Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2010, 2

На границе гнозиса

(Кордон. Три пограничных поэта)

КОРДОН. ТРИ ПОГРАНИЧНЫХ ПОЭТА. –

М.: АРТ ХАУС МЕДИА, 2009.

Этот замечательный во многих отношениях сборник – “...три поэта, два языка, одна книга” – кажется сплошной мистификацией и в определенном смысле таковой действительно является (в послесловии, куда денешься, решительно помянут знаменитый рассказ Борхеса “Тлён, Укбар, Orbis Tertius”). Авторство текстов в оглавлении вообще не указано, стихи размещены просто по алфавиту, а на колонтитулы, где имена поэтов проставлены, читатель не всегда обращает внимание. Впрочем, он вскоре начинает различать авторов по темпераментам и может предположить, например, что тексты Андрея Полякова, капризно-изощренные, словно бы густо насыщенные кровеносными сосудами арабесок, суть тело книги, тогда как буйно-ветвящиеся, кишащие метафорами и архетипами строки Игоря Сида – ее душа, а суровый, как лед, пронзительный верлибр Сергея Жадана при всей своей кажущейся заземленности – конечно же, дух!

Иными словами, в гностической терминологии, перед читателем – тексты гилика, психика и пневматика. Или же, если угодно, можно к месту процитировать раннего Александра Еременко: “Я сочинил текст огромной поэтической силы. /В нем три силы... / Или, в другой терминологии/ (смотри книги по йоге): /раджас, тамас и саттва. /Пускай это будет для нас как будто бы какая-нибудь клятва...”

Само название книги говорит о границе, твердокаменной стене, лимесе, сооруженном – для защиты от варваров – империей, которая ныне бледно светящийся, как медуза ночью, призрак, хотя еще и не вполне осознает это... Варвары уже давно просочились внутрь, да более того – варвары и основали некогда эту империю, только со временем позабыли об этом!

 

Империя, как камбала, струится

вдоль дна реальности магической,

сдвигая камуфляж под колорит эпохи,

неся огромный положительный заряд –

сама себе дельфин-минер

из засекреченной лаборатории под Кара-Дагом.

                                              (И.С.)

 

Концепция книги очевидно строится на особой значимости границы между культурами. Замечу к слову: Вавилонскую башню культуры ни в коем случае не следует путать с укрепрайоном цивилизации, хотя в эпохи распада империй их часто и небезосновательно отождествляют. Авторы – да, со-существуют на границах: языков, жанров, провинций, государств. Но где существует книга? И где ее читатель? И к кому повернуты лица “пограничников”: друг к другу ли – перемигиванием и передразниванием взаимоцитирования, реминисценций и переводов друг друга – или к центрам притяжения и отталкивания?

В сборник вошли стихи из всех предыдущих книг Жадана и Полякова; для Сида же это дебют, прямо скажем, поздний, хотя вроде бы тем и удачный. Уж если дебютировать запоздало, то, пожалуй, именно так и именно в таком мощном составе. Поэты нередко обречены по-овечьи сбиваться в группы с манифестами и потом из этих групп выламываться с шумом и обидами. В данном же случае нечто иное: хотя Сид и Поляков входили некогда в группу “Полуостров”, как это указывается в прилагающемся эссе Сида “Торобоан” и отмечается мимоходом в “зачеркнутом” тексте Полякова: “Вот это – я, вот это Маша, /вот это Звягинцев и Сид:/ команда молодости наша /на белом воздухе сидит”, – здесь отнюдь не группа.

Но что же тогда?

В самом ли деле территория сборника есть та самая нейтральная полоса, где цветы... и где, как утверждает автор концепции, геопоэтика замещает геополитику?

Да, авторы не указаны в оглавлении, зато указано, кто кого переводит: Жадан – Сида и Полякова (притом поляковского оригинала нет в сборнике: ведь это черновик поэмы!), Сид – Жадана. Более того, обращаясь к Жадану, Сид вдруг переходит на украинский:

 

Серж, розум╗єш, я сьогодн╗ схильний

той кваз╗пром╗скуїтет метафоризувати...

 

Легко заметны реминисценции у Сида на Полякова, как и реминисценции у Полякова на Сида, и переклички Полякова с Жаданом. Естественно, такие вещи отмечаются у самых разных поэтов, хотя бы некоторое время пересекавшихся. Однако...

Фразу из послесловия: “Крымский миф, столь активно развивающийся Поляковым и Сидом...” – я сперва прочитал “...столь активно развенчивающийся...”.

Случайных ошибок не бывает. Ошибки при чтении так же важны, как и описки (опечатки). Что же мне пыталась подсказать эта?

Вероятно, то, что каждый миф уже в момент своего создания несет зерно саморазоблачения, которое прорастает и, в свою очередь, со временем становится частью этого мифа, включающего в себя все истолкования, в том числе фрейдистские и юнгианские.

 

В мистической проекции Крым есть круг.

Точнее, ипподром, где ставка – Вечность,

точней, бессмертие.

                                              (И.С.)

 

Стихотворение “Акмеисты” – как раз прощание с хрестоматийным бессмертием и уж заодно с кумирами:

 

Не знает отвечать наследный адамит,

но пробует стихи, очками шевелит,

и двигает в тетрадь искрящею рукою

не то, что о себе, а что-нибудь такое…

                                              (А.П.)

