Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2011, 4

Острое чувство субботы

Две истории от первого лица

 

Игорь Сахновский

Игорь Сахновский родился в городе Орске. Автор нескольких книг прозы, переведенных на многие иностранные языки. Лауреат международных и российских литературных премий, включая премию “Бронзовая улитка”, присуждаемую Б. Стругацким. Живет в Екатеринбурге.

 

 

Острое чувство субботы



Две истории от первого лица

 

БОЛЬШАЯ БЕЛАЯ ЖЕНЩИНА

В моей тени можно прятаться от солнца.

Но это в том случае, если перейти мою границу в одностороннем порядке.

У меня сто семьдесят три сантиметра плюс каблуки. Плюс то, что я похожа на бульдозер и меня видно издалека. Ну ладно, каблуки – это всего лишь каблуки. Но если он мне заявит, что любит чулки, колготки и акриловые ногти, то я совсем разочаруюсь в этом мире.

Бывают мужчины такие вежливые, что прямо неудобно. Мне один знакомый говорит: “Люблю кормить маленьких”. Я спрашиваю: “Где здесь маленькие?” На самом деле я выгодная, меня можно вообще не кормить, тогда я года два протяну за счет подкожных запасов.

У меня все большое. Например, большие глаза, и мне нравится наблюдать за людьми. А за мной никто особо не наблюдает, я думаю.

Я хожу в одну скромную, бюджетную парикмахерскую на Вторчермете, вход со стороны улицы Ляпустина. Никак не могу догадаться, кто это был такой. Может быть, директор овощебазы, но с героической биографией.

После парикмахерской я красивая ровно два часа. За это время надо срочно успевать назначить кому-нибудь свидание. Потом уже будет поздно!

А волосы у меня страшно прямые, почти как солома. Их надо просто ровно подстричь – выше плеч. Но весь мой жизненный опыт показывает, что подстригать точно по прямой не умеет никто. И только мастера отдаленных районов иной раз умеют. Потому что через их ножницы проходит целая народная масса.

Довольно поэтично звучит: “мастера отдаленных районов”... Я, вообще, иногда страдаю красноречием.

Так что пойду стричься за 400 рублей, и это будет лучше, чем за 1400. А после парикмахерской вдруг стану звезда пленительного счастья. Только я без зонта, а погода совсем херовая.

Я повесила на сайте знакомств фотографию сразу после парикмахерской, в первые два часа, и там видно мой роскошный причесон.

Но все равно бывает сильно грустно. Евгений мне по телефону говорит: “С какого перепуга ты грустишь? Подойди просто к зеркалу и полюбуйся на себя, какая ты Большая Белая Женщина!”

Было бы на что любоваться. Я, вообще, не очень красотка. У меня ноги некрасивые, 40-й размер. Подъем высоченный. А тут еще ноготь на большом пальце слез – я на него сумку уронила с продуктами. Спрашивается, какой принц западет на такую снежную вершину?.. Бывают в мире утонченные особы с длинными кистями и пыльным взором! И это ни разу не я.

Чувствую, надо мне работу менять, я тут умираю, просто умираю! Целый день сижу над чужими финансами. В прошлый понедельник полдня просидела и отпросилась. А то пришлось бы совсем увольняться. Ушла, куда глаза глядели, в парк.

Утром, перед выходом на работу, хотелось повеситься. В маршрутке читала роман “Колыбель для кошки”, и так стало интересно, что решила дочитать. Зашла в гастроном на второй этаж. Что-то вроде кафетерия, я его называю “самый лучший ресторан”, потому что он открыт с 7.30, там кофе по 10 рублей и ты там на хрен никому не нужен. Пока не дочитала, на работу не пошла. И, конечно, опоздала, услышала от начальницы все, что она обо мне мыслит.

 

Три года назад переписывалась с одним человеком из Интернета. О погоде, об искусстве, ни о чем. А я тогда на Васнецова снимала жилье. И зашла после работы в соседний магазин. Хожу между полок, вижу чей-то пристальный взгляд, и лицо смутно знакомо... На следующий день приходит от него сообщение: “Я тебя видел в хозтоварах. Ты такая МОЩЬ!!!”

Он мне еще потом сказал: “Надеюсь, ты не в Сбербанке работаешь? Потому что я собираюсь эту контору взрывать”. Не знаю, что она ему сделала. Я-то сама в мелком дурацком банке. А этот парень, как Джеймс Бонд, не сообщает, где работает. Я спрашиваю: “Ты, наверно, журналист?” “Не позорь меня, – говорит. – Я журналистов ненавижу, они даже хуже, чем Сбербанк”. Я говорю: “Скоро ты еще возненавидишь больших белых женщин”. “Нет, – говорит, – вряд ли. Это единственные людские существа, которых пока можно любить”.

Мне интересно с мужчинами, которые много видели, их не удивишь неземной красотой. Но для них, бывает, проститься с человеком, я не знаю... как крошку со стола смахнуть!

Сейчас расскажу один случай. Как вспомню, плакать хочется.

В июне того лета у меня было совсем плохое настроение, и я ушла в астрал. Взяла несколько дней отпуска, чтобы тупо сидеть дома и никого не видеть.

А я тогда уже вывесила свое фото с причесоном. Однажды утром выхожу из астрала на сайт знакомств. Там на экране сбоку торчат всякие лидеры. Вижу, мужчина, 47 лет, с объявлением: “Нужна домработница. Очень срочно, не интим!”

Мое одиночество, видимо, в тот момент зашкалило. Я пишу ему, не знаю зачем: “Уберусь у вас дома за умеренную плату”.

Он мне звонит: так и так, домработница ушла в запой, прибраться некому. Я, мол, вечером за тобой заеду.

Ну, поговорили. И я, честно сказать, забыла сразу. Думала: так, пошутили. Кроссовочки надела и вышла погулять. Времени часов 10 вечера, я на стадион поскакала, хотела побегать. Звонок. Злой такой мужик в трубке... Говорю: слушай, я что-то брякнула, не подумав. Какая сейчас уборка? Он рычит: “Да я уже на полдороге!” Ну, села на лавочку, жду.

Подъезжает, весь какой-то не в себе. Открывает багажник, достает курицу, начинает жадно есть. Еще тычет мне в лицо куриной ногой, давай, говорит, поужинаем.

Поел, подобрел. Я ему: нет, товарищ, слишком ты странный, я к тебе в гости боюсь, хоть и большая девочка.

Он чуть не заплакал.

Ну что, помчались к нему. По пути он целый мешок пива купил и винища. Чтобы, говорит, уборка в праздник превратилась. “Сейчас, родная, все оформим!” – и набрал напитков как на свадьбу.

А я еще еду и всю дорогу причитаю: “Тебе со мной не расплатиться!” – и все в таком духе. То есть шучу, а он не понимает.

Захожу в дом... Мама родная! Чуть назад не вышла.

Посуды – до потолка, несколько баков тоже с посудой стоят. Вечеринка явно была неслабая. На полу бумажки, окурки, чего только нет. Видно, что личность творческая, чистотой не заморачивается.

Блин, ну что делать? Я музыку включила погромче – и вперед. К утру все это дело разгребла и бутылку вина заодно выпила.

Он что-нибудь попросит – я сразу же: плюс еще 100 рублей, плюс 200. Смеюсь.

Под утро каких-то бутербродов нарезали, я уханькалась, как Золушка, помылась в чистеньком душе и отключилась.

Когда я трудилась, он пытался меня смешить, наливал вино, даже мешочек с мусором вынес пару раз. Секса не было. Он, может, и случился бы, но только не с уборщицей без задних ног. Уснули, и все.

В обед следующего дня он меня повез в центр. А я без косметики и в спортивном костюме, почти бомжихой выгляжу, страшно неудобно.

Ну вот. Мне выходить, он руку тянет к карману: “Как мне тебя отблагодарить? Ты вчера все прибавляла и прибавляла...” И мне вдруг до того стремно стало. Я говорю: “Да ладно! Все люди практически братья. Мы с тобой повеселились, вина выпили, заодно и убрались. Так что не парься!” – и ушла.

У меня, честно говоря, не было с ним желания встречаться. У него, я думаю, тоже. Ему, наверно, просто неловко было.

Проходит месяц. В пятницу я спускаюсь в метро, собралась домой. Звонок от него, буквально вопль: “Ты самая белая, самая большая белая женщина, самая лучшая, типа, единственная, спаси меня! Ты где?!” Я говорю: “В метро”. – “Мне твоя помощь нужна! Пожалуйста, бери такси и приезжай”. Я говорю: “Если столько же, сколько в прошлый раз, тебе дешевле вызвать профессиональных уборщиков”. “Нет, – говорит, – уборки не будет вообще. Прошу тебя!”

Беру такси, приезжаю. Выскакивает весь в тревоге и поддатый. Смотрит на меня как баран на баранину: “Ты, оказывается, симпатичная!” Я спрашиваю: “Чего хотел?” А он, видишь ли, председатель садового товарищества, и ему послезавтра отчитываться на ревизионной комиссии за год.

Ни одного документа не готово, клавиатурой не владеет. Короче, у парня истерика. Там надо дебит с кредитом подбить, показать, куда членские взносы ушли, план платежей на будущий год и еще всякая хрень. А на руках только чеки да какие-то расписки.

Я хотела отказаться. Но он натурально заплакал.

Могло у меня женское сердце выдержать?? Женское точно не могло.

Спрашиваю: “Почему я, блин? Кто я тебе?” “Ты, – говорит, – большая белая женщина, так выглядишь, будто для тебя нет невозможных вещей”.

Я ненавижу цифры и бухучет, но тут мой экономический диплом и слепая печать пригодились. Он, правда, был весь на нервной почве. Кричал на меня, срывался в истерику – тоже начальничек. Я вставала два раза, чтобы уйти. Говорю: “Какого фига ты орешь? Ты даже не знаешь, как меня зовут”. Нашел себе рабыню Изауру... Инфантил.

Ну и все. Я это осилила за сутки. И уехала. Убежала, можно сказать. Кстати, так и не познакомились. Как мужчина он меня совсем не интересовал. А так, наверно, не самый плохой в мире человек. Он же честно деньги предлагал, вызывал такси до дома, пятое-десятое, полный пансион, только напечатай, родная!..

 

Вот еще был выразительный кадр.

Дяденька, весь холеный и одинокий. Анатолий, 51 год. Подвез меня случайно от банка до супермаркета. Пока вез, я ему призналась, что мне завтра 30 исполняется. Поэтому надо продуктов прикупить.

Ну, я шопинг совершила, с чувством, не торопясь. Сорок минут прошло. Выхожу на улицу – он ждет.

Сидит за рулем, весь в костюме, комик! Говорит: “Зачем тебе ехать домой? Погнали ко мне, отметим твой день рождения”. Честно сказать, мне было фиолетово, куда ехать. Если горячая вода есть, то почему не поехать? У меня трубы вечно чинят, и мыться надо из чайника.

Хотя я сама знаю, что чайник и трубы значения не играют, а значение играет одинокая нервная почва.

Ну что, приехали к нему домой, я в ванну закинулась надолго, отмокла до полной прозрачности. Потом сели за стол, чокнулись, отметили вдвоем. И я в тот вечер осталась у него.

В пятницу он меня зовет на дачу к друзьям. Теплая компания, мужчины и девушки, знакомит со всеми. Одна там, Марианна, глядит на меня с выражением. Я понимаю, что я на этом кастинге не первая и даже не десятая. На следующий день – баня и шашлыки.

