Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2009, 8

Кто не знает братца Кролика

Быль

Полк князя Андрея был в резервах, которые …стояли в бездействии, под сильным огнем артиллерии. Во втором часу полк, потерявший уже более двухсот человек, был двинут вперед на стоптанное овсяное поле.

Л.Н. Толстой. Война и мир

Веселое времечко: бойня в Чечне, казино, стрип-бары. Мобильники не у всех. Курс доллара скакал, как черт, которому скипидаром под хвостом намазали.

Антон Падилаки. Метаморфоза №379

Я уже собираюсь на кухню улизнуть под любым предлогом: кофе им заварить и прочее, но пассия младшенького не так и проста – вопросительно тычет пальцем в отцовское фото.

Родитель год не живет с нашей матерью. А суматошная матушка обитает на даче. После ее инспекций на кроватях остаются удручающе одинаковые записочки: “Прекратите водить сюда своих грязных девок”.

Призывы безнадежны: брат сорвался с цепи. И, что меня больше всего злит, ко всем моим упрекам снисходительно относится, барственно. Впрочем, сам я не безупречен: недавно еще как-то на плаву барахтался, но в конце собственного тридцатилетия дал маху. Не из-за учеников, хотя хватало в моей школе всякой дряни. Основная причина – планы. Они все там помешаны на планах, а вот я как раз планы писать чертовски не люблю: китайская пытка – что-то чирикать в журнале. Всегда попадал не на ту графу. Мне уже несколько раз на вид ставили, а я не попадал – и все тут. В глазах троилось, рука принималась дрожать.

Мать рыдала – она гордилась сыном-учителем. Но я проявил характер и нынешнюю злополучную зиму 95-го года прозябаю совершенно безденежно (гонорары с двух жалких поэтических сборников – не в счет).

– Папа – полковник! – шепчет братец новой подружке.

– И где он сейчас?

– Работает! – вскользь бросает мой младшенький, имея в виду Терский хребет, и сам берется за кофе: варит, конечно, отвратительно, убегает у него там все, запах какой-то жженый. Девица, продолжая изучать коридор с фотопортретами нашей семейки, бесконечно повторяет: “Работает, работает”. Надраивает рукавом свою опухшую от насморка “сливу”. И, наконец, заплывает на кухню.

Не будь все так грустно, я бы даже позабавился разговором. Сопливка на все имеет свое развязное мнение, обо всем настолько залихватски судит, что дух захватывает. К сигаретам тянется, даже не спрашивая.

– Значит, после учебы пойдете дизайнером? – осторожно продолжаю и, чтобы хоть как-то успокоиться, тоже закуриваю.

– Пойду! – небрежно бросает.

У нее, оказывается, есть знакомые трансвеститы, к которым она непременно устроится оформлять витрины. Я разглядываю эти длинные красные лапищи с цыпками и поверить не могу, что они способны хоть что-то создать.

– Может, по “джойнту”? – предлагает.

Минута молчания.

Всякая женщина, пусть даже такая, не лишена интуиции.

– Ааа! – протягивает разочарованно, будто я бензин глотаю на ужин и вообще не способен предаваться по вечерам обыкновенному занятию. И, разочаровавшись, выдыхает мне в лицо вместе с дымом:

– Покеда!

Пока брат в коридоре возится со шнурками, зверушка с явной заинтересованностью примеряет на себя родительскую спальню. Две кровати некогда были сдвинуты – теперь между ними лакейски согнутый в поклоне торшер. Впрочем, все там перекосилось.

Парадная темна, как яма ночью. Слышится братцев предупредительный медоточивый шепоток: “Осторожнее, скользко”. И в ответ – снисходительное мурлыкание.

Спровадив парочку, подтаскиваю себя к пишущей машинке. Бесполезно. Не творчество меня в последнее время привлекает, а обыкновенное кухонное окно. В последние зимы Обводный так и не замерзает до конца из-за парникового, наверное, эффекта, из-за всяких озоновых дыр; но что больше всего удивляет – утки. Никуда не улетели, перья себе чистят, плавают в этом дерьме. Им все время чего-нибудь подбрасывают, кроме того в полыньях от всяких стоков и труб – постоянная бесплатная жратва. Зачем улетать поганкам, вон как разжирели.

 

Старик Зимовский доволен микроскопической пенсией, норой в коммуналке, славным прошлым в театре имени Ленсовета, где в годы царствования Гороха ему доверяли роли незатейливых, как струганые доски, гестаповцев, и вообще жизнью, в которой мы все сейчас барахтаемся, называя бытием даже это. Он в джинсовом потертом костюме, с гривой, которую можно назвать львиной, и эпатажными мушкетерскими усиками. В холода расхаживает в одной только курточке, ибо искренне убежден – все болезни от сердца. Девиз Портоса: “Мотор здоров – чума не страшна”.

Принимаю из его рук бутерброд и рассматриваю бутылочную этикетку. Вино, несмотря на свое откровенно плебейское происхождение, сладкое и терпкое.

Что касается бармена “Гнома” – тот отмерит на глаз пятьдесят или сто в любую посуду – и всегда с точностью до миллиметра! Уже много раз выигрывал пари. Иногда Николай скучает по прошлому, вешая нам на уши случай, когда чуть ли не от самого поступило распоряжение отшлифовать невиданный ранее сверхкачественный телескоп. “Забегали по цехам. Тут же меня под микитки. На самолет – и в Кремль, а там от лампасов рябит”.

В двадцать один ноль-ноль бывший шлифовальщик вспоминает о телевизоре. Панорама не радует. Где-то посреди танковых колонн, “градов”, “акаций”, штабелей снарядных ящиков и санитарных машин – отец.

– Проблема России в том, что ее проблемы неразрешимы, – изрекает Зимовский. И, чтобы отвлечь меня от видов города Грозного, поворачивается к стойке.

– Не советую “Смирновскую”, “Синопскую”, “Юбилейную”. – Николай показывает на батальон разноцветных бутылок – хорошая реклама для заведения, в котором он поставлен только для того, чтобы продать как можно больше подобной дряни.

– Подделка, – огорчается Портос.

– К счастью, не вся, – успокаивает товарищ. – “Столбовая” хороша.

И выхватывает приговоренную из обоймы. Мы и слова молвить не успеваем, Николай аристократически отвинчивает пробку: уверенный в собственных манипуляциях, словно потомственный сомелье.

