розу. Правда, не очень. Сковорода начинает постреливать, маргарин растекается лужей с разводами и вскипает. Девочка мнет ложкой пюре, смешивая его с маргарином. Ждет, пока нагреется. Переворачивает котлету. Еще ждет. Есть хочется уже невыносимо. Потому что в школе девочка не завтракает. Почти месяц. А деньги на булочку с молоком она складывает в пенал. И прячет его в надежное место. На самое дно портфеля, под учебники. Чтобы когда-нибудь в будущем купить конструктор.

 

Всё. Терпение кончается. Девочка гасит огонь, находит тряпку и обматывает сковороде ручку. Переносит еду на стол. Отрезает кусок хлеба. И берет вилку. “С улицы придя домой, первым делом руки мой”, – думает девочка. И поддевает картошку вилкой. Картошка местами согрелась, а местами нет. “Это ничего”, – думает девочка и ест. Чувство голода медленно притупляется, превращаясь в сытость.

Поев, девочка ставит сковороду в раковину, на гору грязной посуды, пускает воду и мылом моет ладошку. Потом подставляет под струю пальцы и следит, как с них стекает вода. Следит долго. И задумчиво. За водой, если вода течет, она может следить бесконечно. Но в дверь, как назло, звонят. Девочка вздрагивает. И подходит к двери:

– Кто?

– Я.

– Мама тебя впускать не разрешает, – говорит девочка.

– Я тебе дам, не разрешает, открывай.

Девочка проворачивает замок. Руки мокрые. Пальцы скользят.

На пороге стоит папа. И гадко дышит. Он проходит мимо девочки и садится на диван.

– Как дела? – говорит папа.

Девочка не отвечает.

– Обедаешь? – говорит папа и поводит носом.

Девочка молчит.

– Вся в мать, – говорит папа.

Девочка стоит перед ним и, что ответить, не знает.

Неожиданно ее выручает мама. Она приходит с работы раньше обычного.

– А, – говорит мама, – желанный гость.

Девочка уходит из комнаты, а мама в нее входит, и начинает не то ругаться, не то беседовать с папой.

“Может, он купит”, – думает девочка.

Возвращается в комнату и говорит:

– Па.

– Так что, не дашь? – говорит папа.

– Нет, – говорит мама.

– Па, – говорит девочка.

– Делай уроки, – говорит мама.

А девочка говорит:

– Не хочу.

– Я тебе дам, не хочу, – говорит папа.

– Уходи, – говорит мама.

– Ладно, – говорит папа.

– И не приходи.

– Ладно.

– Ты еще здесь? – говорит мама.

– Здесь, – говорит девочка.

– Делай уроки, – говорит папа. И уходит.

Мама запирает за ним дверь и говорит то же самое.

Девочка приносит из прихожей портфель. Садится за стол. Задумывается. Вынимает из портфеля тетрадку. Кладет на стол. И сидит над ней неподвижно. Она думает, что могла бы играть с конструктором очень аккуратно. Чтобы он сохранился, пока у нее родится дочка. И дочка тоже бы с ним играла. Еще она думает, почему у других детей полно бабушек и дедушек, а у нее их вообще нет. Или они есть, но где-то далеко, и конструктор у них не попросишь.

В дверь опять звонят. Девочка опять вздрагивает. Пауза, и она слышит голоса. Мамин и мужской. Они то говорят, то смеются, то молчат. Девочка прислушивается. Это Славик. Он приходит к маме почти каждый вечер. А сегодня пришел вот днем. Девочка называет его Сявой. И относится к нему равнодушно. То есть она никак к нему не относится. И он к ней тоже никак. Так что он уж точно конструктор не купит. Он вообще никогда ничего ей не покупает. Наверное, у него нет денег. Или он жадный. И все-таки девочка решает попробовать. Попытать счастья. Мало ли что. Она встает из-за стола и идет в комнату. Мама и Сява сидят на диване. Его костлявые пальцы теребят мамино колено. Девочка начинает издалека. Она говорит:

– Сява, у тебя деньги есть?

– Деньги? – говорит Сява и смеется. – Денег нет.

– Я так и думала, – говорит девочка.