Вечером в субботу сидим с девушками, разговорились.

Забегает Марианна: тебя Анатолий зовет – срочно! Он уже наверху спать лег. У него там больная спина.

Пошла наверх. И он вдруг меня, как школьницу, построил. Мол, нечего шататься среди ночи, если твой мужчина уже пошел спать.

Ну, он, понятно, важный босс. Менеджер высокого звена. Я робею, чуть ли не на “вы” называю.

Если, допустим, радио в машине, Киркоров поет, то выключить нельзя. То, что пульт от телевизора мне трогать запрещено, я еще раньше поняла.

После работы приезжаю. Он лежит на диване, снова спина болит. Хотя, наверно, больше сочиняет. Когда надо, вскакивает очень бодро.

Я на кухне воду в чайник наливаю. Ему с дивана видно. Нажимаю помпу на канистре. Он мне кричит:

– Ты чего там наливаешь два часа?

– Чайник.

– Так ты налей кружку себе. Чего столько лить-то?

Я спрашиваю:

– А вдруг я две захочу?

– Слушай, ты! Пока ты со мной общаешься, будешь делать так, как я сказал. Научишься у меня на цыпочках стоять.

Ну, я ему вежливо предлагаю: “Знаете, Толя, не пойти ли вам на х..., например?”

И уехала. Даже перекрестилась.

Он мне сам накануне сказал: “Не могу понять, почему ты со мной возишься?”

А я возилась, потому что он неплохой, потому что одиночка. Думала: может, как-нибудь срастется?.. Но не могу, хоть убей. Скучно.

Последние 15 лет он спит с женщинами за босоножки. Или просто за деньги. А меня все это слабо волнует. То есть деньги мне, конечно, интересны, только если они мои.

 

В общем, кажется, неправильно я кадры выбираю. Не умею вести кадровую политику. Не умею – значит, и не буду. Одна, значит, просижу.

Он мне звонит перед Новым годом, сообщает: “Я нахожусь в магазине “Л`Этуаль”. Даю трубку продавщице. Быстро назови ей все, что тебе надо!”

Я не буду врать, что мне ничего не надо. Наоборот, мне много чего нужно бывает. Но мне вот стремно до ужаса! Говорю: “Девушка, верните, пожалуйста, телефон мужчине”.

 

У меня есть любимая подруга – Люба пятый номер.

Она мне потом сказала: “Не дай бог, ты бы этой лэтуальской продавщице на лишние три тысячи рублей косметики наговорила! Он бы тебя съел, как тогда с водой из канистры”.

Люба пятый номер, когда смеется, держит пальцы под глазами, чтобы не было морщин. Иногда она произносит крылатые мысли. Например, такой афоризм: “Если человек неоднократно ведет себя как мудак, это, скорей всего, объясняется тем, что он мудак”.

Последние месяцы Люба ушла в переписку с итальянцем. Совсем перестала потреблять булки, зато глотает килограммы черники. И вот она сидит длинными вечерами перед компьютером с черными от черники губами и со своим пятым номером. Скоро, боюсь, он будет третий. Скоро я Любу вообще не увижу вследствие отказа от булок. Теряем мы Любу уже несколько месяцев!

Иногда мы с ней говорим о ревности.

У меня был знакомый путешественник по Юго-Восточной Азии. Больше всего он любил Тайвань. А в Таиланде у него завелась тайка. И она его как-то сильно заревновала... Мол, когда ты в России, у тебя там русские любовницы. И он с ней из-за этого навсегда порвал. Говорит: зачем мне в Таиланде русский геморрой? Это он ревность имеет в виду. Получается, что ревность чисто русская заморочка?

 

Иногда мне кажется, что я на людей трачусь намного больше, чем нужно. Но мне, в общем-то, больше некуда тратиться. И я не жалею.

У нас на работе позади меня сидит девушка. Она такая правильная – туши свет. Никогда не опаздывает. Смеется тихонько, в кулачок. У нее высокоразвитое чувство долга, все ее ценят. Она заказывает обеды внизу в столовой на неделю вперед и за две недели планирует посещение кинотеатра.

Сейчас у нее закончится рабочий день, она ждет друга – он ее заберет минут через десять; я даже знаю, какой сериал они будут смотреть. Она будет параллельно вышивать крестиком, у нее действительно красиво получается, мне так никогда не сделать. И в полдесятого она ляжет спать, иначе не выспится.

Но, блин, когда я вижу, как она пять часов подряд крыжит и крыжит, крыжит и крыжит, мне сразу хочется напиться, упасть и умереть.

Я не очень-то умная, неправильная. Если я влюблена, то все – пипец. Мне лучше поскорей уползти в свой сугроб. Чтобы ничего не натворить.

 

Мы сидим на работе – шесть девочек в одной комнате. Все одинокие. Две с детьми. И в обед зашел такой разговор, что мы чего-то ищем и ждем. А эти, которые с детьми, уже не ищут и не ждут. Ну, то есть им нужен человек мужского пола, но скорей как помощник, и все. Желательно приходящий-уходящий. Потому что через два дня совместной жизни человек мужского пола начинает дико раздражать.

Я запомнила, с Анастасией был наглядный пример. У нее двое детей. И она в том году ездила в санаторий. Там познакомилась с мужчиной. Считай, влюбилась. Мужчина глубоко женатый. Пришла из отпуска, вся неземная, собирается устроить ему романтический вечер.

Романтический вечер, если кто не в курсе, состоит из прозрачных чулок, красных свечей и жареных куриц. И мы с ней целую неделю в обеденное время скакали по магазинам в поисках сувенирных свечек. Она меня таскала.

А саму себя как участницу романтического вечера, в чулках и со свечами, я никак не вижу, хоть убей... В общем, деньги на куриц ей пришлось у меня занимать. Потому что она платит ипотеку, плюс детей кормить-обувать.

Тот женатый вечером приходит, чулки и все такое.

Потом второй раз приходит. А потом он третий раз пришел – и она его просто выгнала.

Спрашиваю: “Настя, а что случилось-то, почему?” – “Да потому что толку от него нет. И денег у меня тоже нет, курятину каждый раз покупать”.

Вряд ли она, конечно, рассчитывала на материальную помощь. Но хотя бы курицу он мог сам принести?

Вот и вся личная жизнь.

Зато моя личная жизнь, к сожалению, остросюжетная.

У меня был приятель Сережа, адвокат и алкаш. Внешность как у Семен Семеныча из “Бриллиантовой руки”, и кепка точно такая же.

Звонит как-то раз, приглашает встретиться. Договорились в летнем кафе, возле казино.

Я заехала домой, чтобы переодеться. Смотрю свое белье: чистых трусов нет, все выброшено в стирку. Пришлось надеть джинсы на голое тело. Это я по секрету говорю, а то неудобно.

Сидим в кафе. Он пьет вино, я – кофе, разговариваем. Он так заметно веселеет. Приглашает ехать к нему, продолжить.

Я думаю: скоро его развезет и куда я с ним, пьяным? Ну, и всячески отнекиваюсь.

И вдруг он говорит: “А знаешь, что у меня дома есть? У меня дома есть трусы!!”

Странное заявление. Я так потрогала тихонько спину: вроде задница не виднеется. Короче говоря, заинтриговал меня этим обстоятельством: как он мог догадаться, что я без них?

Мы поймали машину и поехали на Комсомольскую. А там оказалось, что ему друг отдал коробки с женскими трусами, потому что жена друга этим бизнесом расхотела заниматься. И он их раздает всем подряд.

С Комсомольской я ушла только утром, очень сильно влюбленная. Даже не ожидала такого от “бриллиантовой руки”.

Любила я его ровно полгода. Потом, наконец, заставила себя понять, что сам он-то ни фига не влюбленный! Да еще нечаянно подслушала, как он друзьям на кухне жаловался: “Видно, судьба моя такая, толстеньких трахать”. Такая печаль, дескать. Друзья, конечно, поржали.

Мне так было больно. Хотя я потом с ними сидела, смеялась.

Короче, уползла к себе в сугроб.

 

В субботу я уронила арбуз на клавиатуру и пошла во фруктовый киоск за новым арбузом. На обратном пути застряла в кафе, потому что там пусто было, читала роман “Зима тревоги нашей”.

И как раз посередине этой “тревоги” звонит мой “бриллиантовый” алкаш и очень просит приехать. Ну, прямо слышно по голосу: плохо человеку.

Примчалась (думаю: в последний раз). Лежит на смертном одре. Буквально последняя весна Некрасова. На столе пустые бутылки от водки и коньяка. Я села, задаю наводящие вопросы... Интервьюер во мне пропадает. Адвокат только мычит и страдает.

Вдруг звонок в дверь. Открываю: стоят четыре девицы.

Выяснилось: он, пока меня ждал, зачем-то заказал проституток...

Блин. Вот скажи после этого, что у Любы пятый номер афоризмы неправильные!

Девицы заходят в квартиру таким манером, как будто подписи в защиту архитектуры собирают. Реально красивые, ухоженные, четыре штуки – на выбор. В том числе две блондинки. Одна, правда, была в юбке-поясе. Я говорю: “Спасибо вам, девушки, за ваш нечеловеческий труд! Но клиент занемог и лежит без сил”.

Кое-как ушли.

Сережа, адвокат хренов, уже весь трясется перед гибелью, смотрит умоляюще. Последняя весна в разгаре. Я говорю сурово: “Подсудимый! Ваше последнее желание!” Вместо последнего желания показывает пальцем на пустую бутылку: мол, принеси еще, а?

Времени скоро двенадцать ночи. Я говорю: “Фиг тебе, а не коньяк! За пивом, ладно, схожу”. Он хрипит: “Побольше!..”

Спустилась в гастроном – там до двенадцати.

Успела. Стою на кассе с пивом. За мной в очереди мужчина, весь такой из себя смуглый мачо.

И этот мачо, глядя сначала на мою корзину, потом на меня, говорит:

– Как много пива... И как много лишнего веса!

И кассирша тут же. Подло так хмыкает.

Ну, я молчу. Только повернулась к нему и улыбнулась, как могла, всем своим декольте. А сама, конечно, в ступоре, и на душе противно.

Хорошо, думаю, сейчас будет реабилитация!

Подхожу к терминалу, где кладут деньги на телефон. Плачу за телефон, а чек оставляю. Там же мой номер.

Знаю точно: сейчас позвонит.

Иду назад к своему Некрасову, он уже передумал умирать. Крашусь по-быстрому. Жду.

Звонит, конечно. Куда он денется? Мачо-фигачо.

– И куда же вы, леди, исчезли? Я за вами! Вас нигде! Где ваша резиденция? Не могли бы сойти вниз?

Спускаюсь прогулочным шагом, гляжу с надменным удивлением: кто это, вообще? зачем приперся? Он сразу начинает козырять: инструктор, выступающий спортсмен, ага, культурист. Тренер в “Королевстве фитнеса”. Пошлое название, сразу вижу.

– Поедемте, – говорит, – со мной завтра на презентацию?

– Некогда мне с вами презентовать, я на дачу собираюсь.

– Тогда, – говорит, – я сам не поеду, а вас на дачу отвезу.

Уже совсем откровенно спрашиваю: “Чего тебе надо? Я вроде бы не твой формат, столько лишнего веса!” А он: “Ты что! Был бы человек, а красивое тело я сам сделаю. Хочешь, я тебя потренирую?”