– По пятьдесят. Для разгона! – изрекает, ласково поглядывая на рюмочки. Хозяйка, видно, его по-настоящему любит: сквозь пальцы смотрит на то, что он довольно часто за ее счет пригубляет с посетителями.

Портос умоляет, показывая на подвешенный ящик:

– Лучше поставьте музыку! Музыка всегда нейтральна… Под музыку можно мечтать – а под эту дрянь нельзя! В конце концов, друзья мои, мы не в прозекторской и наш смертный час не наступил. Я чую, валькирии не поют свою песнь и не щелкают крыльями, подобно летучим мышам… Они не носятся еще над нами, девы смерти.

– Им здесь негде носиться, – серьезно вставляет бармен. – Они разобьют о подвальный потолок свои прекрасные девичьи головы. Кроме того не слышно шума битвы. Три мирных алкоголика отдают должное отечественным производителям так называемого хлебного вина! Где бряцанье доспехов, воинственные крики, жажда подвигов?

Зимовский расстроился.

– Вот, вот! Когда страна начинает спиваться, вместо того чтобы штурмовать небо, – добра не жди. Мне по душе авантюристы, которые на сшитых чуть ли не сучьями кочах навещали Шпицберген. Или бунтари с Дона, сунувшиеся в свое время к самому Кучуму. Впрочем, уже некого завоевывать. Весь мир – проходной двор. Проклятый Колумб! – чуть ли не с отчаяньем восклицает, благоговейно наблюдая за тем, как недрогнувшей рукой Николай до краев наполняет благословенные маленькие сосудики.

Актер достает горсть мелочи вперемешку с жалкими бумажонками. Николай великодушным жестом отодвигает сокровища.

– К черту валькирий! К черту прозекторскую! После сорока у многих остается одна перспектива – в теплом подвальчике пропустить рюмашку. Вот о чем я сейчас думаю! Я люблю вас, ребята!

Кто-то мягко меня хватает за локоть и отводит от двух философствующих собратьев. Дело серьезно: младшенький начинает заискивать. Последний раз точно так же прыгал, когда до трусов проигрался в покер.

Раздумываю, не резануть ли правду-матку насчет ее вытирания носа рукавом, неопрятности, наглости и всего прочего, но младший так на меня смотрит, что теряюсь. И здесь совесть дает настоящего шенкеля. Пришпоривает меня моя дрянная совесть, даже подскочить заставляет. Вот что, подлая, нашептывает: “Неужели ты сам не оказался в таком же глупейшем, идиотском положении, когда по уши вляпался в стерву Дину? В эту сиамскую кошку, которая всю душу твою уже исцарапала! Разве ты не так же ослеп и оглох, несчастный?! Лестница не уходила у тебя из-под ног, не били в твоей тупой и поганой башке колокола, тебя не корчило на пыточном огне? Ты ведь и сам бросался, скулящий щенок, к телефону и ведь подумывал даже, Вертер, махнуть рукой на собственное существование: Маяковского из себя корчил. Есенина. Из-за кого! Из-за крашеной маленькой вертлявой дряни с наманикюренными кровожадными ногтями. Оцени же, наконец, свое безумство! Осознай бездну. Сколько ты посвятил ей сонетов? Сколько извел бумаги на всякую чушь?”

Честно говоря, бежать нужно сломя голову от мерзавки. Месяца не прошло, она выжала меня, как мокрое полотенце, – досуха. И до сих пор ускользает – разрешает невинные поцелуи! Но что самое подлое: ведь хитро, изощренно себя повела при знакомстве. Конечно, принялась величать настоящим поэтом. Выпил я тогда, попался на эти глазки – она тонко представилась, загадочно. Корчила Шахерезаду!

– Если принцесса нравится, какие тут разговоры, – выдавливаю. – Сочетайся!

Жених мгновенно уносится к стойке и возвращается с двумя стаканами отвратительной студенческой бурды. Младший так хочет мне услужить, что я выпиваю отвертку залпом. И он залихватски хлопает стакан.

– Я ей сказал: ты поэт и сейчас без работы!

– Зачем?

– Брат у нее бизнесмен. Обрадовался: поэты умеют неординарно мыслить. Ему такие нужны позарез… Короче, я тебя продал. Он сюда завтра заглянет.

– Чем хоть занимается твой Сорос?

Младший на секунду озадачен.

– Какая разница!

В уголок моего рта втыкают “Кэмэл”. И зажигалку подносят, и вспыхивает сегодня эта проклятая зажигалка с первого раза: ну все для того делается, чтобы сознание притупилось, интуиция не сработала, чтобы окончательно заделался я студнем, плюшевым мишкой. Впрочем, я не против, если предложат работенку. И вообще сейчас в таком состоянии, что вполне могу бухнуть: “Давайте, ребята, перебирайтесь к нам”. Потом волосы на себе порву, но в данный момент совершенно обо всем забываю.

– Я к ней перееду, – успокаивает братец. – У Адки потрясная квартирка.

Слова пролились настоящим бальзамом, однако бормочу что-то типа “Ну зачем же к ней, когда у нас пустуют комнаты?” Счастье – он не прислушался к глупости.

 

Улыбка гостя широка, как степь: красуются передние зубы-резцы. Костюм и ботинки, несмотря на тщедушность хозяина, вне конкуренции. Пижонскую папку работодатель, не стесняясь, шлепает к нам на столик.

Зовут бизнесмена Аркадием, но для меня он уже навсегда остается наглым, развязным мультяшным героем. Продыху Кролик не дает: заполняет собой пространство. Не проскочило и секунды – уже ведет переговоры с Николаем насчет коньячка по случаю сегодняшнего знакомства и выбирает из здешних подделок самую дорогую.

Даже мой однокашник Васильев выпустил карты из рук, хотя, готов свидетельствовать: после срочной службы южнее Кушки он отличается поистине римской беспристрастностью. Еще совсем недавно ветеран афганской кампании украшал собой бригаду колпинских грузчиков. Причина очередной безработицы – рвач бригадир. Грузчики на суде горой стояли за искателя правды, а затем, после оправдательного, бросались великану в ноги. Я ребят понимаю. Но возвращаться Васенька наотрез отказался.

Сейчас школьный товарищ прячет колоду в карман – и ведь не жалеет, что игра сорвана; несмотря на то, что из его впечатляющих лап сегодня вся масть кормилась!

– Итак, хвала тебе, Чума! – изрекает тем временем Кролик. Восторженный Зимовский тут же подхватывает:

– Нам не страшна могилы тьма!