Она возвращается за свой стол. И опять ничего не делает, только думает о конструкторе. Думает она о нем и в туалете. И когда ложится спать. И во сне. И утром. Все думает и думает, думает и думает, бесконечно.

 

В школу девочка опаздывает. Простояв у витрины дольше, чем было можно. И учительница на нее кричит. Учительницу девочка не любит. Потому что учительница кричит, когда девочка не может ответить на вопрос. А девочка не отвечает ей даже тогда, когда ответить может. Потому что она ее не любит.

– Садись уже, – говорит учительница. – И скажи матери, чтоб пришла.

Девочка садится и сидит за партой, думая о том, что мама ее снова побьет. Еще она смотрит в пустое окно. И в затылок Свиридова, который маячит перед нею весь день.

 

Когда уроки заканчиваются, девочка застегивает портфель, вытаскивает его из парты и уходит домой. Как всегда, она останавливается у витрины и расплывчато в ней отражается.

Конструктора в витрине нет. Исчез. Девочка закрывает глаза. Открывает. Конструктора нет. “Купили, – думает девочка. – Кому-то его купили”.

 

Она ставит портфель в пыль и молча плачет. Потом оглядывается вокруг, видит голубя, ковыляющего в пыли, видит камень, из пыли торчащий. Отпугивает голубя, выковыривает камень и бросает его в витрину. Витрина не разбивается.

 

– Ах ты дрянь, – говорит какая-то тетка. – Что ж ты делаешь.

Девочка плачет и смотрит на тетку. Тетка говорит всякие слова и приближается. Девочка пятится от нее и бежит. Бежит и плачет. Пыль выстреливает из-под сандалий. Пых, пых. Девочка бежит быстрей и быстрей. Но ужас все равно ее настигает: “Портфель, – думает она. – Я оставила там свой портфель”.

 

Елка-палка

Сосульки свисают с крыш. Смотреть на них зябко. И страшно. Вдруг упадут. Уж слишком они длинные. И толстые. И острые. Но Мишка все равно на них смотрит. Задирает голову и смотрит. Пока шапка не соскальзывает с головы в снег, за спину. Тогда он нагибается, поднимает шапку и нахлобучивает ее на макушку. И опять задирает голову. И опять всматривается в кончики сосулек. Надеясь заметить, как они увеличиваются, как растут. Заметить, конечно, ничего не удается, как не удается увидеть движение часовой стрелки. Но он все равно надеется. И всматривается. Всматривается до тех пор, пока в глазах не становится мутно. “Вот бы она упала”, – думает Мишка. И она падает. Самая большая, самая толстая, самая длинная сосулька, растущая от самой крыши, обрывается и падает мимо верхнего балкона вниз. Летит в палисадник. Задевает тую, сбивая с нее снег. И сначала врезается в наст своим острием, а потом сверху разламывается сама собой на части и дребезги. И разрушается.

– Как в кино, – говорит Мишка. – Ну точно, как в кино.

В каком кино он видел нечто похожее, Мишка не помнит. Может, он и не в кино это видел. А где-нибудь во сне. Потому что сны у Мишки тоже бывают, как кино. Только не цветное. Цветное кино Мишке во сне не крутят. 3D крутят, ужастики крутят часто, а цветное никогда. Почему-то. И спросить, почему, не у кого. У мамы Мишка спрашивал, она сказала “не задавай дурацких вопросов”. И у папы он спрашивал, но папа вообще ему не ответил. Может, не слышал. Или не понял, о чем у него спрашивают. Или был занят чем-то своим и думал о своем, а не о Мишкином.

 

Папа и сейчас занят. Пока Мишка рассматривает сосульки, он очищает от снега машину, скребет скребком лобовое стекло и прикидывает, сможет ли выехать через снежный намет без помощи лопаты. Ехать папе никуда не хочется. И лопатой махать не хочется.

– Чего стоишь? – говорит он и дает Мишке щетку. – Помогай.

Мишка берет щетку и начинает заново чистить лобовое стекло. Снег падает, а он его сметает. Снег падает, а он сметает.

– Смахни и с боковых, – говорит папа. – И с заднего.

Мишка идет вокруг машины, скучно помахивая щеткой.

– Поехали уже, я не успеваю, – говорит он.