– Иди, – говорю, – делай чье-нибудь другое тело. А я еще посмотрю на твое поведение.

Нет, он, конечно, мачо, загорелый весь. А мне-то что?

Сижу потом на работе, звонит: “Еду за тобой! Есть уникальный план! Сначала мы к тебе едем отдыхать, а потом – тренироваться”.

Я говорю: “Отдыхать ко мне мы с тобой вряд ли поедем. А вот тренироваться тоже вряд ли”.

И тут он заявляет: “Дура ты. Мне богатые девушки за секс деньги предлагают, лишь бы с ними поспал. А ты за так не хочешь, дура последняя!”

После этого, правда, еще звонил – уже звал просто в кино. Прислал мне фотографию своей голой спины. Готовился к соревнованиям и нашел на спине какой-то жир. И не стремно ему было спину мне присылать?

Хотя зря я собой любуюсь. Чем тут любоваться? Я, может, даже низко себя вела.

Люба пятый номер говорит: “Ничего низкого с твоей стороны. Это с его стороны низко было так знакомиться с девушкой!”

А он же спортсмен, возит с собой банки с едой. Жира нет, углеводов нет, ест по часам. А встречные девушки должны служить доказательством его успеха.

 

И что у нас теперь есть на горизонте? Ничего нету. И лето уходит.

Насчет сезонов могу сказать: я не люблю осень, зиму и весну.

А сейчас вот чувствую, лето умирает. Хожу, реву. Мысленно, конечно.

Ночью пошла полюбоваться на тот сайт с причесоном, как на разбитое корыто. Есть хоть кто-нибудь живой, с углеводами?

Ну, и что я вижу. Анкета, без фотографии.

Евгений, 44 года. Знак зодиака – Водолей.

О себе. Кажется, неплохой собеседник.

Познакомлюсь с девушкой в возрасте 20-60 лет.

Кого я хочу найти: собутыльника и друга.

Не женат, детей нет.

 

Ладно, собутыльник так собутыльник.

Начали разговаривать. Как-то внезапно договорились, что пособутыльничаем. Не сегодня, а завтра, например, или в выходные.

Он спрашивает: “Что пить будем?” Говорю: “Я не гурман”. Он отвечает: “А я гурман. Но пока, извини, поработаю”.

– Что за ночная работа? – не могла не спросить.

– Ну, как тебе сказать. Проект один срочный сочиняю.

– Про что?

– В двух словах, про цветной воздух.

– Может, ты воздухоплаватель?

– Нет, я дизайнер.

Ох, мама родная, думаю.

 

В пятницу спрашивает: какие планы на вечер? А я только приехала, чего-то жарю на плите.

– Приятного аппетита, – говорит. – А может, потом по стаканчику? Я заеду. У меня хороший погреб.

– Какой еще погреб?

– Винный.

– Может, ты маньяк? – спрашиваю. – На женщин нападаешь? А то я крепкая девочка, могу и сама при желании напасть. Сознавайся, в погребе удушал кого-нибудь?

– Нет, у меня там только вино дорогое.

 

Приезжает, смотрит на меня. И тут я понимаю, что, наконец-то, снова пропала.

Особые приметы: старые глаза и молодое лицо, очень четкие губы. Не скажу, что он мне сразу сильно понравился. Сразу мне никто... Но чувствую, что – может.

Едем мы к нему. Лучше бы не ездили. Дом – белая горячка одинокого миллионера, фантазии братьев Гримм. И так мне печально стало! Знаю заранее, что мне лучше не вглядываться. Печально из-за того, что я с такими гражданами чувствую себя неполноценной. Ну, то есть у них своя свадьба, а я – сама себе звезда.

Мы, конечно, спустились в этот погреб, там вино понатыкано в стенки. Он спрашивает, с чего начнем: “Романи-Конти” или “Перрье-Жуэ”? Я говорю:

– Не выеживайся, пожалуйста! Бери любое.

Ходили мы в погреб несколько раз. Потом лень стало спускаться, начали доставать из шкафа.

А у него в комнате, рядом с кухней, огромная круглая кровать, типа степь да степь кругом, но на четыре сектора поделена. Я в жизни таких больших кроватей не видела. Сидим в отдаленных секторах, дегустируем бутылки.

Возле камина полупрозрачные камни – как будто непроизвольно растут. Спрашиваю: кто эту суеторию придумал? Сам, говорит. Еще какую-то премию получил.

Просыпаюсь ночью на той же кровати, в своем секторе, вся в одежде, как была... Красотка! Ноги на полу, прически нет. Короче говоря, произвожу обратное впечатление.

Озираюсь, он где-то вдалеке залег, на другом конце степи. Тоже просыпается. “Пойдем сюда”, – говорит. Кое-как дошла, уснули.

Ну, разделись, правда, частично. Утром просыпаемся в обнимку, ничего не поняли, смутились.

Я умылась, взяла бутылку вина и пошла на крышу. Там площадка с плетеными креслами и чей-то старинный корабль стоит.

Оттуда, прямо с крыши, звоню Любе пятый номер. Говорю: “Люба, я дура дурацкая, мне раз в пятилетку мужчина понравился, а я опять веду себя неприглядно!”

Посмотрела еще на утренний город, выпила вина, уронила бокал, пока спускалась.

Он с утра жарил креветки и зеленую лапшу варил.

Плохо мне было, неудобно. Ну не могу я с такими людьми общаться. Мне кажется, я из другого измерения.

В общем, довез он меня до дома, и все.

Я мысленно попрощалась навеки, налила себе чаю, набрала фамилию в “Яндексе” и тихонько охренела.

“Миланский триумф”, какие-то обложки сверкают, Дино де Лаурентис обнимает за плечи, рядом дама, вылитая Моника Белуччи. Рядом Филипп Старк говорит “экселент” и “сплендид”.

Ну, ясно. Еще раз попрощалась.

 

Назавтра снова звонит:

– Слушай. А почему ты сказала, что мы с тобой больше не увидимся?

Я даже не помню, что произносила такие слова.

– А почему ты спрашиваешь?

– Да мне тут скоро предстоит хирургическое вмешательство...

– Опасное что-то?

– Ну, такое вмешательство, что я после него – или пан, или пропан.

(В Интернете потом глянула: пропан, пишут, огнеопасный газ. Взрывается, и все такое. Чуть не заплакала.)

– Вот я и подумал: либо ты меня хоронишь, либо совсем не интересую тебя как мужчина.

– Мне, – говорю, – немножко стыдно признаться. Но ты меня именно что интересуешь как мужчина. Даже если ты половой маньяк. Но твой светлый знаменитый образ, твой погреб и твоя круговая кровать с секторами портят все это дело напрочь.

– Спасибо, конечно, за такие слова. Я бы тебя сейчас хотел погладить по лицу и по губам.

– Знаешь, если кому-то и хочется меня погладить по лицу и по губам, то это только по телефону. А в реале все очень сомнительно.

– Ты меня плохо знаешь, – говорит. – Когда у меня такое желание появляется, то без разницы, в реале или в виртуале, но я хочу этого непременно.

– Ладно, все. Закрыли тему. Я раньше переживала: с чего это я такая одинокая? А потом поняла, это абсолютно всех касается. У мужчин разве не так?

– Да мужчине об этом некогда думать. Он в систему влезает, как шпунтик, и вертится, пока не сломают. То рабочий муравей, то клерк, то мудак политический. В крайнем случае, волк-одиночка.

– Я, скорей всего, тоже клерк.

– Ты женщина, да еще какая.

– У тебя, наверно, все дамы утонченные, с длинными кистями и пыльным взором, и ноги у них узкие. А у меня такого нет, и подъем огромный. Еще вот ноготь на большом пальце слез.

– Не горюй, девочка, он у тебя вырастет уже к зиме!

– Ну да, да. Я не горюю, я как есть... А ты знаменитость, цветной воздух, типа.

– Лучше бы я был завотделом в банке, да?

– Не-не! Боже упаси. Тогда лучше сторожем или таксистом... У меня, кстати, руки и ноги тяжелые. Как ты терпел мои обнимания во сне?

– Сам не знаю, чуть не погиб.

– Я даже не знаю, как с тобой женщины целуются. Они же стесняются, по-любому! Или они тебя насилуют.

Тут после разговора мне в голову пришло, что я вообще его не представляю в этом процессе.

 

Дома сижу, опять жду звонка. На сайт выйти не могу.

Я, когда арбуз уронила на клавиатуру, наверно, какой-то файл удалила. После этого связь падает, почта не идет, и как тут влюбляться??

 

Люба пятый номер меня спрашивает, по какому принципу я выбираю людей. Вхожу в задумчивость. Могу только сказать: мне нравятся свободные. Которые сами для себя решают, как жить, и живут.

Но я вот что не пойму: откуда в людях такая жалкость? У каждого буквально, пусть он уже сто пятьдесят тысяч миллионов раз Дино де Лаурентис, все равно – страх и жалкость.

Обращаюсь к Любе с тупым вопросом: скажи, мы ведь раньше все кем-то были? У Любы голова ясная. Раньше, говорит, мы все были детьми.

Да, это я еще помню. Как я претендовала на вакансию снежинки.

Когда мои родители поженились, им дали временное жилье с туалетом на улице. В этом временном жилье я прожила 12 лет, потому что советская власть сменилась, и оно стало постоянным.

Мне-то было нормально, а вот моей маме с двумя детьми, с водой из колонки и общим туалетом на улице, наверно, было не очень.

Я ходила в детсад, там на Новый год нужны наряды: все девочки – снежинки! Это же главное счастье.

Матери некогда, она ругается на меня: “Придумали всякую херню, какие-то наряды!..” Ну, пришивала, конечно, к платью мишуру снизу, прямо накануне, поздно вечером – я к тому времени уже вся исстрадаюсь.

Отец делал мне корону, тоже почти ночью. У нас были пластинки маленькие, они лежали в папке, а на ней снежинка нарисована. Он эту снежинку как-то обводил, переносил на картон, фольгой обклеивал – и елочные колотые игрушки сверху, чтобы гламурно блестело.

И резинку от трусов – чтобы держалось.

Ну вот. Близится Новый год, завтра утренник. Все девочки в садике уже обсудили, кто кем будет и что кому шьют.

Прихожу домой, отец телевизор смотрит. Я хожу вокруг него: мол, давай уже корону-то делай!

Он отмахивается: “Да сделаю, успею”.

А время поджимает, уже темно, зима ведь, мне спать вроде как надо. Он говорит: “Всё! Сейчас делать начинаю” – и ватман достает.

Я поверила и ушла спать.

Наутро встаю... Пипец. Вместо короны – шляпа мухомора.

Ему, видно, лень было заморачиваться, он по-быстрому вырезал круг и свернул в конус.

Ну и все. Я была мухомором среди снежинок.

Это сейчас – чем больше выпендришься, тем лучше. А тогда??. Я была толстая. Меня даже не взяли показывать гостям аэробику.

Тут у нас день рождения начальницы случился, и меня заставили выпить полбутылки шампанского. В этот момент звонит моя дизайнерская звезда. Спрашиваю:

– Когда у тебя будет вмешательство “пан или пропан”?

– Уже через четыре дня. Скажи мне что-нибудь радикальное!

– В каком смысле? Что-то страшное?

– Хорошо, давай страшное.

Подумала и говорю – под влиянием шампанского:

– Я тебя изнасилую.