– Нас не смутит твое призванье, – продолжает бизнесмен, ласково на нас поглядывая и откручивая бутылочную голову.

– Бокалы пеним дружно мы! – декламируют уже оба, и сияющий гость с благословления актера заканчивает:

– И девы-розы пьем дыханье, –

Быть может... полное Чумы!

Случайные клиенты оглядываются. Парочка, ворковавшая в полутьме, озабоченно посеменила к выходу.

Николай, не в силах пропустить шоу, околачивается рядом и на стойку не обращает внимания. Мой младший маячит за спиной приведенного работодателя, потирает, как муха, лапки и делает знаки: “Каков?” А пришелец твердит, что унывать в наше время – великий грех. Он надеется – мы крепкие парни.

Удивительно, но даже таким ребятам иногда не хватает дыхания. Актер моментально вклинивается:

– Всем сейчас свойственно некоторое уныние, – перехватывает инициативу. – Временное, разумеется. Я знал лишь одного человека, который несмотря ни на что всегда был полон энтузиазма. В начале девяностых, когда дела пошли совсем худо: карточки стали вводить и пугать голодомором, – он не отчаялся, засучил рукава и завел поросенка. Самое безобразное во всей этой истории то, что ему и, разумеется, семье приходилось выносить экскременты, и запах в квартире стоял, сами понимаете, какой. И ведь нужно было еще где-то корма добывать и варить что-то там, но это еще ладно! Они бедного порося попытались кастрировать в условиях стесненной обстановки; уж тот вырвался и порезвился, поломал мебели, пока за ним гонялись с ножницами. Так вот: растит оптимист себе борова, и вдруг – бах! Талоны отменяют. На прилавках любые продукты. Как на грех хозяин почти тонны мяса – опять-таки из-за своей неуемности – единственный из всех нас устроился! Ну и пошли у него делишки! И тогда персонаж дал вскормленному чаду такого пинка под зад, что ни в чем не виноватое животное, несмотря на вес, пролета два кувыркалось по лестнице. Боровка потом часто замечали возле ларьков. Жил он, по всей видимости, в подвале вместе с бродячими собаками и кошками. И дотянул до весны!

– Что было весной? – навострил уши Кролик.

– Судьба борова трагична. На свою беду связался с мужиками, которые взялись поить его пивом. Вскоре дня не проходило, чтобы боров не был пьян. Он уже с утра ошивался возле пивнушек. Ему и закусить давали – короче, жил припеваючи и слыл достопримечательностью тех мест. Отмечу, что нюх имел потрясающий: когда появлялись участковый или ветеринар – а были вызовы, – удирал со всех ног да так прятался, найти нигде не могли. Пил он уже тогда, как сапожник, и закончил соответствующе – заснул на трамвайных путях. Говорят, возле бедняги сразу такая толпа собралась, что через десять минут и копыт не осталось. А кому не хочется студенька?

Кролик впечатлился. Правда, ненадолго.

– Думаю, нам всем нужно поговорить в несколько другой обстановке, – перехватывает инициативу. – Имею честь пригласить.

Мы не против предложения. В течение нескольких минут приканчиваем здешний коньячок. Младший, улучив минутку, наклоняется с просьбой: вчера он забыл в коридоре ключи.

– Ты же сказал – перебираешься к ней.

– Понимаешь, сегодня позарез надо, – шепчет.

– Если запретесь в отцовском кабинете…

– Не повторится.

– Время.

– Двенадцать. Буду помнить, как Золушка.

– Пепельница!

– Вынесу.

– Унитаз!

– Смою.

И, подхватив на лету связку, смылся – вне себя от счастья.

Между тем в воронку, которую образовал обладатель пиджака от Армани у самого выхода, попался знакомый банковский клерк.

Юлик в классе девятом с полгода не посещал уроки истории, пока добрейшая наша Марья Ивановна, отчаявшись, не возопила: “Да где же этот поручик Киже?” Кличка приклеилась. Перспективный программист не отягощен чувством юмора, что неудивительно: бухгалтер скорее не профессия, а диагноз. Идея-фикс еще одного моего одноклассника – серая мышка-норушка с Гостиного двора. Эта замужняя дама, восседающая за кассой в обувном бутике, совершенно ничем не примечательна, но запала в душу Киже: и никак ее, паразитку, оттуда не выкурить!

– Может, прогуляетесь с нами? – приглашает влюбленного Зимовский. – По крайней мере сегодня вы имеете шанс утопить в спиртном тоску и жажду по недосягаемому! Ах, сколько всего великого было бы сделано в этом мире, если бы девяносто процентов своего драгоценного времени мы так упорно не думали о банальном соитии.

Киже его почти с завистью слушает.

– Вам легко разглагольствовать!

Зимовский довольно щурится.

– Величайшее счастье зрелости и состоит в том, что в один прекрасный момент, когда ты перестаешь ощущать свой инструмент, вместо испуга вдруг испытываешь настоящее блаженство. По крайней мере голова, да и все остальное, теперь беспрепятственно могут воспарить к небесам. Не кажется ли вам, что мужское естество наше, подобное пушечному ядру, увлекает нас вниз от неба и духовных дерзаний? Отрывайте свои гири – и за мной! Через тернии – к звездам!

– Нет уж, лучше мучиться, – расстроенно замечает Киже.

– Вы не будете так любезны захватить еще одного неудачника, фигуру, можно сказать, трагическую? – обращается Зимовский к гостю, рекомендуя товарища.

Кролик – сама любезность.

– Только быстрее, ребята, – поторапливает. – Иначе там все места забьют.

 

Если у машин водятся свои ангелы, это как раз тот случай – серебристому “Вольво” лишь крыльев не достает. Поземка обтекает безупречные формы.

Посланник золотого тельца закидывает на переднее сиденье свое тщедушное тело да еще назад и пачку “Парламента” бросил, уверенный: Зимовский с Васенькой и поручиком не откажутся. Он и меня угощает.

– Сам пробовал забавляться стихами, – в который раз показывает впечатляющие резцы. – Не получилось. Возможно, поэтому и пошел в дело. Да. Вот визитка! – сует карточку, а затем, повернувшись к моим друзьям, веером раскидывает по салону остальные картоночки: все почтительно ловят.

– Простите, а куда вы поведете своего железного коня? – интересуется актер.

– В “Стармен”! – буднично отвечает Кролик, попыхивая сигареткой: решил, видно, свалить нас с ног подобным подарком.

