Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2010, 3

Идеальный приговор

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ

Дневник писателя

Олег ПАВЛОВ

Идеальный приговор

 

Правосудие – право на суд.

Понятие суд давно уж присоединило понятие право, но в России оно звучало и звучит, как бы нисколько не изменившись, то есть пугающе. Мы верим в карательную силу законов, не усвоив никаких своих прав, не понимая, как можно их отстоять, но и самое, по-моему, главное: не имея в большинстве на это средств. Юридический гуманизм дорог. По сути, право на справедливый приговор покупается во многом еще до суда. Никакое равенство в свободе по всеобщему закону в России уже поэтому недостижимо. И свобода, и закон существуют у нас со всем народом за чертой бедности. Бедные пребывают в бесправии самом естественном, но формула европейского правосудия наше население на это бесправие почти обрекает. Подавать судебные иски, пользуясь судом как своего рода юридической услугой, что делает даже средний европеец, чьи права нарушены, покупая, конечно же, услуги адвокатов и прочее? Наши граждане за редким исключением отстаивают свои интересы в судах сами, оказываясь заведомо слабее тех, кто нарушил их права… И слабого обидеть может каждый: кто богаче, сильней… Есть же у нас такое словцо: властьимущие. Вот тоже срослось: имущие власть. Но тогда покупают судей. Понимай: у кого власть – у того и право. Разнообразные “общества по защите”, даже если пострадал, как многие и многие, – не защищают, дают советы. Правозащитники – изгои, одинокие уроды общества. Если при советской бедности, имея одно право, на труд, советские люди массово защищали себя обращениями в газеты, в партийные органы, то есть требовали и даже добивались хотя бы какого-то равенства перед законом, то в новое время народ остался без своего главного защитника – государства. Вот кто карал, но и миловал. Наказывал, но и защищал. И мы только это усвоили. Оно, государство, устрашало, однако тогда и были порядок, закон. Что закон и порядок держаться могут на силе, на страхе – в это верим. И кто обещал нам законность и порядок, всегда обещал “сильную власть”… Это своего рода национальный цинизм, но и вера тоже. Это, действительно, наш национальный идеал правосудия: вера в наказание, рождающая и веру в порядок, в закон. Справедливо по этой вере может быть и должно наказание – и только оно. Нет, конечно же, лучшие русские люди мечтали об ином. Но мечтания такие приводили на каторгу, на эшафот, кончались сумасшествием. Есть что-то зловещее в том, сколько же лучших русских людей, начиная с Радищева, сошли с ума, доведенные до безумия своим одиночеством. И в России освобождение всегда шло “сверху”, от государства, хотя освобождаться от своих пороков должно было бы общество, раскаиваясь за преступления государства. Идеал и рождается в нации как раскаяние. Это не что иное, как нравственный приговор, который сама же нация выносит своей истории, осознавая даже не сам факт преступления, а испытав в полной мере наказание за него – и тогда, искупив страданиями, вся она стремится к лучшему, более справедливому, настоящему. Я хочу сказать, что лишь через такое раскаяние открывается народу будущее, то есть возможность продолжения своей истории, потому что иначе он истребляется в своем же зле. Очищение, таким образом, следует в исторической жизни народов за преступлением и за наказанием. Но только оно духовно, то есть действительно обновляет нацию, действуя на сознание человеческое, как не действует устрашение или какие-то бы то ни было “преобразования”, от которых отчего-то всегда и ждут улучшений в России. А после их провалов все общество оказывается в таком состоянии, когда не остается никаких средств к защите даже государственных интересов, кроме устрашения. Только в очищении и находит выражение стремление народов к свободе, лишь тогда освобождение подлинное. У нас же после всех преступлений государства этого не произошло. Государство осталось преступно, потому что наше общество не приняло на себя вину за его преступления. Мы выливали ушаты грязи на свою историю – и на царскую, и на советскую, – но не стали чище, а погрузились в свою историю, как в грязь. Мы плелись и плетемся за европейскими народами, высокомерно считая себя более духовными, однако цинично не верим в то, во что верят они. И прежде всего – в это “равенство в свободе по всеобщему закону”. Но если когда-то не стало рабства у нас – так потому только, что устыдились Европы. Если отменили когда-то телесные наказания – так только потому, что переняли нормы европейского права. Переняли, приняли – но верим лишь в отмщение. Справедливость – это когда тому, кто сделал тебе плохо, отомстят. Русский человек ждет от государства даже не защиты – возмездия. Покарайте! Накажите! Вот и равноправие: пусть они страдают так, как заставили страдать меня. И возмездие становится преступлением: нет, я бы сказал, принимает форму преступления, потому что не подразумевает доказательства вины, уважения ко всем этим нормам, праву, личности человеческой.

