Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2011, 2

Владимир САЛИМОН 

Петя Чаадаев кушал кашу…

Стихи

Владимир САЛИМОН

Петя Чаадаев кушал кашу…
 
 

* * *

Если нашей родины границы,
рубежи отчизны укрепить,
улетать в чужие страны птицы
осенью не станут, может быть.

Чтобы ни одна душа живая
выбраться на волю не смогла,
полоса контрольно-следовая
меж землей и небом пролегла.


* * *

Тело мое черное совсем,
словно прокоптилось на пожарище.
Не отмыть его уже ничем.
Это могут подтвердить товарищи.

Дух твой крепок – с неба говорит
Ангел или Бог, одетый Ангелом, –
дух твой крепок, будто бы гранит,
в тундре голубым поросший ягелем.


* * *

Петя Чаадаев кушал кашу
и смотрел в окно на задний двор.
Мальчик, жизнь с изнанки видя нашу,
ложечкой стучал, потупив взор.

Может быть, не только в этом дело
и причина кроется не тут,
но свое влиянье возымела
жизнь, которой жил окрестный люд.

День грядущий обещал быть жарким.
Марево скрывало все кругом.
И пейзаж вокруг казался жалким,
бледным, как в музее за стеклом.


* * *

В жизни можно разочароваться,
если согласиться, что стихами
перестали интересоваться,
увлекаться перестали нами.
Мы не объявляем голодовки
только потому, что пьют поэты
часто день и ночь без остановки
и беспечно курят сигареты.

Выйдут на крыльцо и травят байки
про своих товарищей по цеху,
все про всех расскажут без утайки,
но не по злобе, а ради смеху.


* * *

Мы переходим к водным процедурам,
оставив на песке свои вещички,
и смотрим с подозрительным прищуром,
как по карманам нашим шарят птички.

Они свое копеечное счастье
построить за наш счет желают тщетно,
поскольку, сторонясь верховной власти,
художники живут довольно бедно.

Я был бы рад с друзьями поделиться
всем тем, чем безраздельно я владею.
Берите все, чем можно поживиться.
Все – форму, содержание, идеи!


* * *

Ни в чем не отказывал лучшему другу,
и он ни за что не откажет –
любую готов оказать мне услугу,
но вместо меня в гроб не ляжет.

С вершины березы по тоненькой нитке
скользнет паучок мне за ворот,
а друг мой воскликнет без тени улыбки:
какой нынче поутру холод!


* * *

Я не столь прямолинеен, чтобы
быть сторонником линейной перспективы.
Я люблю еловые чащобы,
меж холмов – овраги и обрывы.

Розы куст, цветущий с домом рядом,
кажется мне жалким по сравненью
с худосочным диким виноградом
и его густой зеленой тенью.

Наползает тень на полисадник,
но на первый план в финальной сцене
вдруг выходит неказистый задник,
как герой под занавес из тени.


* * *

Из рая изгнанные нами,
сквозь щелку узкую в заборе
глядят ромашки с васильками
на нас с тобой с тоской во взоре.

Должно быть, их берет досада,
как нас при виде поединка
чуть свет в вольере зоосада
двух статных розовых фламинго.


* * *

Что бы я ни делал – пил, курил,
целовался с лучшей в мире женщиной,
кто-нибудь в сердцах меня бранил,
называл жену мою – невенчанной.

Своего соседа я всегда
за спиною взгляд колючий чувствовал,
он меня, как ветеран труда
паренька вихрастого, напутствовал.

Указать он мог наверняка
на мои ошибки и на промахи,
слыша, приглушенные слегка,
летнею жарой ночные шорохи.


* * *

Струится свет по коридору,
в конце которого я вижу
колеблемую ветром штору,
листвы поблекшей шелест слышу.

В дверном проеме – сад фруктовый.
Сбор райских яблочек – в разгаре.
А небосвод такой лиловый,
как хвост у ядовитой твари.

Змий-искуситель плотоядно
глядит из зарослей дремучих.
Мы задохнемся, вероятно,
в его объятиях могучих.