 

Во время бородинского боя один из военачальников требовал: “Картечь, картечь и еще раз картечь!”

– Водки, водки и еще раз водки! – требует Кролик.

Местный Арчибальд Арчибальдович почтительно склоняет голову. Тотчас предлагаются крабовые салаты и вымоченная в красном вине капуста.

– Ешь ананасы, рябчиков жуй, – наклоняясь ко мне, подмигивает Зимовский.

Меню благосклонно принято.

– Есть айкидо, каратэ, тейквондо и борьба сумо. Нет главного! – торжествующе обволакивая нас взглядом, благодетель извлекает из папки мятые бумажки и разглаживает перед собой. – Кулачный бой! Раззудись, плечо, размахнись, рука. Первый в Питере, в России и, разумеется, мире клуб. И никаких подковерных приемчиков. Вот вам несколько наработок! Что, если выходить в косоворотках, в сапогах – и обязательно с песнями? “Эх, дубинушка, ухнем”, к примеру? Пару упражнений перед схваткой: лямку потянуть, как у бурлаков, веревки всякие, канаты… А потом стенка на стенку, с криками “Ух, ты!” или “Эх, ты!” Удар наносить с присвистом, размахиваться со всей силы. Вместо приветствия что-нибудь типа: “Ах ты, силушка наша богатырская”… Прижиматься к матери сырой земле… А после боя – всем пить чай из самовара. Каково?

Чтобы чувствовать магию братца Кролика, нужно непременно в глаза ему заглядывать: видеть, как сыпятся искры. Даже Васенька заинтересован. Кролик мгновенно все замечает: льстит без зазрения совести:

– Вон какой с нами Геракл! Он и будет заправлять тренировкой!

И разворачивает перспективу:

– Собственная баня. Не какая-нибудь сауна: сруб с веничком. Задушевные посиделки: “Ой, да не вечер да не вечер!”, “Любо, братцы, любо…”

– Да вы художник, молодой человек! – Зимовский чуть ли не бросается после всего этого Кролика обнимать.

Тот продолжает атаку:

– Как назовемся? “Илья Муромец”? “Три богатыря”? “Евпатий Коловрат”? Последнее, пожалуй, наиболее удачно: клуб национального русского кулачного боя “Евпатий”. Поддержка правых обеспечена! Казаки к нам пойдут.

– А помещение? Лицензия?

– Сущая мелочь!

После такого заявления прощаюсь с трезвостью без особой печали. Если у Кролика столько денег, что привычка проводить в баснословном “Стармене” встречи с только что повстречавшимися людьми для него в порядке вещей, – надо ли говорить о лицензии! Кролик отмахивается от подобных глупостей и парит к потолку, а следом и мы бросаемся: даже бескрылый Киже пытается подпрыгнуть.

Прямо перед нашим столиком скучно сгорает от страсти насаженная на шест девица. Никому нет до нее дела. Кролик в полете хватает любые идеи: готов развивать их до бесконечности:

– К черту всякие даны и пояса! Сапоги! Самым крутым – хромовые, со скрипом. А новичкам – кирзачи. Систему отличий разработаем до совершенства. Десятский, сотник. Как там еще называли? Вспомни, ты же историк! – терзает меня. – А в будущем – предприятия по пошиву одежды. Ситцевые штаны. Рубахи с кистями. Чуть не забыл! Обязательно шапки. Победителям – атласные. Чтоб с гордостью носили, как краповые береты!

И вот уже тем занимаемся, что на салфетках, пыхтя от усердия, словно дети, вырисовываем будущее. Даже такие мелочи, как самовар, не обходим вниманием.

– Плевое дело! – заявляет вдохновитель. – Мастера могут сварганить с трехэтажный дом. Пятьдесят бочек – не меньше!..

Есть, есть у него, оказывается, кузнецы, плотники и резчики по камню!..

– Голова! Голова! – стонет Портос. – Дайте поцеловать вашу голову!

 

На эстраде три развязных джазмена языками изнутри массируют щеки. Ударник, как всегда, в ожидании. И вот раздаются трубные звуки: доморощенные ротшильды и вандербильды рванулись к танцполу. И Зимовский неожиданно направляется в бушующие волны нэпманского веселья: подхватил как ни в чем не бывало совсем уж молоденькую девочку, гордо ее повел, а свою начинающую редеть гриву эффектно отбрасывает пятерней назад.

Клуб кулачного боя – дело решенное. Концессия состоялась. Теперь можно и дух перевести. Кролик засовывает в папку спортивные дворцы и бассейны.

– Частности – на завтра. А сейчас – дискотека! Вы, кажется, хотели оторваться от терний к звездам? – орет Зимовскому.

– Только не сегодня! – возвещает тот, проплывая мимо и обнимая за плечи обалдевшую избранницу. – Исключения в нашей жизни лишь оттеняют правила. Вот он, очаровательный воробушек, ради которого стоит забыть на время и самого Шопенгауэра!

Колокола любви ко всему человечеству затрезвонили даже во мне. Тем более приставленный к нам флибустьер виртуозно превращает очередную купюру в третий по счету штоф. А основатель концессии еще и музыку заказывает – и не просто хали-гали, а патриотичную “Калинку”.

С наглостью, свойственной только джазменам, те вкривь и вкось исполняют заказ. Кролика совершенно не устраивает халтура: он бросается к подиуму. Похожий на томат солист, вытирая пот, вынужден согласиться: в знак примирения объявляют “Вечер на рейде”.

Развязные лабухи отыгрывают “Вечер” куда с большим чувством, хотя и в прежнем игривом джазовом ключе. Кролик продыху им не дает – пытается всучить “Соловьев”.

– Пусть солдаты немнооого поспят! – взывает к короткой памяти музыкантов. – Вы должны знать все песни, – громко возмущается. – Все, до единой!

И сам пытается спеть, однако его не слушают: на зал обрушился дребезг тарелок. Портос дает всем фору: твист – его главный конек. Партнерша еще той штучкой оказалась по части старинных танцев – ни в чем не уступает старому стиляге, а главное, преданно на него уставилась своими блестящими бусинками.

– Чего сидите, когда пир в разгаре? – трясет Кролик поручика.

– Несчастная любовь, – объясняю за одеревеневшего Киже. – Скучает по своей Брунгильде, которую из-за ревнивца-мужа, увы, второй год не может даже толком поцеловать.

