Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2010, 7

Летописец печальных времен

О книгах Бориса Екимова

Роман СЕНЧИН

Летописец

печальных времен[3]

 

 

Борис Екимов для меня – образец писателя-летописца. Такие писатели не гонятся за литературной модой, они редко берут для своих произведений (а в основном это рассказы, большинство которых связаны одной темой, одними героями) какие-нибудь крайние ситуации (драки, убийства, нервные срывы); им редко сопутствует шумный успех. Но они делают, на мой взгляд, очень важное дело: запечатлевают в литературе время, его приметы, его сложность.

Почти вся проза Екимова – о современной ему жизни: в семидесятые он писал о семидесятых, в восьмидесятые – о восьмидесятых... И когда читаешь екимовские рассказы в журналах, газетах, то есть вскоре после написания, относишься к ним, как к пусть талантливой, но фиксации тех или иных действительных событий. Недаром некоторые критики видят в прозе Екимова очерковую основу. Но по прошествии времени, собранные в книгу, рассказы оказываются действительно настоящей, художественной литературой, которая продолжает жить уже вне контекста породившей ее действительности. Так живут рассказы Чехова, Шукшина, Казакова... Немного еще найду рассказчиков, чтобы продолжить ряд.

За долгую творческую жизнь у Бориса Екимова вышло немало книг, правда, тиражи их никогда, кажется, не были огромными, продавались без шума и ажиотажа. Вот и новое издание – двухтомник издательства «Время», – появившееся в самом начале этого года, не всколыхнуло литературный процесс. К сожалению, осталось почти незамеченным.

А книги эти должны бы оказаться в каждой городской, районной, сельской, домашней библиотеке. Их нужно, необходимо читать. Прочитавший Екимова больше уже не сможет жить равнодушно – ведь он узнает, что происходит в России; человек будет пытаться что-то сделать, исправить, сберечь...

Один том нового издания – «Прощание с колхозом» – отдан очеркам. Другой – «На хуторе» – рассказам.

Сначала об очерках.

Большинство из них я не встречал в центральных журналах, прочитал впервые. Страшное, гнетущее впечатление они производят...

У нас много публицистов, много теоретиков, способных глубоко, умно рассуждать о любых проблемах. В том числе и о судьбе русской деревни, вымирании русского народа. Но без дыхания жизни статьи эти остаются лишь сухим теоретизированием.

У Бориса Екимова – очерки. И это действительно очерки, произведения почти ушедшего в историю жанра. В них есть художественность, есть герои, но и та предельная документальность, точность, которые так ценятся в очерке.

Первая вещь – «Дела “колосковые”» – о раскулачивании и коллективизации 30-х годов. Множество цитат из дел арестованных, осужденных, сосланных. Сотни цитат, сотни дел, сотни человеческих судеб. И это только из архивов Волгограда, где живет Борис Екимов...

Этот очерк потрясает, как потрясает «Архипелаг ГУЛАГ», но следующие произведения читать еще тяжелее. Они – о нашем недавнем прошлом и о сегодняшнем.

В девяностые – двухтысячные не сажали за колоски, не отбирали имущество, скот. Да и нет уже колосков, нет почти имущества и скота. И людей на некогда обжитой, цветущей донской земле осталось немного.

Время действия большинства очерков – 1993-1995 годы. «Год 1993-й, время перемен», – замечает Екимов. Да, это верно. Этот год стал переломным для русской деревни. Тогда она в последний, наверное, раз воспрянула духом и тогда же ей, видимо, окончательно переломили хребет.

Так случилось, что с лета 1993-го до лета 1996-го я жил в самой настоящей деревне. Пятьдесят километров от райцентра. Поля, ферма, заводик, где шили мешки, дорожная мастерская, комбайны, тракторы... В 93-м, когда наша семья приехала в эту деревню (формально – село, хотя церкви нет уже лет пятьдесят) на юге Красноярского края, народ был настроен на лучшее. Работали, надеялись осенью получить приличные деньги. Но ближе к зиме оказалось, что несмотря на хорошие результаты и по зерну, и по сену, по молоку, мясу, хозяйство оказалось должно государству, банкам многие миллионы; зарплату задерживали. У людей опустились руки. На следующий год работали уже кое-как, начался развал...

От Дона, который описывает Екимов, до Енисея, вблизи которого жил я, четыре тысячи километров, но процесс развала до мелочей схож. Иногда меня как человека, пытающегося тоже что-то писать, во время чтения очерков покалывала ревность: вот эта деталь и у меня есть, вот такой эпизод тоже... И, наверное, по всей России происходило одно и то же.