Криминальное общество, оно такое. Цинизм и вера! Россия поэтому истекала кровью от самосудов, но не братки стреляли в братков, а граждане в таких же граждан… Мы выбрали не правосудие, а суд. И в стране царил террор, разве что не государственный, но в таких же масштабах. Скольких же так у нас казнили – никто не считал. Но в это время в России… отменили смертную казнь! То есть был введен временный запрет на судебное убийство, потому как по условиям Совета Европы наше государство не могло бы в нем иначе состоять: считаться европейским, цивилизованным… Даже тогда, после целого века расстрелов, по колено в крови от криминальных самосудов, общественное наше сознание мучилось и мучилось расставанием с “высшей мерой”. Это судебное убийство общество наше признало своим правом, которое оказалось у него отнято! Высшая мера – вот он, наш идеал правосудия. Уничтожение – идеальный приговор. Устрой народное голосование – и тут же вернут. Только обойдутся, если что, даже без него… Государственный статус смертной казни в России – это временный запрет, отмена в режиме ожидания… Продлевается и продлевается… Но в ожидании чего?

Понятно, что если у вас взрываются турбины гидроэлектростанций, потому что кто-то что-то воровал, горят школы и дома престарелых, потому что воровали, – пора устрашать. Отставив разные дикости, невозможные ни в какой цивилизованной европейской стране, как то ставшие уже национальной эпидемией расстрелы милиционерами своих граждан, оправдательный приговор именно в российском суде присяжных криминальному царьку всея Руси, с его последующими похоронами под государственным флагом и прочее, прочее, можно всерьез посочувствовать… Нет, не гражданам – государству, давшему своим гражданам свободу и даже отменившему на какое-то время смертную казнь, выказав невероятную, просто немыслимую со своей стороны к ним гуманность, которую они отчего-то восприняли тут же как его слабость.

Очень важно: высшая мера – это, по сути, самозащита государства. И если ее вернут, то это будет означать одно: преступность достигла таких масштабов, что угрожает самому государству, у которого иных способов спасения, кроме устрашения собственных граждан, больше не осталось. Дикость нуждается в повиновении, она порождает жестокость, но и нуждается в усмирении даже более жестоким отношением. Но, переходя к устрашению, государство наращивает список подобных преступлений, иначе говоря, неизбежно усиливает свою карательную мощь, ограничивая общество в свободах. По “Русской Правде” холопы отвечали за совершенные преступления и проступки перед своим господином. Преступление как покушение на государство, на его священное право… Вот за что казнили, потом расстреливали. Идеальный приговор – это в прямом смысле слова “государственное убийство”, то есть утилизация государством своих виновных в преступлениях перед ним же рабов. Наказывать государство очень скоро может даже за преступный умысел, как это и было в России, когда оказывалось преступлением “свободомыслие”. Но само такое общество, признавшее государство господином, – преступно. Потому что бесправие, произвол – это норма существования в нем… Мы разлагаем своих же чиновников, свое же государство, покупая право нарушать закон. Разложение полное – когда покупается право действовать по закону. Нарушение закона, действие по закону – становятся суть одно преступление. Суды присяжных, говорите? Суды, то есть правосудие, в которое никто в России не верит? Когда коррупция достигла в обществе чуть ли не своего апогея? И потом пиши, что правительство в России – это “единственный европеец”… Когда возвращается преступная наша историческая реальность, страна господ, страна рабов, чтобы карать – но беспощадно, безбожно.

Государство, с его правом казнить…

Которое неподсудно.

 

Версия для печати