 

Между прочим, здесь словно бы неумышленно соединены адамисты (второе название акмеистов) и адамиты – яростная секта средневековых нудистов, к которой предположительно (почему бы и нет?) принадлежал Иероним Босх.

Совершенно закономерно после этого стихотворения следует посвященный Полякову “Апокриф” Сида:

 

Лишь бы город Итиль на ночном Итиле,

чьи истоки туманны, а устье во мгле,

засыпал. Бы взахлеб, до упаду,

но писалося Нестору. Бы про родник,

летописец к которому жадно приник,

не вместить бы написанных книг.

Но, разумный хазарин, я прячу себя

в лошадиных костях...

                                              (И.С.)

 

А за ним, соответственно, – стихотворение Жадана:

 

Там п’ють абсент при застудн╗й хвороб╗.

Там демони у ж╗ноч╗й подоб╗,

сховавши в горл╗ темну п╗тьму,

сповнять усяку твою забаганку...

Смерть твоя – невелика втрата,

просто зм╗нюється оператор...

                                              (С.Ж.)

 

В итоге начинает казаться, что перед нами вовсе не три автора, а один под разными псевдонимами. Этому служит совершенная композиция сборника с ее крепкими интертекстуальными сцепками, и это было бы высшей похвалой книге, если только ухитриться не помнить, что любой поэт не очень-то хочет быть похожим на других поэтов.

Империя – именно она так или иначе, разнолико проявляется в текстах триединого “автора” и сплавляет книгу в нечто цельное. Забыть ее так же невозможно, как забыть свою наполненную портвейном (т.е. буквально “вином парадных”) юность (все три поэта в оной империи родились и росли – неизбывный биографический факт). Злость, ностальгия, грусть, презрение, гиньольная жуть, посткоитальная опустошенность и вопреки всему восторг – вот ее следы-клейма в теле, душе и духе книги.

 

Мы заживо выросли в этой стране

великой, дурной и невольной...

                                              (А.П.)

 

Империи не исчезают одномоментно – не бывает так, чтобы вот сейчас вдруг кончилась очередная античность и началось очередное средневековье, они могут пастись рядом еще немалое время. Лишь медленно ветшает и разрушается некогда грозный и золотой староимперский язык, порождая из своего ржавого многосуставчатого тела бледные личинки различных варварских наречий, коим тоже предстоит стать великими языками; на них еще напишут когда-нибудь (и почему бы не прямо сейчас?) очередные бессмертные строки, может быть, что вовсе не исключено, и на новоязе “падонков”.

 

Канонический текст тем и гадок, что ткется сегодня...

                                              (И.С.)

 

Вот именно: ведь завтра он может стать обязательным для изучения в школах (если “завтра” сохранятся школы, конечно). Впрочем, то же самое можно сказать о тексте апокрифическом.

Поэтам давно (как сказал бы один из “пограничников”, с плейстоцена) свойственно традиционно говорить о трагическом конце эона – и порой в самой горькой безнадежности парадоксальным образом возникает надежда.

Но не в данном случае, кажется. Впрочем, вопрос до самых последних страниц остается открытым.

 

Что-то дамоклово в воздухе слева,

текел на стенах и смута в душе.

Верьте, товарищи: черное дело

будет вестись и ведется уже...

                                              (И.С.)

 

Как печальна советская чаша.

Есть другая, печальней стократ:

распадается молодость наша –

это горького сокол арбат!..

                                              (А.П.)

 

И вот теперь, видимо, самое время вернуться к теме крымского мифа:

 

Привет из Крыма! Я уже бессмертен.

Сейчас – не так, а по ночам почти

уверен в этом. Странные заботы

меня одолевают...

                                              (А.П.)

 

Крым – маленькая и ничтожная провинция Первого Рима, под конец утраченная им, затем вновь обретенная Вторым Римом и немедленно ставшая куда более значимой, потом долго грозившая и вредившая Третьему Риму, пока не превратилась в его “здравницу”, и ныне – часть отделившейся провинции, никогда не примирявшейся с метрополией. Провинция провинции – как Галилея. Но по-прежнему вопреки всему Крым горд и упрям, как во дни готского княжества Феодоро, и помнит, что Керчь входит в десятку старейших городов мира наряду с Афинами, Иерусалимом и Вавилоном, что здесь “закололся Митридат”... и так далее, и тому подобное.

Это давно уже не географическое понятие и не историческое, но мифологическое. По-прежнему это магический центр, притягивающий поэтов и авантюристов.

 

Беда в том, что у нас в Крыму

никогда не водилась Несси,

ни Кецалькоатль, ни Мокеле-м’бембе

(мы и вправду на краю Ойкумены)...

                                              (И.С.)

 

Оптимистическая поэма, завершающая книгу (хотя книга не хочет кончаться – тут же следует приложение с переводами), и оказывается таким крымским артефактом, вопреки всему обнадеживающим. Все будет хорошо, почти как в “Екклесиасте”, правда, в Тавриде уже кончился яд щитомордников и других редких ядозубов – но карпатские саламандры не подведут.

Свет достаточно неожиданным образом со страстью пробивается сквозь сопротивление темной материи. И уже кажется, что так было с самого начала, что это вышло совсем легко. Словом, как пишет автор все того же “Тлёна”: “Поверишь ли, Ариадна?.. Минотавр почти не сопротивлялся!”