Не выбрались из бедности и те, кто решил упереться в личное хозяйство, – закрылась ферма, не стало и корма. Теперь в нашем селе и мешок дробленки ни за какие деньги не купишь. Нет ее попросту. Мои родители ездят в райцентровский Минусинск за отходами пшеницы для куриц...

Единственное отличие сел юга Красноярского края от хуторов Задонщины, по-моему, в том, что они не пустеют. Людей сегодня почти столько же, сколько было в начале 90-х. Конечно, часть их обитателей уехала (в основном молодые и активные), но их место заняли переселенцы в основном с Севера и из Тувы, да и ближайшие города выталкивают пьющих, разорившихся (в эпоху «финансовых пирамид» таких было немало), вышедших из тюрьмы... Крестьянами таких людей не назовешь, и будущего у них в селе нет – так, дожить свой век.

Впрочем, а кого сегодня можно назвать крестьянами? Вот начало екимовского очерка «Прощание с колхозом» 2004 года: «В Калаче-на-Дону, в моем районном поселке, сентябрьским погожим утром собирался я в поездку на хутор. Гостинцы туда известно какие везти – хлеб».

А в рассказе «За теплым хлебом», написанном в 1981 году, старик долго и трудно едет из хутора в райцентр просить угля. Иначе они с бабкой померзнут... Не допросившись угля, старик покупает в магазине теплый хлеб и решает вернуться домой, угостить жену хлебом...

Самая, наверное, большая трагедия русской деревни – подчинение ее городу. Начался этот процесс еще до революции, закончился в конце ХХ века. Теперь, видимо, и сотни деревень по России не найдешь, где смогут жить без ежедневной связи с городом. Отрежь обычную деревню от города с его товарами, и жители через месяц умрут с голоду...

В книгу «На хуторе» вошло шестнадцать рассказов – совсем небольшая часть из тех десятков и десятков, а может, и сотен, что написал Борис Екимов за сорок с лишним лет. Поэтому говорить буду и о не вошедших в это издание.

Екимова называют деревенщиком, «последним деревенщиком». Да, его лучшие произведения о людях, живущих на земле, хотя сам автор не раз замечает, что герои его рассказов не считают его «своим», он для них дорогой гость, иногда заступник. Но знает Екимов их жизнь, психологию, кажется, досконально, а некоторое отдаление, точнее, некоторая дистанция, позволяет очень точно о них написать.

Екимов не идеализирует крестьянский (все-таки буду употреблять это слово) труд, крестьянский быт. Еще в рассказе «Переезд» 1975 года появляется немало несимпатичных черт: героя, молодого женатого мужчину, приехавшего к матери на сенокос, раздражает ее жадность, особенно – почти смертельная вражда с соседом за крошечную полоску покоса; уже неприятно становится есть скудную, наскоро приготовленную (времени нет) еду из плохо помытой посуды; ему неприятны многие мелочи, которых в городе нет... Герой тяготится пребыванием в родном доме, его удерживает только сознание, что матери нужно помочь, его мучают не деревенские, а городские проблемы, и он почти с ужасом думает, что, видимо, сюда им с женой и дочкой придется переехать (с жильем в городе не складывается), тем более что мать на это намекает, ждет их, ради них держит большое хозяйство. Но именно от матери он получает поддержку для своей дальнейшей городской жизни – пять тысяч рублей на покупку кооперативной квартиры...

Дальнейшая история показывает: герой рассказа оказался прав, что не вернулся с семьей на родину, – многие позднейшие рассказы Бориса Екимова о том, как хутора разоряются, пустеют, гибнут.

Вещи, составившие книгу «На хуторе», обозначены как «Повествование в рассказах». Это сегодня распространенный прием книгоиздателей – они почему-то уверены, что объемистое произведение у читателей будет пользоваться большим спросом. Но в случае Екимова этот прием, в общем-то, оправдан: немалая часть его рассказов представляет собой, по сути, единое произведение: действие происходит на придонских хуторах, есть сквозные герои – тракторист Тарасов, пастух Николай, управляющий Чапурин... И по этим рассказам видно, как шло к краху наше сельское хозяйство, становится ясно, почему не прижились у нас фермеры, почему вообще все не так... Говорю сейчас о, так сказать, социальных мотивах, потому что они все-таки – основа прозы Екимова, да и вообще русской прозы. И герои екимовских рассказов, хотят они того или нет, – частицы общественного устройства.