Он подумал и говорит:

– Симпатичная мысль, творческая.

– Радикально получилось?

– Да, мне понравилось. Как только оклемаюсь после хирургии, сразу позову тебя встречаться.

– Ну все, заметано. Я по такому случаю накрашусь, так и быть.

Еще минут пять поговорили о положении в мире. Прощаемся.

– Ну ладно, – говорю, – береги себя там! Мне все-таки еще тебя насиловать предстоит.

– Ради этого постараюсь.

 

Я потом полчаса в зеркале себя разглядывала, невзирая ни на кого. Тоже еще снежинка.

 

ЦВЕТНОЙ ВОЗДУХ

Я позвонил ей за четыре дня до своей смерти, потому что, оказалось, больше некому позвонить. Она была слегка пьяная, поздравляли кого-то на работе, и разговаривала смелее, чем в тот вечер, когда осталась у меня ночевать.

Звонил-то я с одной целью – попрощаться, и все.

Но она вдруг захотела условиться о каком-то любовном будущем, пообещала в честь меня накраситься и прямо даже изнасиловать. Ну, я говорю, согласен быть потерпевшим.

А что я мог ответить? Не приглашать же ее пить компот на моих поминках.

 

Собственно, я уже давно заметил, как на некоторых отдельно взятых лицах появляется черта обреченности. Еще месяц, еще неделю назад ее точно не было, а потом – раз, и видишь эту ужасающую окончательность. Независимо от возраста. Конец фильма осознаешь до того, как поплывут заключительные титры, белые на черном.

Но вот заглянуть в зеркало, чтобы оценить свое лицо с этой же точки зрения, насчет близости к финалу, я догадался только недавно, в апреле, после свидания с врачихой, которая меня сразила своей надменностью.

Она сидела за столиком, похожим на туалетный, поджимала круглые ноги в нейлоновой сеточке и разглядывала квитанцию об оплате ее бесценных консультационных услуг. Плательщика и подателя квитанции, который вздумал тут бубнить о том, “что беспокоит”, то есть меня, даже не удостоила взглядом. Зато раза два извилисто передернула бедрами и плечами, как будто подтянула тесную сбрую или портупею, наспех упрятанную под халат.

О том, что я должен лечь на операцию, она сказала таким тоном, словно известила дырявое мусорное ведро, что ему предстоит быть опорожненным. Или, возможно, остаться на помойке вместе с содержимым. Тут уж как повезет.

Я еще имел глупость поинтересоваться: чего ожидать в случае удачной операции? На что надеяться-то?

Она так возмутилась, что, наконец, вскинула на меня глаза, полупрозрачные, как холодец: “А вы чего хотели, мужчина?!.” – и снова трепетно так поддернула сбрую под халатом. Дескать, что за нескромный запрос, постыдились бы! Да, я понимаю. Клиенту морга лучше помолчать в тряпочку.

Мне захотелось разбить в щепки этот бл…ский туалетный столик, но я воздержался. Будем считать, пациент сам напрашивается на презрение, когда заискивает перед врачом. Взрослые достойные люди, очутившись в медкабинете, как-то мгновенно скисают, превращаются в покорных овец. На них тяжело и неприятно смотреть.

Поэтому не стал я столики сокрушать, а молча пошел на воздух.

Когда в апреле на обочине тротуара плавятся под солнцем остатки снега, они горят ослепительнее, чем свежий сугроб. Меня всю сознательную жизнь больше любых цветов привлекал белый. И мой самый удачный проект, который громче всего хвалили и награждали, назывался “Белое на белом”. Но сейчас меня гораздо сильней интересует цветной воздух.

Так вот, уйдя от врачихи, я мысленно еще немного проплевался в сторону портупей и чулок в сеточку, доделал одну срочную работу и спустя полторы недели поехал в правильный медицинский центр на обследование. Там с утра тихая очередь томится в кожаных креслах с общим выражением на лицах: “Участь моя решена”. Деликатный женский голос приглашает тебя по имени-отчеству пройти в очередной кабинет. На меня таких кабинетов понадобилось четыре. И в каждом из них разные спокойные ребята одинаково твердо и сочувственно мне сказали: да, операция нужна, чем скорее, тем лучше. Внятно и по-честному.

Только вот в паузе между третьим и четвертым кабинетами случилась неприятная засада.

Со мной вдруг разоткровенничалась одна красивая особа из соседнего кресла, по виду советская фотомодель на пенсии. Ей не терпелось поведать о своем муже, кажется, уже покойном, которому делали точно такую же операцию. Он, конечно, был сильный и мужественный человек – генеральный конструктор пивзавода! Хотя, конечно, хронический гипертоник. А хирурги здесь, конечно, самые лучшие в городе. Но перед началом операции анестезиолог делает укол в глазное яблоко. Это, конечно, бывает очень больно. А у хронического гипертоника в момент укола в глаз, конечно, может случиться скачок давления. А скачок давления во время такой операции, конечно, грозит кровоизлиянием, если не в глаз, то в мозг.

Когда она четвертый или пятый раз упомянула укол в глазное яблоко, я заметил, что мое неслабое воображение потихоньку сползает на грань обморока. Если вообще возможен обморок воображения.

Потом меня позвали в последний кабинет, и я так и не услышал, что произошло с генеральным конструктором пивзавода. Хотя я не отказался бы узнать, например, отчего он умер. Как-никак мой товарищ по несчастью. Но больше его прекрасную вдову я ни разу не встречал.

В четвертом кабинете мне назначили экзекуцию на конец мая, и я поехал домой. Дома я разделся догола, мысленно поставил будильник на бесконечность и лег спать. Я так делаю, когда хочу отвернуться от всего белого света и поглубже уткнуться в себя.

Проснулся уже в сумерках, смертельно голодный, поэтому оделся, умылся и пошел в магазин. Вокруг моего дома все магазины дорогие, но парфозные. Там можно купить мангостаны или мраморную говядину, но пахнет попкорном и тухлой рыбой. А на углу соседнего квартала есть маленький хороший гастроном, который держат татары. Продукты у них обыкновенные, зато обслуживают так, что хочется остаться и жить. Прямо возле прилавка.

На крыльце татарского гастронома сидела Надежда Викторовна, синюшная и грустная. Она ужинала. Возле нее на ступеньках стояли картонный стаканчик из-под кофе, бутылка “Аква Минерале” и пластиковая тарелка с корейской морковью. Выглядела Надежда Викторовна гораздо хуже, чем зимой. Зимой она еще красила губы и кокетничала с местными алкоголиками. А тут совсем посинела и опухла.

Я сел рядом на ступеньку и пожелал Надежде Викторовне приятного аппетита. Она поглядела на меня почти со страхом. Было видно, что она готова обороняться, чтобы не прогнали, но пока не знает – как.

Покупатели старательно обходили нашу ступеньку.

Наконец Надежда Викторовна придумала веский аргумент защиты и объявила во всеуслышание:

– За мной сейчас машина придет!

И даже не суть важно, что за машина имелась в виду: милицейский “уазик”, такси или, допустим, свадебный лимузин. Все равно прозвучало круто. Я легко представил, как через весь город, возможно, с мигалкой и сиреной, летит специальное авто за Надеждой Викторовной, пока она не торопясь доедает свою корейскую морковь. И не дай бог, какой-нибудь ублюдок заподозрит, будто Надежда Викторовна никому в мире на хрен не нужна! За ней сейчас машина придет.

Лет шесть назад я был в гостях у одного приятеля, чью фамилию я называть не буду. Потому что упоминать его фамилию равносильно бесстыдной похвальбе. Приятель купил дом на Ривьере и чистосердечно, с удовольствием приглашал к себе. Я позвонил ему по дороге из аэропорта, и он сказал: “Приезжай немедленно! У меня здесь такой гость!..”

Когда я зашел в гостиную, примыкающую к внутреннему садику, там сидел Ив Сен-Лоран собственной персоной. Вид у него был больной и усталый. На столе перед ним стояли крошечная кофейная чашка и бокал с минеральной водой. Хозяин дома познакомил нас и буквально на минуту оставил наедине.

Я молчал. Молчать было невежливо, но дежурные замечания о погоде-природе мне кажутся и вовсе бездарной насмешкой.

Знаменитый кутюрье, видимо, тоже почувствовал неловкость, он сделал неопределенное движение рукой в сторону выхода и сказал по-английски:

– За мной сейчас машина придет.

Не знаю, зачем он это сообщил. Может, просто давал понять, что скоро освободит нас от своего сиятельного присутствия. И куда, в таком случае, девался автомобиль, который его сюда привез?

Этот случай мне вспомнился только потому, что наша районная бродяжка Надежда Викторовна абсолютно безошибочно срифмовала себя с мировой знаменитостью, почти не отличишь. Правда, у Надежды Викторовны, я заметил, гораздо сильнее понты, чем у Ива Сен-Лорана. Из-за этих понтов я, например, больше не решаюсь предлагать ей денег (уже пробовал), поскольку могу быть сразу послан в зад или за вином. Тогда, скорей всего, я тоже захочу ее послать.

На обратном пути из магазина меня еще догнала мысль, что я мог позвать Надежду Викторовну к себе домой и дать ей возможность вымыться в ванне. Но я догадывался, что одной помывкой история не ограничится, мне придется иметь в виду или даже курировать дальнейшую участь Надежды Викторовны. А момент таков, что мне пора бы уже собственную участь поиметь в виду.

Что касается понтов, то придется сказать откровенно. Если бы мои понты светились, я был бы вылитый ангел. А раз они еще не светятся, то с какой стати я буду их выпячивать, как хоругви, или подсовывать каждому встречному, как рекламный буклет?

Я шел по улице, смотрел на этот чудесный май и внятно подозревал, что он у меня последний.

 

Дома я решил приготовить ужин из продуктов, которых сто лет себе не позволял по причине их сугубой вредности. Ужин, прямо скажем, удался. Лучше всего у меня получились поджаренные беляши Теряевского мясокомбината и крабовые чипсы из Республики Вьетнам. Считается, что 100 грамм красного вина – вообще одна чистая польза. Поэтому я причинил себе эту пользу шесть раз.

А назавтра я позвонил в тот правильный медицинский центр, чтобы перенести операцию на конец августа. Девушка в трубке задумчиво поцокала по клавиатуре и назначила мне на 27-е число. Таким простым способом я прибавил себе еще лето.

 

В июне меня настиг по мобильному телефону олигарх Федюша. С точки зрения любого нормального дизайнера, живущего на трудных вольных хлебах, Федюша не клиент, а мечта. При своей сыроватой картофельной внешности изнутри он, судя по всему, нежный и трепетный, как девушка. Грязное слово от него редко услышишь – все больше о прекрасном и вечном. Сделав очередной нескромный интерьер для Федюши, можно купить себе скромную новую квартиру. Позавчерашний коммунист, владелец заводов, газет, теплоходов и карманного банка среднего калибра, Федюша очень своевременно вступил в партию “Единственно Правильная Отчизна”, где ему доверили пост второго заместителя председателя политсовета. Правда, когда на последних выборах партия собрала 113 процентов голосов вместо запланированных 130 процентов, Федюшу со всей строгостью и укоризной подвинули на место третьего заместителя. И он это унижение стерпел, хотя по-прежнему был в состоянии купить с потрохами весь политсовет.