– Поехали… – говорит папа и вынимает из багажника лопату. – Поедешь тут.

В конце концов выезжают, скользя, на дорогу. Лопата позвякивает в багажнике.

– Резину надо менять, – говорит папа. И включает радио.

Радио играет и поет. Мишка молчит. Настроение у него испорченное. С самого утра. То есть с завтрака. Мама дала ему поесть, а он сказал: “Не буду я есть”. “Почему это ты не будешь?” – сказала мама. “Потому что это гадость”, – сказал Мишка. Мама расстроилась и закатила Мишке оплеуху. А Мишка сказал: “Сейчас позвоню в полицию, пусть она приедет и тебя застрелит. Номер я знаю”. Мама расстроилась еще больше. А папа сказал: “Ну хоть бы раз дали спокойно поесть”. Встал и вышел из-за стола. И Мишка тоже встал и вышел. А мама сидела еще какое-то время, а потом начала убирать посуду. И долго ее убирала. После чего они с папой разговаривали. И Мишка слышал только слово “ребенок”, которое повторялось. “Ребенок должен. Ребенку необходимо. Ребенка надо”…

– Я во двор, – сказал Мишка в закрытую дверь кухни, оделся и ушел. Смотреть на сосульки.

И смотрел, пока не вышел злой папа и не начал откапывать машину, сказав Мишке “сейчас поедем”.

– Куда поедем? – спросил Мишка.

– На кудыкину гору, – сказал папа.

 

Папа в последнее время всегда злой. Потому что его опять не приняли в оркестр. Или в группу. Мишка точно не знает, куда не приняли папу. Но знает, что не приняли. И он по вечерам ходит на работу, а целыми днями дудит в шкаф. Открывает его, направляет внутрь, в одежду, трубу и дудит, чтобы не раздражать соседей. Репетирует.

Где папа работает, Мишка тоже не знает. В школе учительница у них спрашивала, кем работают папы, и все по очереди рассказывали. А Мишка сказал “я не знаю”. Он мог, конечно, сказать, что папа дудит трубой в шкаф, но постеснялся.

Иногда папа ходит куда-то и показывает там, как хорошо он умеет дудеть на трубе, а его не принимают. Не смотрят даже на то, что о нем газета писала. Это когда он выступал в театре с Дэвидом. Дэвид играет на рояле и не говорит по-русски, а только по-английски и по-немецки. С Мишкой он говорил по-немецки. А папа играл с ним на трубе в театре. Но его и в театр не приняли. И папа сказал маме:

– Му…аки. – И сказал: – Голощекину я подходил, Темирканова устраивал, а этим холодноват.

– Успокойся, – сказала мама, – успокойся.

А папа сказал:

– Так и буду в этой твоей Германии сортиры мыть.

– Что такое му…аки? – сказал Мишка.

И на него накричали.

 

Музыка из радио папе не нравится. И он переключает его на другую станцию. Снова и снова переключает. Пока не возвращается к первой.

Они едут наобум по улицам. Машин на улицах нет. После Рождества всё погрузилось в отдых. В каникулы. Папа едет медленно, иногда притормаживает. И едет дальше. Наконец, он останавливается. И выходит. Мишка тоже выходит. Они смотрят на высокую елку, воткнутую в сугроб. Елка кажется живой. Немцы в этом году елки не бросают у баков, а втыкают в сугробы. Потому что сугробов в этом году навалом.

– Пойдет? – спрашивает папа.

– Да, – говорит Мишка.

– Высокая, – говорит папа, – елка-палка.

– А ты ехать не хотел, – говорит Мишка.

Папа вынимает дерево из снега и закидывает на крышу машины. И пристегивает к багажной раме резиновыми жгутами. Крест на крест. И еще несколько раз крест на крест.

– Вроде держится, – говорит он и садится за руль. Мишка садится рядом.

В машине он ездит, как взрослый. Без детского сиденья. Хотя ему только восемь лет. В кого он уродился такой длинный, неясно. Мама говорит, в ее двухметрового дедушку. Которого никто не видел, потому что его на войне убили.

У дома папа отстегивает елку и втаскивает ее по ступенькам в квартиру. Мама говорит:

– Хорошая. До старого Нового года простоит.