– Нет, нет, сегодня никаких трагедий, – протестует Кролик. – Еще только час ночи. О, Зигфрид, мы добудем тебе замену! – обещает Юлику. И приветствует новый, белый, как айсберг, графин.

Довольный Зимовский возвратился: и не один! Усаживает запыхавшегося воробышка себе на колени.

– По стопочке, по маленькой? – предлагает.

Птичка не жеманится. Сразу видно – пьет она, как лошадь.

– Мы найдем тебе Клеопатру! Королеву сегодняшнего бала! – успокаивает Кролик поручика. – Где богиня?

Прислонив ладонь ко лбу, точно богатырь на заставе, он всматривается в бликующий зал.

– Мне ведь с ней даже не встретиться вечером! – изливает душонку Киже. – Муж, этот поганец, у самой двери универмага подкарауливает. Грозится убить, если хоть что-нибудь заподозрит…

– Мерзавец! – взрывается Кролик. – Я его уничтожу!

Осоловевшие глазки поручика посещает надежда.

– Прикончим негодяя из гранатомета, – совершенно серьезно продолжает утешитель. – Взорвем вместе с универмагом. Разнесем по закоулочкам! Принцесса будет свободна.

– С универмагом не надо!

– Ну да, – мгновенно соглашается собеседник. – А кто говорил, что именно с универмагом? Разнесем квартиру!

Киже напуган.

– У нее дети!

– Детей не тронем! Тсс! Я ведь тоже отец. – Кролик припечатал палец к проперченным губам. – Друзья мои, – заговорщически шепчет, шаря по столу в поисках выпивки. – У меня их шестеро. Нет, вру, семь! – сообщает, растопырив все десять пальцев.

– Я бы хотела ребеночка! – лепечет воробушек, ерзая на коленях потенциального спонсора. – Но не сейчас. В наше время страшно.

Не согласный с подобным пессимизмом Кролик предлагает свои услуги. Трубы надрываются, подскакивают барабаны. Некто потный, смахивающий на крошку-енота, пятернями выколачивает пыль из бонгов.

– Врагу не сдается наш гордый “Варяг”! – не согласен Кролик с ламбадой.

И берет-таки верх!

Какая-то сомнительная компания сдвигает свой столик с нашим, и сморщенная женщина с глубочайшим декольте возникает перед моими очами, словно джинн.

– На рейде большом легла тишина! – раздается задушевный рев сколоченного Кроликом застольного хора.

Женщина начинает рыдать.

– Она твою порцию вылакала! – нагибается ко мне возмущенный поручик. – Напилась на дармовщинку. Неужели ты не дашь ей за это пощечину? – гневно вопрошает, раскачиваясь, – вот-вот рухнет на салаты из крабов. – Ты мужчина или нет? Нет, ты не настоящий мужчина, раз не можешь ударить женщину за то… за то, что она вылакала твою порцию! – благополучно доводит мысль до конца. Видно, он глубоко потрясен этим фактом.

Советские песни пользуются в среде воротил и спекулянтов не меньшей популярностью: к разрастающемуся на глазах хору присоединяются новые теноры.

– Прощааай, любимый город! – сотрясается зал. Оркестрик начинает подыгрывать.

– Ухооодим завтра в море!

Теперь рыдает Киже, потрясенный, что я не настоящий гаучо. А женщина, немного отдохнув на моем плече, отчаянно кокетничает:

– Вы не проводите меня в туалет? Иначе описаюсь!

И грозит поручику узловатым, как корень сельдерея, пальцем с ярким длинным ногтем.

Куплеты закончились. Нас ждет невероятный успех. Дирижер Кролик раскланялся с самым серьезным видом.

– Еще! – вопит уголовно-коммерческий мир.

– Нет, вы не понимаете, для чего нужны евреи! – горячится, сцепившись с кем-то, Зимовский. – Я объясню вам, мой недоверчивый слушатель. Мы – барометр любого общества. По нам можно судить обо всей общественной атмосфере. Запомните одну очень важную вещь: когда концентрация нашего брата у вершин и на вершинах власти превосходит всяческие мыслимые и немыслимые пределы, – общество больно! А иногда – неизлечимо. Так повелось со времен хазарского каганата! Вот вам Германия двадцатых годов – шестьсот богатых семейств правят страной и скупают половину Берлина. Этим толстосумам принадлежало восемьдесят процентов капиталов всей нации! Что же здесь удивляться приходу Адольфа? Только поэтому нас нужно беречь и лелеять! Я же сказал – барометр! Так пользуйтесь им – меняйте страну, проводите реформы, а не устраивайте пошлейшие погромы и не сваливайте на нас всю вину отцов своих! Мы буревестники – и ничего более. Возможно, в этом и есть наша суть, которую определил нам сам Господь еще до Рождества Христова!

Девочка на коленях превратилась в одно большое ухо. Зимовский косит на воробушка глазом, пташка изображает восторг – этот девичий трюк всегда срабатывает: старый осел, кажется, попался.

А Кролик затягивает “Соловьев”. О, чудо! Еще несколько человек их помнят. Джазменам ничего не остается делать.

– Полюбите меня, – заявляет мне дама после очередного непродолжительного сна. – Поклянитесь, что полюбите.

И, словно кукла с хорошо подсевшими батарейками, переходит на ультразвук. На другом конце заплакал Киже – наголову разбитый генерал любовного фронта.

– Пууусть солдаты немнооого поспят! – печально и слаженно заканчивает руководимый Кроликом хор.

Взрыв энтузиазма! Фурор! Спиртное в знак благодарности подносят к нашему столику, кажется, ведрами.

– И девы-розы пьем дыханье! – вновь декламирует основатель бойцовского клуба, обнимая непонятно откуда свалившуюся деву-розу. Пудра на ее пиджаке лежит подобно перхоти. Кролик без зазрения совести щиплет деву за впечатляющий зад.

– Нет, нет и нет! – страдает Зимовский. – Вы не знаете, что значит настоящая тоска, которая не только за горло берет, но и наземь кидает…

И резко меняет тему:

– Колокольчики мои, цветики степные. Что глядите на меня, нежно голубые?..

– В “Мадрид”! – трубит в рог, созывая верных рыцарей, Кролик. Вспомнив еще об одном тепленьком местечке, он дает сомлевшей девице неожиданную отставку, сбрасывая ее с колен, и признается залу: – Там ждет сеньора с кастаньетами. Она спляшет на столе, посреди серебра, золота и полных шампанского кубков!