Где-то с месяц назад Федюша сам нашел мой номер телефона, сразу перешел на “ты” и предложил, как он выразился, оформить ему жилплощадь, состоящую не то из девяти, не то из одиннадцати комнат. Я спросил: за что именно мне такая честь?

– Так ты же у нас живая легенда. Про тебя даже Степан Владимирович знает!

Я не стал спрашивать, кто такой Степан Владимирович. Уж как-нибудь обойдусь без этого знания.

 

В тот раз Федюша позвал меня в ресторан “Троекуровъ” и первым делом выложил на стол кожаную папку с золотым тиснением, похожую на дембельский альбом. Мне предлагалось оценить по достоинству пачку цветастых коллажей, слепленных кем-то очень старательным под Федюшину диктовку. Это была провинциальная мечта о высоком дворцовом стиле: винегрет из ампира и рококо. Фигуристые буфеты с росписями, комоды на львиных лапах, нашлепки из бронзы. На кухне и в ванной крупноформатная плитка от Версаче с головой Медузы Горгоны – и на стенах, и на полу. Лакированные бараньи рога, завитушки. И жирная-прежирная позолота на всем, включая сантехнику... Одним словом, я оценил.

Я сказал: “Чудовищно красиво” – и посмотрел на часы.

Федюша как-то сразу наморщился: “Пренебрегаешь?”

– Да нет, – говорю, – как можно. Грандиозный проект. Но я-то здесь при чем? Все уже придумано без меня. Мне совесть не позволит запятнать своей подписью такой, не побоюсь этого слова, Версаль.

– А ты что думаешь, я не могу понять? Могу! Я тоже не зверь какой-нибудь! Воля художника, самовыражение и все такое... Но у меня для тебя будет специальный заказ. Очень специальный! Так сказать, на десерт.

В этот момент официант принес водку и блинчики с икрой.

Федюша выпил две рюмки подряд и заговорил с полным ртом:

– Вот ты говоришь, духовность...

Слово “духовность” я не произносил никогда. И “самовыражение” – тоже. Мне легче пойти в ванную и повеситься, чем произносить такие слова. Я даже могу дать совет: если человек толкует тебе о самовыражении, духовности и о народных чаяниях – бойся, как бы он тебя не обокрал. По крайней мере, добра от него не жди.

Я дослушал инновационную Федюшину мысль о том, что девушки за духовность не отдаются. Им голову сносят кураж, сила и блестящие бирюльки. На мой вопрос, много ли в его бизнесе куража, Федюша с грустной прямотой ответил: “Не много. Но всегда есть крутой выбор”. – “Какой, например?” – “Например, заплатить или застрелить. Грубо говоря, но мягко выражаясь”.

Уговорив кроличью ногу в сливочном соусе, пельмени из оленины и грейпфрутовое желе, Федюша вернулся мыслями к своему очень специальному заказу.

Вот что мне было сообщено. Спальная комната в его доме должна иметь прихожую, или “предбанник”, или что-то вроде приемной – как перед важным кабинетом. Чтобы, значит, там создавалось настроение для будущего ночного таинства. Атмосфера в этом предбаннике должна быть возвышенной и очень волнительной.

Чувствовалось, если это и бред, то любовно выношенный и ради предбанника своей мечты Федюша не пожалеет ничего и никого. На прощанье он сказал почти с угрозой, что верит в мою гениальность и будет ждать уникальных идей.

Я обещал подумать, сглотнул вторую порцию двойного эспрессо и уехал домой, где немедленно забыл о Федюшиных изысках. И вот теперь, спустя месяц, он достал меня по телефону в самый неподходящий момент.

За шесть минут до этого я чуть не отхватил себе мочку одним неловким движением опасной бритвы. Ухо вроде осталось на месте, но крови хватило бы на два триллера. В кастрюльке на кухне варилось яйцо в мешочек, подпрыгивая в такт кипению и словно дразнясь невозможностью уследить за его растущей крутизной. Поверх зеркала с моей недобритой окровавленной образиной голубел клейкий листочек для заметок, где я записал дату августовской операции. И надо всем этим безобразием телефонная трубка исполняла арию Федюши о том, что блестящий, “конгениальный” проект уже должен быть готов и не сегодня завтра показан клиенту.

“Да, – говорил я отчаянно честным голосом и притискивал горячий ватный снежок к помертвевшей скуле, – да, не сегодня завтра!” Не знаю, зачем я себя так вел. Чего ради люди сами с головой лезут в ловушку и до такой степени уродуют себя? Наверно, по инерции жизни.

 

Я выбросил подгоревшее яйцо, лег на спину, закрыл глаза и вообразил комнату без стен – бесконечно просторную и темную, как космос.

Через два с половиной часа Федюша с недоверием спросил, как это можно технически устроить. Технически хотя бы так: зашиваем стены и потолок в гладкую бархатную ткань черного цвета, которая проглотит все лучи и блики, а сама будет практически невидима. Два точечных источника света нацеливаем на центр комнаты. И посреди этого “космоса” ставим доисторическую фигуру: первобытную каменную бабу, наподобие Венеры из Виллендорфа. И больше ничего.

Здесь Федюша заметно оживился и начал допытываться, как выглядит первобытная Венера и насколько она хороша собой. Даже уточнил, имеются ли у нее сиськи-письки и прочие половые признаки. Меня слегка мутило от разговора, но я по возможности твердо ответил, что признаки имеются. Там, в сущности, больше ничего и нет, кроме половых признаков, она только из них и состоит. Но насчет “хороша собой” лучше вообще забыть: скорее страшна собой, как и подобает языческому идолу.

Федюша настолько воодушевился, что в тот же вечер позвонил мне снова, чтобы выяснить размеры статуи. Я ответил, что размер мы выберем сами, когда будем заказывать копию. “Никаких копий! – сказал строгий Федюша. – Только настоящую, в полный рост!” И, несмотря на то, что я деликатно промолчал, он тут же конвертировал свои намерения в твердую валюту: “Ну, сколько она там может стоить, триста-четыреста тысяч евро? А мы что, не знаем цену искусства? Знаем. Даже если и шестьсот! Как говорится, торг уместен...”

 

По утрам я чувствовал себя чем-то вроде подбитого линкора. Только не знал, где пробоина.

Раньше я пробуждался со счастливым и свежим, как холодное яблоко, ощущением: все еще будет. А теперь это ощущение начисто пропало. Впервые за долгое время я не встал сразу с постели, а застрял под одеялом и включил телевизор. Правда, убрал звук.

На канале Animal Planet обезьяний младенчик терзал сосок своей терпеливой мамаши, таращился в разные стороны, и в его ошеломленных глазках читался неотложный, можно сказать, решающий вопрос: “Зачем я сюда попал? Зачем это все? Ради какого фига?!”

Если честно, я бы и сам хотел услышать ответ. Я бы даже добавил звук. Но Animal Planet уже отвлекся на каких-то щекастых беспонтовых хомяков. В другое время я бы, может, их пожалел: они так старательно суетятся, а живут так недолго. Но тут я вспомнил, что при сегодняшнем раскладе любое из этих существ запросто меня переживет: они еще будут видеть и дышать, а я – уже нет.

Телезрительское возлежание довольно скоро надоело. Я почистил зубы и встал под душ. Мне нужно было понять, точнее, выведать у самого себя: что, собственно, произошло? Откуда взялся этот похоронный мотив?

Я знал, что операция, которая меня ждет, не такая уж редкая и сложная. Технология давно обкатана, срывов почти не бывает. Клиника правильная, с высокой репутацией. Тогда в чем затык и засада?

Засада была в том, что всю свою жизнь я стопроцентно доверял собственной интуиции. В тех случаях, когда я полагался только на нее, она не подводила меня ни разу. И наоборот: если я чуял одно, а поступал по-другому, то есть игнорировал это чутье, у меня случался жестокий прокол.

Так вот, моя дурацкая, проклятая интуиция в этот раз внятно говорила, что история с хирургическим вмешательством кончится плохо. И не просто плохо, а так, что хуже не бывает. Но я даже мысли не допускал об отказе от операции. Амплуа напуганного одноглазого инвалида нравилось мне еще меньше, чем роль моложавого покойника.

 

На следующие пять дней я с головой ушел в альбомы и монографии о первобытном искусстве. К концу недели мне уже настойчиво снились Венеры эпохи палеолита: вспухающие тела из камня или слоновой кости, перезрелые грозди ягодиц, грудей и животов.

Я переснимал и сканировал самые характерные образцы. У некоторых фигур изначально отсутствовала голова, почти у всех круто выпирала беременность и зияла внизу живота глубоко вырезанная вагинальная щель. При всей грандиозности форм это были в основном миниатюрные создания – от четырех-шести до тридцати-сорока сантиметров. Каменные же бабы родом из скифских степей, женщины-идолы алтайских и сибирских кочевников, наоборот, впечатляли своей рослостью – от одного метра аж до четырех, но чаще всего были бесформенные, с корявыми, убогими закруглениями или тупо прямоугольные, как сундуки, поставленные на попа.

Потом я напился в одиночестве и стал ругать себя, что никакой я на самом деле не дизайнер. А скорее “словесник”. Для меня ведь даже вкус вина, как правило, начинается с его имени. Накануне своего немотивированного пьянства я зачем-то купил в универсаме краснодарскую мульку, безобразно переслащенную, прельстившись одним только названием: “Черный лекарь. Красное сладкое”. Да еще из любопытства перешиб этим “Лекарем” отличное коллекционное кьянти.

 

В середине июля меня осенило: я вдруг вспомнил, где видел самую лучшую первобытную Венеру. Прошлой осенью в городе Усть-Вишенске устроили фестиваль народных ремесел, а меня позвали поработать в жюри. Фестиваль оказался так себе, второй свежести. За главный приз боролась фирма, выпускающая туески и солонки из бересты. С туесками свирепо конкурировали матрешки, изображающие спикера Госдумы и лидеров думских фракций.

Возглавлял жюри некто Переватюк, директор местного краеведческого музея. На любой вопрос Переватюк имел готовый убедительный ответ, иногда рифмованный. Дискутировал он беспроигрышно: “А вот я считаю, что на вкус и цвет товарища нет! Но это сугубо мое личное мнение...” О таких людях иногда говорят: лысый, но с перхотью. Справедливости ради замечу, что лысым Переватюк не был, а носил такую волнистую чиновничью укладку с пробором и напоминал внешне актера Мела Гибсона. Он сказал, что не отпустит меня из города, пока я своими глазами не увижу его краеведческие сокровища.

В музее на стенах висели домры с капроновыми струнами, чьи-то пыльные халаты золотого шитья и непоправимо жухлые почетные грамоты “За ударный труд”. В тесном коротеньком переходе от феодализма к первым годам советской власти я и наткнулся на роскошную каменную бабу, очень похожую на Венеру из Виллендорфа, но гораздо крупнее, в полтора человеческих роста. Она затмевала собой весь музей. Вероятно, ее просто некуда было приткнуть. Выпирающий раздвоенный лобок неприлично лоснился: видимо, его часто мыли, оттирая следы фломастеров и шариковых ручек – художества томящихся школьников, которых учителки пригоняли сюда нестройными табунами.

В моем присутствии Переватюк строго спросил кого-то из персонала, когда “эту дуру”, наконец, унесут в подвал, но ему логично ответили, что сторож на больничном.

После музея мне сказали, что в управлении культуры накрыт стол и люди ждут не дождутся. Но, когда приехали, стол был уже наполовину разорен, магнитофон издавал звуки, не совместимые с жизнью, слипшаяся публика, благоухая потом и водкой, пыталась танцевать ламбаду.