– Такая перед Рождеством тридцатку стоила, – говорит папа.

– А то и больше, – говорит мама.

– Куда ее?

– На балкон.

Мишка разочарован.

– А наряжать?

– Тридцать первого, – говорит мама. – Успеем.

Елку выносят на воздух. А к маме приходит клиент. Мишка и папа закрываются в комнате. Мама усаживает клиента в прихожей. И начинает стричь.

 

Мишкина мама стрижет клиентов дома, по-черному. Стрижет хорошо, а почему это называется “по-черному”, Мишке знать не положено. Клиенты после ее стрижки становятся моложе и красивее. Даже самые некрасивые и самые немолодые. И все ей советуют идти работать в салон. Но мама от их советов отмахивается, говоря, что диплом техноложки в салонах не котируется. Еще она говорит: “Клиенты обязаны быть мною довольны. Иначе сдадут”. И: “Я, – говорит, – как врач на больных, на клиентов не обижаюсь”. Хотя обижается. Клиенты, они же разные бывают. Есть, например, у нее один веселый дядька. На днях пришел, говорит: “Хотите потрясающий анекдот? Бывший дирижер рассказал. Проститутка, – говорит, – вышла замуж за трубача и через неделю опустилась до его уровня”. Мама и папа посмотрели друг на друга и отвернулись. И папа увел Мишку в комнату, наверно, думал, Мишка не знает, что такое проститутка. А мама спросила только: “Стричь, как обычно?”

 

– А почему у них елка раньше, чем у нас? – спрашивает Мишка в комнате.

– Потому что с елкой они свое Рождество празднуют.

– А мы?

– А мы Новый год.

– Почему?

– Так у русских принято.

– А мы русские?

Папа берет в руки свою трубу и смотрит в нее, как в зеркало, и в ней искажается.

– Ты русский на три четверти.

– На сколько?

– На три четверти. Смотри. Тебя родили мы с мамой.

– Вдвоем?

– Нет, родила тебя мама, я только помогал.

– Как помогал?

Папа начинает что-то мямлить, пытаясь доступно объяснить. Но Мишка говорит:

– Что ты меня запутываешь? Ты скажи, что именно ты делал?

Папа сказать не может. Или не хочет. Поэтому говорит:

– Так! Вернемся к нашим баранам. Русский ты на три четверти. Две четверти – мамины, одна – моя.

Мишка не очень понимает, что за четверти такие, папо-мамины. Но на всякий случай спрашивает:

– Это мало?

– Для чего?

– Чтобы быть целым русским.

– Да черт его знает, – смеется папа. – Вас, русских, не разберешь.

 

Мишка вспоминает, как они ездили летом в Россию и ходили на кладбище.

– А почему у бабушки с дедушкой елка стоит и летом тоже? – спрашивает он.

– Потому что она растет, – говорит папа. – Я ее там посадил. Еще до нашего отъезда.

– Зачем? – спрашивает Мишка.

– Не знаю, – говорит папа. – Обычай такой.

– Русский?

– Наверное, русский.

– Как цветы ломать?

– Цветы?

– Ну, помнишь, – говорит Мишка, – ты цветы сломал, перед тем, как на камень их положить. Сказал – русский обычай. Помнишь?

– Да, – говорит папа, – обычай.

И говорит:

– Помню. Конечно, помню.

Жара

Полдень пятницы. Пыль и жара. Старик в тулупе стоит, привалившись к забору. Забор клонится под его напором. Верка крутит на себе хулахуп. Который то и дело срывается с бедер и падает в сухую траву улицы. И бьет по щиколоткам. Верка морщится.

– Ой, б… – шепчет она тихонько, – ой.

Старик провожает хулахуп по ниспадающей взглядом и глубже погружается в тулуп.

– Тьфу ты ей Богу, – говорит он Верке. И забор не выдерживает. И валится.

Верка взвизгивает и, подхватив хулахуп, как штаны, отскакивает. Забор падает на улицу, старик падает на забор.

– Тьфу ты, – говорит старик.

Он поднимается на карачки, трет колено и бедро, постанывает, разгибается.

– Я не виновата, – говорит Верка. – Ты сам упал.