– Хочу с вами! – испуганно пищит приклеившаяся к актеру подружка.

– О, невинность! – воркует Портос, безутешно пытаясь пригладить ее торчащие, как иголки у ежика, забавные волосики. – О, прелесть начинающей еще только распускаться весны! Сакура на склоне японской горы, уже осыпанной лепестками. Куда тебе, легкой, словно дуновение ветерка, спешить за спивающимися прожигателями жизни?!

– Где мой коммерческий директор? – горюет тем временем Кролик, не замечая только что произведенного им в директора Васеньку. – Приведите его ко мне, я хочу его лицезреть, о, мои верные адъютанты! Мои преданные паши, мои шаловливые евнухи!

Ерофеевские ангелы вовсю резвятся над нашими головами. Официанты умоляют не разбивать посуду. У размахнувшегося было поручика тактично, но достаточно твердо успели отобрать огромный фужер.

– К черту! – взрывается поручик. – Где же королева? Я хочу светловолосую кошку!

– В “Мадрид”! – еще больше воодушевился Кролик и обещает Киже: – Мы будем выбирать их, словно рабынь на невольничьем рынке. Достанем тебе креолку с перламутровыми зубами!

– Возьмите меня! – треплет Портоса девчонка. – Я хочу мулата!

Васенька сажает ее к себе на плечо. Японская сакура визжит и отчаянно мотает ногами.

– В “Мадрид”! – ревет Кролик, и мы готовы штурмовать само небо.

 

Вынырнув из разноцветного тумана, предводителя цепляет, как якорь, блондинка в черном. Ее донельзя расклешенные брюки мотаются точно флаги. Бандерша уверенным приемчиком выхватывает из рук полководца брелок. Обращенный к нам взгляд представляет из себя немыслимые тонны льда.

– Крошечка моя, как ты меня нашла? – обескураженно интересуется Кролик. – Кто донес тебе, ах, ты моя нетерпеливая?..

– Немедленно отправляемся! – обрывает лирику фурия. – Забирай свое барахло!

Из когтей жертву она уже не выпускает: сует ей под мышку забытую папку. Кролик тотчас теряет вместилище наших планов. Тогда девица хватает папку сама и со всей своей добычей направляется к выходу.

Киже прорывает:

– Мадам! Вы не имеете никакого права так обращаться с мужчиной.

Он укоряет благодетеля:

– Ты же собирался одарить меня королевой!

– Какой королевой? – Блондинка нешуточно насторожилась.

– Мне обещали фемину, – заявляет поручик. – Перламутровую крошку с тонким станом и всем таким прочим…

– Кто обещал? – начинает допрос девица с напором, который кого угодно может смутить, но только не Юлика.

– Мы что, в ментовке? – орет Киже, окончательно расхрабрившись.

– Лапочка, – бормочет с видом младенца вконец осовевший Кролик. – Из любви к ближнему своему я…

Блондинка свирепеет:

– Так, ноги в руки! И марш, марш! Левой, правой!

Она толкает Кролика, толкает еще раз – тот марширует к выходу.

– Быстро на заднее сиденье, и чтоб от тебя ни слуху ни духу! – продолжает приказывать разъяренная валькирия. – Не дыши на меня!

– Ребята, не Москва ль за нами?! – взбрыкивает Кролик. – Умремте ж под Москвой!

Затем внезапно артачится и садится на пол.

– Я никуда не пойду.

– Почему? – с трудом сдерживается “лапочка”.

– Я оставил на столе зажигалку.

– Ничего. У меня есть.

– Я забыл сигареты.

– Купим новые, – заявляет сильная половина. Но на Кролика поистине находит упрямство Тараса Бульбы:

– Мне нужны свои…Вооон там, на столе, я их оставил! – И пытается вырваться.

– Я…тебе… покажу… зажигалку, – пыхтит девица, с неожиданной силой отрывая Кролика от последней опоры – примчавшегося галопом на шум метрдотеля.

– Друзья мои! – взывает главный концессионер. – Я раздал визитки? До завтра! Приказываю – всем звонить. Мы начинаем! Эх, дубинушка, ухнем! Где мой коммерческий директор? Озолотимся! Обещаю! Слово банкира!

 

Застоявшийся “Вольво” снимается с места и, нервно рыская, уносится в ночь. У поручика не остается сил даже за угол завернуть: нервно орошает рекламно-картонного господина во фраке. Мы с Васенькой прикрываем его от парочки, вылезающей из какого-то уж совершенно сногсшибательного хромированного чудовища.

Дама тонет в лохматой шубе: искрятся глаза и туфли. Спутник – квадрат с золотым ошейником. Небожители словно сквозь нас проходят в раек.

Мы на пороге тоже долго не задерживаемся. Тем более партнерша Зимовского посеяла гардеробный номер: пальто ей выдадут только в конце представления.

– А как же прогулки по крышам? – лепечет девочка, вибрируя на основательном норд-весте. – Поездка к морю? Букет из пальмовых листьев, кущи Иерусалима, в которых будем бродить до утра? Как стихи, свечи по вечерам и бутылка вина возле камина?

– Не обещайте деве юной любови вечной на земле, – прощаясь, ответствует пожилой арлекин.

– Я убью его! – окончательно звереет Киже. Дико на нас взглянув, он удалился во мрак. – Выхвачу ее из лап негодяя! Поставлю точки над “и”! – доносится из темноты. – Мне обещан гранатомет!

– Куда? Куда? – безуспешно зовет Зимовский. – Да остановите же этого фавна!

В попытке бежать за безумцем спотыкаюсь о пышущего счастьем картонного человека. Асфальт откликнулся на удивление быстро. После кульбита расшевелился дремлющий на периферии внутренний голос: “Немедленно домой! Хоть ползком, хоть на коленях!” Но демон мести начинает бушевать и во мне. У него достаточно горючего: стоило плеснуть, воображение вспыхивает мгновенно. ““Откуда ты?” – раскудахчется Дина. “Из “Стармена”! – отвечу. – О, гарпия! Тебе и не снился “Стармен”. Тебе никогда не бывать в нем, драная двадцатилетняя кошка! Обольщай местных пенсионеров, недостойная не то что поэмы – жалкого, вымученного стишка! Прозябай в душном мирке вместе с местечковыми воздыхателями, которые не поведут тебя дальше ближайшей пивной!” И т. д., и т. п.