Переватюк наливал мне одну за другой, без пауз. Я говорил “достаточно”. Он вытаскивал, как фокусник из рукава, рифмованные аргументы: “После пятой и шестой перерывчик небольшой!..” Тосты поднимал, конечно, за русскую культуру, которая не вся еще распродана холуями ЦРУ.

Рядом с ним вертелось и громко ахало нечто едва прикрытое шелком и люрексом, из-под которых, как влажные длинные рыбины, то выпадали, то выпрыгивали груди какого-то несказанного размера. Жена музейного директора, кажется, ни на секунду не забывала о своих преимуществах и двигалась таким способом, чтобы эти гладкие, холеные преимущества, отпущенные в независимое плавание, смотрелись как можно выразительнее. На прощание она мне жарко шепнула: “Люблю вас, Женя!”, перемазав помадой от уха до уха.

 

Прошлогодняя усть-вишенская визитка с телефоном Мела Гибсона нашлась в коробке с надписью “ХЗ” – туда я бросаю вещи, которыми не собираюсь пользоваться никогда, но пока не решил отправить на помойку.

Переватюк разговаривал радушно, даже игриво, острил и зазывал в гости. Я ответил, что, скорей всего, действительно приеду, потому что моего клиента интересует та самая “дура”, которую собирались отнести в подвал.

Музейщик сориентировался моментально: резко сменил тон и принялся восторгаться каменной бабой, “уникальным произведением наших великих предков”, из чего я сделал вывод, что он, не моргнув глазом, продаст мне экспонат, дело только в цене. Напоследок он сказал: “Жду! Порешаем вопрос обязательно”.

Надо было ехать в Усть-Вишенск. Федюша от нетерпения сучил ножками и успел дважды напомнить о себе. Но я все медлил, как будто оттягивал наступление чего-то необратимого. И мне хотелось, наконец, взяться за работу, которую я мысленно обозвал “Цветной воздух”.

Я всю жизнь подозревал, что большую часть окружающего мира мы просто не видим. Ну, то есть вообще не воспринимаем обычными органами чувств. А потом мне понравились цифры, которые я нашел в статье одного математика или физика, точно не помню. Он доказывает, что людям доступны для восприятия только пять или шесть процентов из всего, что нас окружает. А где находятся остальные девяносто четыре процента? Здесь же, перед моим носом – здесь и везде. Мы таращимся, как слепые, сквозь них, мимо них. Но они точно присутствуют. И как, спрашивается, каким глазом или прибором можно заглянуть в эту грандиозную туманность?

Вот что я сделал. Я взял несколько фотографий, которые снял сам в разные годы и в разных местах. Из огромного количества выбрал те, что имеют для меня особую личную ценность. Например, осенний, чуть запыленный снимок тесного двора, где я родился, в маленьком провинциальном городе. Еще один – вид с моста Понте Веккио на реку Арно и правый берег Флоренции, который я люблю больше левого.

Каждую из этих картинок с помощью несложной графической программы я превратил в трехмерное изображение и положил на заранее приготовленный компьютерный макет, причем таким образом, чтобы фотография как бы “разбегалась” и тонировала его, занимая по объему и насыщенности не более шести процентов от общего свободного пространства. Мне предстояло заполнить эту мнимую скрытную пустоту, словно географическую карту Земли, нарисованную до Колумба и Магеллана. Здесь не надо было особо умствовать – только отпустить на волю воображение, как охотничью собаку с поводка, довериться взгляду, обращенному внутрь, и своей уверенности: ничто никуда не исчезает. Я начал с очевидного: вернул в провинциальный советский дворик малорослого ушастого мальчика, стриженного “под чубчик”, осознающего себя гадким утенком и больше никем; а на Понте Веккио, нарядный, уже почти открыточный, – мясные лавки с протухающей на солнце убоиной и толстыми изумрудными мухами. Как только я это совершил, во двор пришла давным-давно умершая миловидная молочница с двумя жестяными бидонами, отчаянно крича: “Кому молока-а?..” В сумерках к мосту подкралась женщина по имени Бьянка Капелло, бывшая тайная любовница простолюдина, а потом – самая знатная прелестница Тосканы, без пяти минут герцогиня: принесла мешочек с монетами, чтобы заплатить оптом за три убийства душегубу, которого сама наняла... Но это были, повторяю, самоочевидные, верхние слои. Зато чуть позже, переждав легионы печальных призраков, из темноты, как ископаемое зверье, как тираннозавры и ящеры, полезли наружу такие ассоциации, такие кровеносные системы и золотоносные нарывы, что мне показалось: я схожу с ума.

Я выключил телефон и рисовал почти безотрывно больше семи часов. За окном брезжила то ли счастливая разгадка, то ли страхолюдное утро, когда я выпил два стакана вина, заел огрызком сыра и свалился в постель.

Четверо суток подряд я просыпался после полудня, тут же вскакивал, жалея время, потраченное на сон, и работал до следующего утра. Иногда заставлял себя отстраниться, как бы охладить взгляд посторонним прищуром. “Воздух” получался офигительно красивым, даже с перехлестом. На свой же скептический прищур я мог возразить только одно: что красиво, то и правильно.

Пятой или шестой ночью меня настигла зверская потребность хоть в чьем-то физическом присутствии, пусть и молчаливом. Я даже готов был плестись на темную улицу – кого-нибудь пригласить. Но в конце концов ограничился хождением по Интернету и забросил удочку на сайте знакомств: написал в анкете, что ищу собутыльника.

Удивительно быстро откликнулась какая-то странная девица лет на десять меня моложе, видно, такая же потеряха, как я. Очень легко, непринужденно дала согласие встретиться и попьянствовать вдвоем.

Договорились, в пятницу заехал за ней к концу рабочего дня. Думал, окажется бойкая, нагловатая малявка. Вижу: крупная, высокая блондинка, на полголовы меня выше, такой чудесный белый налив. Смущается и робеет, как восьмиклассница на деревенских танцах. Но в глазах готовность к вертикальному взлету: влюбиться мгновенно и на всю жизнь.

Дома зачем-то стал ей показывать коллекционные вина. (Сейчас понимаю, что это могло выглядеть как дешевые понты.) Не интересуется совершенно. А главное, даже не пытается сделать вид, что интересуется. Мне это понравилось. Полное отсутствие жеманства. Не щебечет, не выпячивает ничего. Бывают “концертные” натуры – они каждую минуту своего присутствия превращают в шоу. Тебе остается только подыгрывать или, как зрителю, тупо ждать антракта. А есть такие – все больше молчат, но к их молчанию хочется прислониться лбом или щекой. Вот она именно так молчала.

Когда стемнело, решили свет не включать, и около полуночи ее разморило от вина: как сидела на самом краешке кровати, так и легла, не отрывая ноги от пола, и засопела по-детски. Пока она спала, я тихонько, чтобы не разбудить, пошел в ванную, как нормальная домохозяйка, устроил постирушку, постоял под душем и тоже прилег.

В полтретьего, кажется, проснулся от ее шагов – встала и бродит потерянно по темноте, в окрестностях кровати. Я говорю: “Иди ко мне, а то заблудишься!” Прилегла рядом осторожно-осторожно и лежит сосредоточенная, как Дюймовочка в норе у крота. Но скоро опять засопела, причем во сне доверчиво и требовательно закидывала на меня голое гладкое бедро, притискиваясь раскаленным низом. Так уютно и жарко мне еще не спалось никогда.

А утром, ненакрашенная, прятала глаза, разбила что-то из посуды, четырежды извинилась и вообще не знала, куда себя девать. Отвез ее домой, район у черта на куличках. Только хотел назначить встречу на ближайшие дни, как слышу: “Ну, прощайте!” – и это был, пожалуй, единственный пафосный момент, от которого у меня сильно екнуло пониже диафрагмы. Сказала: “Ну, прощайте!” То ли почувствовала, что не жилец, то ли не увидела в моем лице достойный повод для вертикального взлета. Скорей всего, и то, и другое.

 

Тем временем Федюша все поторапливал – уже не только напрямую, но и боковым маневром. В понедельник мне позвонил незнакомый человек и сказал наждачным голосом:

– День добрый. Я являюсь корреспондентом газеты “Городские ведомости”. Мне поручено взять у вас интервью. В том смысле, что побеседовать о вашем жизненном и творческом пути...

Хорошо, что он не видел, как меня перекосило. Пусть я буду последний гад и мизантроп. Но, когда собеседник изъясняется в таком стиле: “о вашем жизненном и творческом пути”, да еще под соусом “я являюсь”, возникает чувство, будто меня насильно кормят рвотным средством немедленного действия. Он наверняка и пишет в том же духе. В общем, золотое перо.

“Городские ведомости”, насколько я знаю, Федюшина карманная газета, насквозь партийная и заказная. И в том, откуда прилетело поручение, можно было не сомневаться.

Я горестно вздохнул и ответил, что дико занят, прямо вот катастрофически занят, даже некогда умыться и почистить зубы. Поэтому, в крайнем случае, на самые срочные, животрепещущие вопросы попытаюсь ответить по телефону.

Он спросил, видимо, на автопилоте:

– Каким путем вы пришли к творчеству? Откуда? Что было источником вдохновения и, так сказать, школой жизни?

Я ответил, что школой жизни для меня, так сказать, были армия и флот. Особенно, так сказать, флот.

– Вы служили на корабле? – догадался корреспондент.

– Да, совершенно верно. Служил под Кандагаром, в специальной военно-морской части кандагарской флотилии.

Он заинтригованно молчал.

– Понимаете, когда тяжелый авианесущий крейсер выходит во враждебный океанский простор, наши ребята не думают о героизме. Они думают о родных просторах, на которые посягают душманы и, так сказать, моджахеды... Извините, не могу, волнуюсь. К сожалению, командованием частей особого назначения наложен строгий запрет на разглашение. Поэтому нельзя поведать обо всем, что вдохновляло. Но кое-что я вам все-таки скажу. Когда взвод ракетных катеров идет в атаку...

Говорил я минут двадцать. Он слушал так торжественно, будто на его глазах совершался подвиг.

По окончании интервью мне хотелось хорошенько отхлестать себя по щекам. Но вместо этого я оделся и поехал за билетом в железнодорожную кассу. Вернувшись, нашел в Интернете адрес и телефон гостиницы “Заря”, единственной в городе Усть-Вишенске, позвонил туда и забронировал на двое суток одноместный номер. Он стоил чуть дороже, чем скромная гостиничная комната в центре Лондона.

Когда я садился в такси, чтобы ехать на вокзал, меня окликнула бродяжка Надежда Викторовна свежим и трезвым голосом:

– Куда поехал? Москва-Кремль? Передавай привет президенту Ельцину!

Мне пришлось поставить ее в известность, что у нас давно совсем другой президент, а Ельцин уже умер.

У Надежды Викторовны страшно искривилось лицо.

– Как же так?? – Она была готова зарыдать.

Уже из такси я слышал, как утренний двор оглашается причитаниями: “Что ж это такое? Даже Ельцин умер!..”