* * *

Выбрана точка отсчета неверно.
В чем убедился я годы спустя?
В том, что до срока родившись, наверно,
поторопилось немного дитя.

Крылышки ангельские за спиною
у малолетних детишек растут,
вслед устремляюсь я за малышнею
в мир, где детишек родители ждут.

Стаей большой мы расселись, как птицы
в старом саду на замшелых ветвях,
как трясогузки, щеглы и синицы,
как воробьи в опустевших полях.

* * *

Дороги наши разошлись
еще в доледниковую эпоху,
но к чужеземцу присмотрись,
прислушайся, как молится он Богу.

Индеец ударяет в барабан.
Звенят в тибетском храме колокольца.
Обломов, сев в гостиной на диван,
заслушавшись, не сводит глаз со Штольца.


* * *

Я, любящих меня, люблю
за то, что любят и жалеют,
когда вином себя гублю
и членики мои дряхлеют.

Хотя держусь я молодцом,
их не напрасны опасенья.
Я красен делаюсь лицом,
как певчий в хоре от смущенья.


* * *

Тебя воспитывали в строгости,
но ты меня не оставляй,
не позволяй себе жестокости
и черствости не проявляй!

Когда бы с малых лет готовили
нас к тюрьмам и монастырям,
давно бы коммунизм построили,
пусть даже с горем пополам.

А мы хотели быть счастливыми,
хотели людям всей земли
любви и мира под оливами,
хотели сильно, как могли.


* * *

Нарочно воротник приподниму,
от мира пожелав отгородиться,
хотя противно сердцу и уму
в личину чужеродную рядиться.

Я удовольствий с юных лет не чужд –
и винопития, и дружеской беседы.
Люблю, когда цветет жасмина куст
и в сарафаны девушки одеты.


* * *

Глаза закрыл, но все еще не умер.
И, ухо приложив к моей груди,
в конце концов уловишь слабый зуммер.
Лови его, смотри не упусти!

Я передам тебе координаты
той точки, где теперь я нахожусь.
А тех, что колченоги и рогаты,
ни капельки я больше не боюсь.


* * *

С ног на голову ставит зной.
И малолетка в узком лифе
взмывает в небо надо мной,
отнюдь не на Барьерном рифе.

К плечам широким узкий зад
приделан, словно по ошибке.
Сосков созревший виноград
с надеждой ждет своей улитки.


* * *

Все сыпется из рук.
Тарелки. Чашки. Блюдца.
Все вещи наши вдруг
возьмут и разобьются.

Что скоро в пух и прах
рассыплется во мраке
град на семи холмах,
не более, чем враки.

Чтоб не упал забор,
ему нужна подпорка.
В лесу под мой топор
костьми ложится елка.


* * *

Я не скрываю восхищенья,
когда на якорной стоянке
цепей позвякивают звенья
во тьме ночной, как деньги в банке.

Природы здешних мест богатство
не облагается налогом.
Свободу, равенство и братство
я тут делю с моим народом.


* * *

Как луковая шелуха,
сгоревшая на солнце кожица,
но мне, чего таить греха,
всегда твоя по сердцу рожица.

Когда ты на нос летним днем
листок прилепишь подорожника,
когда заснешь перед огнем
в объятьях старого безбожника.


* * *

Хорошо, что у тебя в крови
градус небольшой, как у вина,
что всесильным вирусом любви
ты с недавних пор заражена.

Щеки у тебя огнем горят.
Губы иссушил любовный жар.
На тебя косой бросает взгляд
даже тот, кто немощен и стар.

Искушенье слишком велико.
От тебя не в силах глаз отвесть
мальчик, нам принесший молоко
нынче утром, как благую весть.


* * *

Ты дрожишь, но только не от холода,
есть тому достаточно причин,
потому, что тело твое молодо –
нет на нем ни складок, ни морщин.

У души бессмертной нету возраста.
Как звезде театра и кино,
выйти из сценического образа,
вероятно, ей не суждено.

 

Версия для печати