Вот управляющий Чапурин признается спивающемуся парню Юрке:

«Ныне, например, с утра в саду поработал, деревья окапывал, с клубникой занимался. Утро прям дорогое, так бы никуда и не ходил. В контору идти неохота, там собачиться, – засмеялся он, – а все же пошел. А ведь мог бы не ходить. Правильно? Но пошел. Надо» (рассказ «Чапурин и Юрка»).

Да, «надо», хоть тот же Чапурин, да и многие другие люди, пытающиеся спасти гибнущий хутор, опускающихся земляков, понимают, что вряд ли это у них получится. И управляющий Чапурин, от которого во многом и зависит, будет ли хутор существовать дальше, то и дело отступает, сдается под напором обстоятельств и более сильных людей («Набег», «Солонич», «Челядинский зять»).

Я не встречал фактов, что в советское время прозу Бориса Екимова зажимала цензура, что-то запрещалось, хотя, например, рассказы «Путевка на юг», «За теплым хлебом», «Тарасов», «Чапурин и Юрка», на мой взгляд, из самых безысходных произведений прозы эпохи застоя. Но дело в их предельной достоверности – настоящую жизнь невозможно запретить. Так же, видимо, было и с немыслимыми по советским меркам рассказами Шукшина вроде «Алеши Бесконвойного»...

Не раз приходилось читать обвинения критиков: Екимов пишет очень спокойно, его герои эмоционально бедны. На мой взгляд, это совсем не так – трудно в современной русской литературе найти прозу столь кровоточивую. Да, Екимов не кричит, не безумствует, но спокойствие его интонации – это с трудом сдерживаемый крик. И трудно не закричать, читая рассказы, подобные «Путевке на юг», «Чапурину и Юрке», «Врагу народа», «Фетисычу», «Набегу», «Солоничу», «Деду Федору», «Челядинскому зятю».

«Эмоциональная бедность» героев Екимова тоже обманчива. Да, они редко выплескивают эмоции, но внутреннее их кипение автор показывает на редкость пронзительно. Взять героя нескольких рассказов тракториста Тарасова, с трудом связывающего несколько слов, но с болью переживающего умирание родного хутора, колхоза, в котором трудился всю жизнь (хотя сам из семьи кулаков, чудом выживший ребенком где-то на Севере, куда была сослана в 30-е их семья). Или деда Федора – героя одноименного рассказа, который датирован 2001 годом: позади перестройка, переходный период, эксперимент с фермерскими хозяйствами. Колхоза нет, люди существуют как придется. Дед Федор, всю жизнь проработавший на тракторе, остался «сиротой» – тракторов на хуторе почти не сохранилось, колхозную технику сдали на металлолом, а копаться в огороде, возиться со скотиной дед Федор не умеет и не хочет. Он любит и знает только технику.

С утра до ночи дед Федор неприкаянно бродит по хутору, словно чего-то ищет – ищет прежнюю жизнь с ее тракторами, общей работой, полеводческими бригадами... Старик не любитель разговаривать, но его молчание, его каждодневное кружение по хутору красноречивее самых громких и отчаянных криков...

В русской литературе последних двадцати с лишним лет (начиная, пожалуй, с распутинского «Пожара») появилось много экспрессивных, громких произведений о гибнущей России. Но эта громкость их и обесценила, оставила в прошлом. Трудно долго слышать набат, шепот же заклинания – завораживает, пронимает. Борис Екимов в своих рассказах заклинает землю от опустошения, людей – от очерствения. Он год за годом осматривает тот кусочек земли, что знает с раннего детства, перебирает людей, ищет среди них праведников. И – находит. Хотя они у Екимова – тоже обычные люди со своими слабостями, недостатками, и все же на них еще держится человечья жизнь, не превращается в звериное существование...

Может быть, люди далекого будущего, заинтересовавшись, что там происходило у нас в 80-е, 90-е, нулевые, перебрав горы дисков с фильмами, выпусками новостей, груды книг, найдут ответ в рассказах Екимова. Конечно, будут удивлены, зачем воровать колхозную солому, чтобы накормить колхозную же скотину («Тарасов»), скорее всего, будут негодовать, узнав, что можно было сначала упросить человека взять на откорм бычков-доходяг, обещая ему золотые горы, а потом этих откормленных бычков отобрать («Набег»), недоуменно почешут затылок, прочитав, что люди были готовы голодать, но не допустить, чтобы один из них взял клок земли в аренду и выращивал на нем хлеб («Враг народа»)...

Да, уверен: эмоциональный отклик у читателей будущего на «спокойно» рассказанные истории Екимова возникнет.

 

 

 



[3] Екимов Б. На хуторе. Прощание с колхозом. – М.: Время, 2010.

 

Версия для печати