Речь готова. Знаю, куда сейчас направить стопы свои…

 

Питер угрюм, как бомбист-народоволец. В этом невыносимом городе только Раскольниковы и процентщицы могут шуршать себе по углам, словно насекомые. И всяческие Акакии Акакиевичи плодить стриптизеров из случайных прохожих. Я, марширующий по полуночной Лиговке, окружен призраками. Метель свирепеет. Пурга – свихнувшийся парикмахер – держит волосы дыбом. В глубине словно нарезанных ножом для торта улиц – болотные огни – ни дать ни взять фонари троллей.

Вот и барский дом панночки: расколотая мозаика, заложенный кирпичами камин. У ангелочков интимные места отколуплены еще в семнадцатом любопытствующими матросами. На стенах – лозунги, столь милые сердцу младшенького: “Кайф, секс, драйв”. Лестница, по которой свободно может промчаться квадрига, сама выкладывает под ноги ступени: пролеты скользят, словно в лифте. Кажется, я раздавил кнопку звонка. Представляю, как она заметалась по комнате в поисках метлы!

Качели, на которых услужливо подсадил меня алкоголь, то приближают, то отдаляют образовавшуюся ведьму. Несмотря ни на что отчетливо фокусирую цель. Подыскиваю уничтожающие эпитеты. Трепещу от наставшего мига. И начинаю пороть совершенно противоположное. О, этот носик! Овал безукоризненного подбородка! Божественный запах девичьих подмышек! Маленькая Варлей прячет ладошкой губошлепистый рот. И ведь не пугается, что растормошит дегенератов-соседей: на всю вселенную расхохоталась.

– Мы вошли в дело! – сообщаю, работая маятником. – Я – менеджер по набору клиентов.

– Поздравляю! – давится.

– Ухожу в бизнес! – вот что заладил, дурак конченый, а она благословляет:

– В добрый путь!

Опять болото! Хоть бы прутик кто протянул!

– Я хотел тебя увидеть, Дина!

– Увидел? – отмахивается от искренних слезинок.

И хватает меня за куртку. Однако в самый последний момент встает на пути окончательного падения, приблизив глазки, которые, несомненно, одолжила у Князя Тьмы. Ее нахальство предсказуемо, как полет шмеля. Подумать только – целует взасос. Нужно обладать оперативностью процессора, чтобы хоть что-нибудь сообразить. Я не успел – и, разумеется, обнимаю воздух.

– Хорошенького понемножку, – шепчет уклонившаяся минога. – А сейчас – прощай! Спокойной ночи.

До чертиков знакомую кнопку давить уже не решаюсь. Фея, фея! Что же она делает со мной? Кажется, слезы. Подумать только – благодарные! Аудиенция завершена. Не прошло традиционной минуты – по скользкой мраморной лестнице сползает к подножию трона сентиментальный червяк.

 

Дверь, перед которой меня покачивает, – снарядонепробиваемая плита с тремя бойницами для запоров: детище вечного матушкиного беспокойства. Из “глазка” вполне может вести огонь двухсотмиллиметровая гаубица. Здесь и трезвому приходится попотеть: нижний замок – два поворота, средний – три, а вот верхний, с секретцем, – истинное проклятие: десять! Но начеку крылатый хранитель! Всегда ушки на макушке. Вот и сегодня, разве что у подъезда шутки ради позволил мне словить запорошившийся ледок – истинную ловушку для пьяниц и стариков. А так привычно выхватывает связку ключей из кармана и расправляется со всеми запорами. Перетаскивает через порог, тащит за шиворот мимо двух шкафов в прихожей – настоящих Сциллы и Харибды – и представляет освещенной кухне.

– Господи!

Нет, не брат со своей оглоблей воскликнули в один голос – взбалмошная, внезапно приехавшая мать ожидает за столиком, напомаженная и напудренная, в светлом парике, который ей так идет: явилась с какого-то торжества. За этой бальзаковской штучкой еще вовсю мужчины ухлестывают. Нога на ногу – и вглядывается, как судья.

– Господи! – вновь бросает в меня свое неподдельное отчаяние. Она явно решила загубить сегодня все сигареты: еще одну разминает, вертит в прозрачных, с прожилками, пальцах и вдавливает в пепельницу. Нервозность от нее, как и духи, распространяется волнами.

Только сейчас замечаю на столе носовой платок. Матушка торжественно развернула находку.

– Что за гадость?

– Ну возможно, от головы, – вяло пытаюсь выгородить братца.

Глаза ее окончательно заволоклись.

– Кто эта девчонка? Я застала их в ванной. Ну скажи, почему ему не застелить за собой диван?.. И запах в комнате… Ты можешь сказать, что он курит?

– Нет, мама.

– Отец звонил? – неожиданно спрашивает.

– Нет.

Стараюсь держаться, как часовой на посту, но все-таки приходится несколько раз опираться о дверной косяк.

– Что с нами? – всхлипывает моя бедная, красивая, несчастная мать. – Что с нами со всеми происходит? Господи!

Она роняет стильную голову на стильные руки – и нечем ее успокоить, ну решительно нечем.

 

Предводитель в широченном пиджаке, в которых еще трех подобных грызунов можно запихать, в галстуке чуть ли не до ботинок. Знакомая папка шлепается на стол.

– Нет, нет, клуб остается в силе! – успокаивает как ни в чем не бывало. – Но есть один вариантик, крошечное ответвление.

Плевать нам на подобное “ответвление”. Впрочем, выскочившего из небытия командора (после знаковой встречи в “Стармене” месяц ни слуху ни духу – телефоны отключены, место пребывания неизвестно) бойкот нисколько не смущает.

– Окорочка! Успех гарантирован. Я позаботился о сбыте.

Васенька прячет в кармане очередной выигрыш – везет же черту! – и невозмутимо тасует колоду.

– Фургон готов, – бесполезно взывает Кролик. – Завтра же начинаем торговлю.

Не повернув “головы кочан”, вчетвером соображаем очередную партейку. Николай выставляет новые ценники. Еще один такой скачок доллара – и мы без штанов!

– Уолл-стрит – искушение для планеты, и, надо признать, слишком большое, – продолжает тему Зимовский. – Вне всякого сомнения, Нью-Йорк – цитадель Рогатого. С вершины “Эмпайр-билдинг” соблазнитель сердец человеческих правит миром. Однако, друзья мои, положа руку на сердце, даже если мы и имеем дело с родиной Мефистофеля, не можем ли мы отрицать, что и в трижды проклятом гнезде золотого тельца наряду с отвратительными мистерами-твистерами плодятся и добросердечные хомо сапиенс – то есть похожие на нас с вами?