Старик ворчит “сам, сам” и ковыляет в дом. Забор остается лежать. Верка держит хулахуп руками на талии. Весь ее сарафан в пыльных поперечных кругах. Зад оттопырен. С кончика носа капает пот. “Не получается, – думает она. – Ничего у меня не получается”.

 

А старик всходит на крыльцо и плохо думает о сыне – зачем он снял эту дурацкую дачу. Теперь придется забор ремонтировать. Конечно, Верке нужен отдых – последний класс и так далее. И сыну, наверно, здесь лучше. Хотя бы прохладнее. Хотя бы по выходным. Все-таки речка, лес, воздух.

Говорят, что в городе сейчас совсем жить нельзя. А здесь жару перенести легче. Старик здесь и вовсе мерзнет. Руки, ноги, живот – все у него мерзнет. От острой нехватки жизненных сил. Вот, нашел в даче чей-то тулуп и носит. Наверно, хозяйский или забыли прошлые дачники. Соседка говорит: “Дед, я от одного твоего вида в обморок падаю. Вся в поту”. В обморок она падает. Коза драная, принцесса.

Еще прошлым летом старик не мерз. А этим уже мерзнет. Во всяком случае, здесь, на лоне деревенской природы. Правда, дома, в городе, он тоже мерз. Это от места жительства не зависит. Холод копится внутри, несмотря на жару снаружи. И вообще, несмотря ни на что. Он уже сказал сыну:

– Буду умирать, силы кончились.

А сын, конечно, стал на старика орать:

– А Верку, – говорит, – с кем оставить? Я работаю, жена работает. На тебя одна надежда.

“Ну какая может быть надежда на старика? – думает старик. – Смешно”.

Верка берет свой хулахуп и отходит в тень дерева, которое клен. И стоит в тени. Остывает.

– Привет, – подходит к ней местный мордоворот Федор. – Остываешь?

Верка “да, – говорит, – остываю”, а он говорит “жара”.

– Верка! – над забором всплывает голова соседки. – Не разговаривай с Федькой, педофил он. У него и справка есть об освобождении.

– У, сука, – говорит педофил Федька и оставляет Верку в покое, уходит.

“Надо в город подаваться, – думает он, – или в столицу нашей родины. Там простор. А тут не дадут мне житья”.

“Жалко, – думает Верка, – с виду хороший парень, на менеджера похож”. Она прислоняется к бугристому стволу дерева и смотрит сквозь листву на солнце закрытыми глазами. Под веками у нее становится нестерпимо светло. До рези. Верка сжимает веки плотнее, так, что щеки и лоб идут складками – и глазам в темноте этих складок делается приятно.

– Верка! – слышит она и глаза открывает.

Солнце жжет и слепит, пробивая лучами листву.

– Чего?

Верка отделяется от ствола. Идет сквозь пролом в заборе к дому. И опять слышит:

– Верка!

Она заглядывает в дверь.

– Чего?

– Скажи отцу, чтоб на похороны никого не звал – не именины, – говорит старик.

– На какие похороны? – говорит Верка.

– Ты скажи, и все.

– Сам скажи, – говорит Верка и выходит. Опять на улицу, под клен, в тень.

 

– Если никого не звать, – говорит старик сам себе, – никто не увидит меня в мертвом виде, и всем будет казаться, что я живой. Что просто меня нет. Что я на даче.

Он улыбается своей нехитрой мысли, которая греет ему душу. Но не тело. Поэтому на кровать он ложится, не снимая тулупа. Ложится и долго лежит там в дреме. Пытаясь согреться и переживая за Верку, которую здешние трактористы легко могут обидеть. Тем более что и сама она не против быть обиженной – кобыла.

 

Вечером приезжает из города сын. Видит поваленный забор. Тихо матерится. Старик все еще спит. Наверно, ему таки удалось согреться.

Верки нет. Хулахуп стоит, прислоненный к дереву, которое клен. А самой ее нигде не видно. Зато видно поблизости в сумерках соседкино ухо в профиль.

– Верку не видели? – спрашивает сын у соседки.

– Верку твою трактористы в клуб повели под руки. Или в стога.

Сын соседку терпеть не может и спасибо ей не говорит. Он думает, что не идти же ему в клуб, загонять Верку домой: “Скажет, что я ее позорю перед трактористами. Скажет, что она взрослая. Соплячка”. Про стога даже думать не хочется.