 

Если бы меня спросили, где откровенней всего явлена картина жизни в моей стране, я бы, не задумываясь, назвал провинциальные вокзалы, железную дорогу, поезда дальнего следования. Адский запах хлорки в туалете, влажное белье мышиного цвета, клетчатые китайские сумки невыносимых габаритов – люди с такой поклажей одновременно похожи на беженцев и кустарей-спекулянтов, заведомо виноватых перед милицией и рэкетирами. В вагонном окне ползет и пропадает невменяемо запущенная местность, погруженная в себя и совершенно ничья. Как после войны, где больше нечего терять.

На сиротливых полустанках вдоль вагонов бегали бабушки, предлагая пироги с луком и вареную картошку, закутанную в одеялки.

В одном купе со мной ехала молодая мамаша с дочкой лет пяти. Это могло быть вполне приятное соседство, если бы девочка хоть изредка закрывала рот. Все, что она говорила, имело форму вопроса. Из нее вылетало примерно тридцать вопросов в минуту. “Мама, я устала?” – спрашивала девочка. “Конечно, ты устала!” – оставалось надеяться только на это. Но тут же следовало уточнение: “Мам, а я очень устала?” Если мать не отвечала, вопрос повторялся раз двадцать. Женщина поглядывала на меня с мукой и стыдом. Не то чтобы ей было стыдно за ребенка – скорее она боялась, что я подумаю об ее девочке плохо. Поэтому мне приходилось ободряюще улыбаться и строить добрые глаза. Хотя, если честно, впору было застрелиться: всю дорогу я не мог ни читать, ни спать. Они выходили за полчаса до Усть-Вишенска, и напоследок еще прозвучал неплохой вопрос: “А моя попа хочет какать?”

Гостиница “Заря” нашлась в трех шагах от вокзала.

Администраторша в черном костюме долго и торжественно вбивала одним пальцем в компьютер мои паспортные данные. Она дважды переспросила фамилию, поэтому я посоветовал ей заглянуть в паспорт, который она держала в руке.

Комната порадовала антикварной советской мебелью из ДСП и кроватью с панцирной сеткой, продавленной чуть не до пола. За полчаса, пока я пытался уснуть, позвонили из двух разных фирм с предложением интимных услуг. “У нас все девушки стройные и худенькие”, – сказала одна из звонивших. Я пожелал девушкам поправляться и не грустить.

 

Первобытная Венера стояла в подвале музея, в обрамлении автомобильных покрышек, коробки от холодильника и каких-то пахучих промасленных тряпок. Но это нисколько не портило ее убойную дикую прелесть.

Переватюк, пока меня дожидался, видимо, неплохо подготовился к тому, чтобы “порешать вопрос”. Если верить его словам, он провел археологическую экспертизу с участием важного специалиста, который уверенно датировал статую началом четырнадцатого века.

Меня это впечатлило: одновременно с “Божественной комедией”.

Он не расслышал или не понял:

– В каком смысле “комедия”?

Я растолковал: наши предки тесали эту каменную бабу как раз в то самое время, когда в Италии Данте писал свою главную книгу.

Упоминание Данте директора явно задело, он сразу надулся и потускнел. Как будто сам факт существования Данте мог уронить достоинство наших великих предков или снизить стоимость экспоната.

Но уже через час в домашнем застолье Переватюк снова был похож на самого себя или на Мела Гибсона, победительного, как бронетранспортер. Жена бегала на кухню и обратно, показательно виляла всем телом, расставляла салатницы, рюмки, принесла супницу с ухой, разливала ее по тарелкам, изгибаясь и наклоняясь так, что я реально опасался, как бы она не ошпарила груди: как и в прошлый раз, они взлетали и выпрыгивали в самый центр внимания.

Я чувствовал, мне не хватит моральных сил, чтобы выслушивать рифмованные тосты в честь русской культуры, поэтому я сделал коммерчески озабоченную мину и тупо спросил о цене. Время поджимает, клиент торопится и хочет знать условия сделки.

Переватюк отвечал страшно многозначительно, будто сообщал по секрету результат сложнейших научных изысканий, которые привели, наконец, к теоретически обоснованной и практически доказанной сумме четыреста тысяч.

– Четыреста тысяч чего?

Он вдруг засмеялся как-то нервно:

– Рублей, конечно! Нам, знаете, ваши “зеленые” только на одно место налепить... У нас в народе говорят: “С рублем милый, с долларом – постылый!” А рубль, он и в Африке...

Я перебил:

– А у вас в народе официальный договор подписывают? Деньги учтенные, с налогообложением? Или втихую, в конверте?

Можно было и не спрашивать.

Он очень складно запел о простых людях, которым все эти формальности ни к чему. Свой человек для своего человечка ничего не пожалеет, всю душу задаром отдаст. Потом началось длинное рассуждение о сердечной открытости наших граждан, в отличие от бездушных западных, у которых одна только прибыль и выгода на уме.

Я смотрел на этого человека и думал: он очень удобно сидит, чтобы сейчас, например, вынуть мельхиоровый половник из супницы и ё…ть ему этим половником по лбу. А потом, справедливости ради, и самому треснуться об стену головой.

Когда я собрался уходить, хозяйка грудью встала, чтобы не выпустить меня из-за стола, пока я не отведаю жаркое или домашние пирожные. Выглядело это очень трогательно, однако я не поддался.

Назад в гостиницу шел пешком, смотрел на пыльную листву и желтую штукатурку старых двухэтажных домов. Захолустный город молча, одним своим видом напоминал, что лето кончается.

Вернувшись в номер, скинул с себя одежду, лег и сразу же очутился в подвале, где ровеснице Данте, первобытной Венере, было стыдно и зябко стоять среди автомобильных покрышек и деловых, озабоченных мужчин.

Разбудил меня стук в дверь. Кое-как спросонья натянул джинсы и открыл: горничная спросила, не нужно ли убраться в комнате, а то ей пора уходить домой. Спасибо, не нужно.

Снова лег, но минут через десять опять постучали.

Вспомнил, что забыл запереться, поэтому не стал выскакивать из-под одеяла, крикнул: “Кто там?”

Это была госпожа Переватюк, жена музейного директора, на сей раз в строгом жакете и густо напудренная.

– Уже спите? А я вам на ужин пирожные принесла. Лежите, не вставайте! Я не помешаю...

Вставать и правда было затруднительно, потому что вся моя одежда, включая трусы, висела на кресле в противоположном углу.

Гостья присела на край постели очень уютно, по-свойски, и я, наверно, стал похож на лежачего больного, которого пришли навестить.

Она помолчала, как будто мысленно репетировала вступление к заготовленной исповеди, но забыла текст и вдруг решила начать с конца:

– Женя! Увезите меня отсюда! Я вас умоляю, Женечка, заберите меня! Не могу здесь больше оставаться с этим чудовищем... Возьмите меня к себе! Женечка, я же знаю, что я вам нравлюсь. Я видела, как ты на меня смотрел... Ну, ты же сам все видишь! Видишь??.

Ничего я уже не видел, потому что она в один момент расстегнулась и выложила мне прямо на лицо свои полновесные, влажные от пота сокровища. Постанывала, терлась грудями о мою трехдневную щетину и закрытые глаза. Я лежал как дурак и молчал. Вероятно, в этом молчании ей почудилось восторженное согласие, и она заговорила совсем другим тоном, с ласковой хозяйской сварливостью:

– Вот вы такие все, кобели бесстыдные! Вам бы только это... Не цените нас, женский пол. Ладно уж, потерпи! Я сейчас быстро, только помоюсь.

Схватила сумочку и убежала в ванную. Слышно было, как судорожно раздевается, терзает волосы расческой, но воду не включала. Я встал и оделся – почти машинально, с армейской четкостью.

Она вышла вся белая, как сметана, коротенькими японскими шажками, чуть приседая, обняв себя за плечи, с торчащими над животом огромными розовыми сосками и таким же розовым лобком.

– Ты куда?!

– Сигареты надо купить. Дойду до киоска.

Тут она возлегла на постель, как одалиска, с неописуемой томностью, скрестив ноги, и приказала мне вдогонку:

– Шампанское, Жень, захвати!

 

Я вышел на улицу, добросовестно добрел до киоска, купил пачку “Честерфилда” и двинулся в сторону вокзала.

Уже возле билетной кассы я обнаружил, что оставил в гостинице сумку с книгой и сменой белья. Но паспорт, бумажник и телефон были здесь, в пиджаке.

В привокзальном буфете мне продали сто грамм теплой водки и стакан томатного сока. Потом еще сто грамм.

С левой стороны вокзала открывался пустырь, примыкающий к железнодорожному тупику. Там я нашел бетонный пенек, присел и закурил.

Для полноты картины оставалось только позвонить Федюше. Телефон у меня почти разрядился, но я не собирался долго говорить.

– Хэллоу! – сказал мне третий заместитель председателя политсовета “Единственно Правильной Отчизны”. – Есть новости?

– Новость одна. Я отказываюсь от заказа.

– А что? Какие-то затруднения?

– Ну, можно сказать, стилистические.

– Чего-о?? – Слышимость была неважная. – Политические?

– Хорошо, пусть будут политические.

Он молчал, наверно, с полминуты.

– Может, тебе моя партия не нравится?

Я честно удивился:

– А что там может нравиться?

– Ты это брось! Совсем страх потерял? Давай лучше вступай к нам.

– Зачем?

– ...А потом вместе выйдем, через год-два. Когда уже не надо будет.

На этих словах мой телефон выдохся, и партийный вопрос так и остался нерешенным. Всю обратную дорогу в людном плацкартном вагоне я проспал, как новорожденный.

Не помню точно, кто это сказал: времени всегда тратится ровно столько, сколько у тебя его есть. Раньше мне это казалось шуткой, теперь перестало казаться. Особенно когда счет пошел на недели и дни. Можно пытаться растягивать время, выворачивать наизнанку или сжимать, чтобы сэкономить. Можно его конвертировать в какую угодно валюту или просто разменивать на фантики неземной красоты. Но все равно – потратишь без остатка. Никаких заначек или резервов, ни для кого.

Вечером 21 августа меня занесло в торговый центр “Капитан” – я туда хожу оплачивать коммунальные услуги через терминал, а потом иногда поднимаюсь на третий этаж в магазин “Видео-Шторм”.

Мне вдруг сильно захотелось накупить сразу много фильмов – только не новые, а те, которые давным-давно видел, и заново их посмотреть.

В этом “Шторме” среди полок, уходящих за горизонт, меня так укачало, что я в итоге набрал невыносимо пеструю пачку: “Нежную кожу” Трюффо, “Связь” братьев Вачовски, “Ганнибала” Ридли Скотта, “Охотника на оленей”. Да, еще поздний Стэнли Кубрик, Иоселиани, Гринуэй. В общем, диковатый винегрет, который правильней было бы забыть возле кассы, изобразив рассеянность, но там случился любопытный эпизод.

Улыбчивая кассирша пробила чек и поздравила меня с тем, что, сделав покупку на такую-то сумму, я получил право на бесплатную консультацию астролога, хоть сейчас! Это у них такая акция – вот талончик. А сам астролог сидит на первом этаже, рядом со свежевыжатыми соками. В другой день я бы сказал “огромное спасибо” и тут же с легким сердцем оставил где-нибудь этот талончик вместе с фильмами. Но 21 августа я, как полноценный обалдуй, поперся на первый этаж к бесплатному астрологу, спрятанному за бархатной шторой в тесной кабинке, между оранжевым прилавком с соками и кремовым бутиком дамского белья.

У меня еще возник запасной вариант: если за шторой обнаружится пылающая очами брюнетка с массивными перстнями, я без зазрения совести отверну в оранжевую сторону и выпью грушевый.