Он слоняется по дому, по двору, по улице. Съедает что-то из привезенных с собой продуктов. Остальное засовывает в холодильник. Опять слоняется по дому. Подходит к старику.

– Спишь?

Старик сначала ничего не отвечает, потом перекатывается со спины на бок и говорит:

– Сплю.

Перекатывается обратно и говорит:

– Почти уже вечным сном.

– Опять ты за свое, – злится сын, – надоел.

 

Наконец, приходит Верка. И приносит с собой в дом ароматы, которые и запахами-то назвать грех.

– Где была? – говорит отец.

– А мама не приехала? – говорит Верка.

– Нет.

– Опять в ночную?

– Хамишь, – говорит отец.

– В кино была, – говорит Верка.

– И как это кино называется?

– Не знаю. Оно без начала.

– Про что?

Верка думает.

– Про любовь, тебе неинтересно.

– Слышь, – старик смотрит в потолок. – На похороны не приглашай никого. Хочу отметить свой уход в семейном кругу родных и близких.

Сын и Верка прерывают разбирательство и смотрят на старика.

– Будет тебе в семейном кругу, – говорит сын. – И в теплой дружеской атмосфере полного взаимопонимания.

Один глаз у старика слезится.

– Обещаешь? – слеза скатывается в воротник тулупа.

– А несет от тебя чем? – сын продолжает процесс воспитания Верки.

Верка принюхивается к себе. Поводит носом.

– Чем, чем – ничем.

– Ты мне еще забеременей. На каникулах.

Отец хочет дать Верке подзатыльник, но промахивается.

– Кстати, кто забор завалил? Трактористы?

Верка отступает на безопасное расстояние.

– Какие трактористы. Это дед завалил.

– Придумай что-нибудь умнее.

– Не хочу. Это дед. Дед завалил.

Отец издали замахивается на Верку.

– Ну убей меня, – говорит старик, – за этот забор, – и снова впадает в сон.

 

Сын поворачивается к старику, хочет что-то сказать, но в результате только машет рукой. Мол, да черт с вами со всеми и с вашим забором в частности.

– Иди спать, – говорит он Верке. И она, чтоб не нарываться лишний раз, идет.

Но лечь не успевает, потому что появляется мама. Верка скачет от радости козлом.

– Привет, ты приехала?

– Привет, дай я тебя поцелую, – мама обнимает Верку. – А чем это от тебя несет?

– Трактористами от нее несет, – говорит отец, – трактористами.

– Ничем от меня не несет, – Верка недовольно высвобождается из объятий.

– Чего приехала? – говорит отец.

– Отдохнуть, – говорит мама, – побеседовать.

Верка уходит во вторую комнату и устраивается там на ночлег.

– Умойся, – говорит отец. – И зубы не забудь почистить.

Верка послушно идет к умывальнику и чистит зубы. Сплевывая зеленым.

– И о чем мы будем с тобой беседовать? – слышит она из комнаты.

– А что, совсем не о чем?

Верка с начищенными зубами возвращается из кухни.

И тут в очередной раз просыпается старик. Он сонно ворочает головой. К стене. Затем от стены. Видит сноху. И бурно, как может, ликует.

 

– Вот, семья в полном сборе, – говорит старик. – Можно умирать.

– Умирай! – орет сын. – Давай, умирай, быстро. А то все только пугают.

Старик сжимается, задерживает дыхание, жмурит глаза.

– Не умирается, – говорит он и протяжно выдыхает из себя воздух: – Может, завтра. Или ночью во сне. Хорошо бы во сне.

– Что это с ним? – говорит жена.

– Не видишь, умирать собрался, – орет муж. – В узком кругу семьи.

– Чего ты орешь? – говорит жена. – Не ори.

– Это я ору? – орет муж и выбегает из дому.

И хлопает дверью так, что она закрывается, открывается и опять закрывается. Смотрит по сторонам. Находит взглядом ржавый топор. Выдергивает его из пня. Подбегает к забору. И судорожно начинает ремонт.

В жаре и темноте ночи.

Под звездами.

При луне.

 

Версия для печати