Но в кабинке за столиком сидел невзрачный юноша лет двадцати шести, гладко причесанный, в сером костюмчике. Такой типичный ботаник, выражаясь школьным языком. Сидел, уткнувшись в экран ноутбука. Мой приход его не очень-то отвлек.

Парень предложил мне стул и запросил “выходные данные”: место, год, месяц, день и час рождения – все с дежурной вежливостью, так и не отрываясь от экранчика. Это внушало доверие. По крайней мере, он не щупал меня наглым, всезнающим взглядом доморощенного психотерапевта.

Когда компьютер выдал натальную карту (или как там у них называется эта круглая схема, перечерканная цветными хордами и категорическими острыми углами), астролог, наконец, заговорил. Он довольно складно изложил обстоятельства моей жизни за последние лет пятнадцать, даже угадал профессию, но я его прервал. Свое-то прошлое я как-нибудь сам предскажу, память пока не отшибло.

Он спросил раздраженно:

– Вам что, лишь бы на будущее?

– Мне лишь бы настоящее. Ближайшие дни.

Парень опять уткнулся в монитор. Вся складность улетучилась. Теперь он хмыкал, как технарь, нашедший поломку, и гундел себе под нос:

– Ну, тут у вас это... Вроде бы. Ну, в том смысле, что...

Он мрачнел буквально на глазах. Я ждал.

– Ну, в том смысле... Кардинальное что-то. Возможно, с медициной. Операция, типа?

– Да, – говорю.

– А какого числа?

– Двадцать седьмого.

И вот тут он заткнулся. Просто завис у экрана с вытянутым лицом, как будто язык проглотил.

Не знаю. Может, у этих астрологов вообще не принято клиентам плохие новости сообщать. Но молчал он очень конкретно.

Я попытался его приободрить: да ладно, говорите прямо, я ведь и так все понимаю.

Он осторожно покашлял и кое-как выдавил из себя:

– В общем, это... Не хочу вас пугать. Но лучше бы это было не двадцать седьмого. Лучше в этот день не трогать ничего. Тогда, может, обойдется.

Как говорится, и на том спасибо.

Оставалось идти пить грушевый сок. Или томатный.

 

Двадцать третьего августа по-честному дозвонился до клиники, чтобы напомнить о себе: я такой-то, собираюсь на днях приехать сдаваться.

Та же самая девушка снова задумчиво поцокала по клавишам – и вдруг начала многословно извиняться: “Очень сожалеем, что причинили неудобства! По независящим причинам... Вам операцию на двадцать восьмое перенесли. Так уж получилось! Двадцать седьмого только освободится палата, и мы вас положим в стационар”.

– Это безобразие, – говорю. – Я возмущен.

– Приезжайте после обеда! Не забудьте домашнюю одежду и деньги.

В тот же день я услышал по телефону от моей интернетовской Дюймовочки, что к следующей встрече она, так и быть, накрасится ради меня. Думаю, после слов: “Ну, прощайте!” – это уже явный прогресс.

Двадцать седьмого ближе к полудню я пошел в татарский гастроном. Покупателей почти не было. У витрины с форелью во льду, шевеля губами, стояла бомжиха Надежда Викторовна и рассматривала рыбу, как музейный экспонат.

Я набрал продуктов больше обычного и, проходя мимо Надежды Викторовны, тихо сказал: “Есть важное дело”. Она кивнула со значением и пошла вслед за мной.

По пути из гастронома Надежда Викторовна на всякий случай дважды сообщила: “Я ведь не какая-нибудь там фитюлька!” Это я охотно подтвердил.

Когда мы пришли ко мне, я сказал Надежде Викторовне, что она остается здесь домохозяйничать. Вот деньги, вот еда. А сам я уеду, может быть, дня на три. Или, возможно, на долгие годы. Она вытаращила глаза, огляделась по сторонам и сказала сурово: “Тогда я буду мыть пол”.

 

Меня положили в одну палату с человеком по фамилии Стечкин. Мы вместе выходили на крыльцо покурить, и Стечкин рассказывал, что живет вдвоем с котом по имени Барселон. В домашних условиях, если никто не слышит, к нему еще можно обратиться: Барсик. Но при людях, на улице – никакой фамильярности, только Барселон. Иначе кот сильно страдает неврастенией. У Стечкина правый глаз минус одиннадцать, а левый – совсем перестал видеть год назад. После долгих колебаний решено было оперировать левый. Стечкин пояснил: “Женщин давно не вижу, очень хочется посмотреть”.

Он угостил меня малиной, которую, по его словам, выращивает дома на балконе, чтобы порадовать кота.

Вечером неожиданно позвонила Дюймовочка:

– Как ты, жив еще? Я собиралась погадать на тебя, но боюсь.

– Давай я сам погадаю. Только ты меня научи.

– Ты там, наверно, не сумеешь. Надо свечи и зеркала. А окно у тебя там есть? Ты просто подойди к окну и выгляни. Что первое увидишь, то и будет. Я так в детстве гадала.

– Уже выглядываю. Здесь одни деревья и вывеска банка “Русский кредит”.

– О! Как интересно.

– Ничего интересного. Сейчас буду пытаться уснуть. Завтра обещают поднять в шесть часов.

Но Стечкин заснуть мне не дал: он храпел так, будто участвовал в вулканическом процессе. На месте Барселона я бы тоже страдал неврастенией.

В шесть включили свет и объявили по радио, что оперируемым запрещается завтракать и даже пить, а сами операции начнутся в девять. “Тогда какого хера будить в шесть?” – спросил Стечкин и вернулся к вулканическому процессу.

Мне возвращаться было не к чему, поэтому я пошел на улицу курить. Там еще было темно, светилась лишь неоновая вывеска банка. К концу второй сигареты мне пришли на память дивные стихи, четыре строчки, читанные в студенческом возрасте. Тогда они мне показались чересчур высокопарными: “Были очи острее точимой косы – по зегзице в зенице и по капле росы”. Как там дальше? Вспомнить надо было позарез. А, вот: “И едва научились они во весь рост различать одинокое множество звезд”. Человек, который это написал, мог уже ничего не бояться. Точнее говоря, потому и написал, что не боялся ничего.

В полдевятого я застиг себя раздевающимся на глазах у странной кастелянши. Она принесла белую полотняную рубаху, белые штаны, белые бахилы с завязками, белую шапочку, встала напротив и принялась разглядывать меня. Оказалось, ее томили сердечные истории. Пока я надевал рубаху и безразмерные штаны задом наперед, потом снимал и заново их напяливал, она успела рассказать о своем первом возлюбленном, который пел ей под гитару, что на нейтральной полосе цветы необычайной красоты. Меня почти доконали непарные куцые завязки на бахилах, когда речь зашла о родной племяннице кастелянши. Смысл сообщения сводился к тому, что ближайшая подруга младшей сестры ее второго мужа однажды была в Риме!

– Вы представляете?!

– Ну, представляю. Я тоже был в Риме.

– Вот!! Я так и чувствовала, что мы родственные души!

 

Спать хотелось сильнее, чем жить. Спотыкаясь, наступая на завязки и теряя бахилы, я чувствовал себя плохо экипированным детсадовцем. Но операционный стол с маленькой подушкой в изголовье мне понравился. Здесь никто не храпел и ничто не предвещало дурного. Поэтому я прикорнул и уже готов был вздремнуть. Как вдруг сзади на меня вероломно накинулись сразу двое – судя по голосам, мужчина и женщина. Действовали стремительно, в четыре руки: марлевый кляп на лицо, справа – наручник-манжетка, слева – игла убойной длины. Пока мужская пясть упиралась в мой лоб, как в столешницу, женские пальцы уже ставили распорку между век. Эта преступная парочка неплохо спелась, прямо Бонни и Клайд.

Я лежал и думал: ведь были очи острее точимой косы. Клайд с остервенением тыкал мне в глаз чем-то вроде тупого карандаша, но я довольно отчетливо видел заплаканное небо и дрожащие размытые звезды, одинокое множество, да.

У этих двоих все же случилась рискованная заминка. Клайд внезапно отлип от моего лба и крикнул напарнице очень грубо: “Ты что мне даешь? Я просил Бэ-два!” “Ой, – сказала Бонни, – извините”. “Быстрее! Давление видишь??” – Через полминуты он снова навалился на меня, еще немного потыкал и выдохнул: “Все”.

Следы нападения убрали мгновенно, заклеили глаз пластырем и ссадили жертву на кресло-каталку. Медсестра, которая довезла меня до палаты, предупредила: “Три часа лежать. Только на спине!”

Я вытерпел ровно девяносто минут, потом встал, плавно прогулялся до лифта, спустился вниз и вышел на крыльцо. От сигареты меня слегка повело, я переждал головокружение на свежем воздухе и вернулся в палату.

Вскоре привезли Стечкина, тоже заклеенного пластырем, он скоропостижно уснул, но уже не храпел, а возмущенно стонал. Тогда я предпринял вылазку в больничный буфет. Это место покорило меня растворимым кофе и холодной куриной сосиской. Кажется, за всю жизнь я не едал ничего вкусней.

Часам к пяти пополудни всех заклеенных позвали в процедурный кабинет. В коридоре выстроилась очередь одноглазых. Я заглянул в приоткрытую дверь: медсестра сдирала пластыри одним лихим рывком, будто мстила кому-то или желала сорвать маску со всей мировой лжи.

Я покинул очередь и взялся раздевать глаз самостоятельно. Хорошо, что я делал это медленно и наедине с собой. Потому что счастье, я заметил, вещь труднопереносимая, иногда отнимающая рассудок, чувство дистанции, даже лицо. Но ничем иным, кроме как бешеным счастьем, я не назову эту голубизну воздуха, прошитого электрическим золотом, которое обожгло мне хрусталик, эту роскошь светопреломления, а главное – резкость, полузабытую алмазную резкость любой мелочи: транзитной ворсинки на рукаве, дерганой секундной стрелки или пятнышка раздавленной малины, порочащей больничную простыню.

Это был цветной воздух. Пусть даже он скрывал те пресловутые девяносто четыре процента, прямо давая понять: не твое собачье дело, тебе это видеть нельзя! Но зато легальные шесть процентов ужасали, счастливили, охорашивались и блистали всей своей неполнотой.

 

На скамейке возле крыльца сидел Стечкин с унылым пластырем на глазу. Я спросил, почему бы не снять. Стечкин встрепенулся: “Уже можно?”, почесал бровь, еще с минуту поковырялся и вдруг заорал: “Ого!! Вот это женщина!”

Я обернулся: в шагах пяти, на краю аллеи стояла Дюймовочка на высоченных каблуках и неловко улыбалась. Она сказала:

– Привет. Хорошо выглядишь! А мне казалось, ты лежишь весь в гипсе и в бинтах.

– Спасибо, уже не лежу. Как ты меня разыскала?

– Пришлось уйти с работы пораньше. Я тут, через дорогу, в “Русском кредите”. Ты правильно погадал.

– Ничего себе гадание! Я думал, это был намек, что придется мне каким-то кредитом или деньгами заниматься. Значит, получается, не деньгами, а тобой? Если ты не будешь возражать.

Тут она посмотрела на меня с такой радиоактивной нежностью, ради которой уж точно стоило дожить до этих безнадежно взрослых лет. И ответила:

– Я не буду возражать.

 

Версия для печати