Соглашаемся – даже в Америке порядочные имеют право на рождение.

– Из этого вытекает старый как мир вопрос. Можно ли пощадить город, в котором прозябает хоть один старина Лот? – вопрошает Зимовский.

Максималист Киже на время забыл о душевной болезни – утверждает: зло, посеянное дядей Сэмом, настолько обширно, что даже сотней праведников теперь не отделаться. Он – за решительную бомбардировку.

– Как ни странно, на Манхэттене живут неплохие ребята, – с достойным упрямством влезает Кролик. – Я знаком с одним брокером.

– Если хоть один Лот проживает в Америке, – говорю, игнорируя реплику, – а их, без сомнения, тысячи – бомбить жалко.

– Значит, торжество мамоны предопределено? – гневно вопрошает поручик, в запальчивости раскидываясь козырями. – Пусть расползется зло? Пусть трубит о победе своей? Из-за одного какого-нибудь там паршивого святоши будем терпеть всякую сволочь?

– Думаю, не стоит делить мир на Лотов и негодяев, – мягко замечает Портос. – Есть ведь еще масса тех, кто, так сказать, несет в себе одновременно черты и святых и грешников…

– Хорошо! Может ли нести, как вы выразились, в себе черты святого биржевой спекулянт? – вскипает поручик.

– Теоретически, дорогой Робеспьер, на дне души самого бессовестного субъекта вполне допустим остаток химического состава, называемого нравственностью. К примеру, такой реагент как жалость! Опять-таки не к абстрактным жертвам, которых он надувает, даже не видя, не зная их, а к вполне реальной нищенке или к покалеченному ребенку.

– Протестую, ваша честь! – не унимается Юлик. – Берия брал детей на колени. Трогательные истории из жизни людоедов! Заявляю: добреньких бандитов не существует. Исключение – вечно живой Ильич.

Васенька к месту упомянул бригадира-грузчика, не сдающийся Кролик – менеджеров строительных фирм. Клянется: все они уже по роду деятельности – неисправимые подлецы! И здесь я неожиданно вспоминаю, как столкнулся с феноменом – порядочным секретарем комсомольской организации. Его по путевке отфутболили к нам в институт, кажется, с БАМа – он там лесорубов и шпалоукладывателей довел до ручки своей корчагинской мутью. Веселое тогда было времечко: карьеристы плодились молниеноснее дрозофил, и мы жили, как люди. Никто к студентам желторотым не лез, не взывал к совести и коллективизму. Благодать творилась на факультете: а все потому, что нами управляли мерзавцы. Но вот появился порядочный – и в безмятежную “Вислу” (всего-то и перескочить дорогу) постучались проблемы. Какая там кружечка пива! Самое отвратительное: все его идиотские инициативы, загибоны и выходки проистекали от чистого сердца. Что может быть ужаснее бескорыстия? Ведь он того добился, что я по сей день готов от любого такого сердца шарахаться, как от очередной Конституции. Всегда что-нибудь устраивал, мерзавец, всех держал в напряжении: носился с инициативами насчет уборки дворов и лестниц по воскресеньям. И ведь вынуждены были слушаться: таскали мешками ботинки и свитера, когда в очередной раз израильтяне били палестинцам морду. В меня на всю жизнь врезался эфиопский голод: тонна сухарей в коридоре у дверей деканата – нешуточная вещь. А все потому, что он опять поклялся куда-то наверх, и ведь радостный такой прибежал – объявить о сборе – юноша бледный с глазами горящими. Все мусорные бачки по Миллионной потом были заполнены. Голуби с воробьями рехнулись от счастья.

Его ведь, единственного, хотели не радовать шинелью и сапогами. Не на того нарвались! Деды-революционеры с кафедры научного коммунизма, которые тянули его к себе в синекуру, озверели от такой наглости. Правда, забросили паршивца не на Таймыр, куда он слезно просил, а в самый центр народной Германии, но ведь и там, сукин кот, не успокоился: растолкал локтями товарищей. Лучшим стрелком заделался в танковой части. И, разумеется, порядочным секретарем. А вот следом пошли совсем серьезные вещи. Огляделся он там, задумался – и подал рапорт насчет “интернационального долга”. За весь экипаж по старинке, убогий, расписался! Начальство от такой замечательной инициативы разгорячилось, не хуже бамовских лесорубов. Однако полковники любят стрелять по площадям – и на всякий случай позаботились о целой роте. Но самое поганое было еще впереди. Он, как и полагается порядочному, обрадовался! Он вообще радовался, словно дитя, когда его куда-нибудь посылали – на БАМ, в “группу войск” или в Афганистан. Как нарочно перед самой отправкой решили устроить учения. Стал наш герой закрывать люк своего трижды проклятого танка, не удержал – и получил махиной! Пальцы – в лепешку. Пассионария – в госпиталь. Роту – на перевал Саланг.

Комсомольца, конечно, заштопали, но списали вчистую. Так он не изменил убеждениям: умолял, чтобы оставили на службе, рвался принести пользу. Представляю только во всей этой истории лица ребят, которых из-за такой вот искренней сволочи отправили в пекло. Меня в жар бросает, стоит представить, какие у ребят были лица!

– Упаси нас Господь от истинно порядочных людей! – изрекает Зимовский. – Еще Сервантес предупреждал об этом – правда, несколько завуалированно!

Кролик терпелив, но ему ничего не светит. Закусываем прошлогодними листьями салата и допиваем дешевое вино, не замечая даров данайца: пузатый, словно гриб-боровик, графинчик с содержимым прозрачно-чайного цвета, яркие от икры бутерброды и неизвестно откуда взявшийся в “Гноме” мелкий, рассыпавшийся дробью виноград.

После очередного карточного проигрыша Киже вновь превращается в Пьеро: брови домиком:

– Я уже и на парадную согласен – вот до чего докатился! На чердак какой-нибудь! Ну хоть угол теплый.

Зачем он заводит свою бездарную песню? Египетская кошка Дина вновь точит во мне коготки. Пока я бездарно шлепаю картами по столу, помощницу Вия с Большой Конюшенной вполне могут тискать лапы очередного продавца шаурмы. Не сомневаюсь – дрянь способна на многое. Подобные дурацкие мысли – словно шарики от пинг-понга: отбрасываешь их – прилетают обратно!

А вот Кролик нисколько не огорчается:

– Господа! Нужны деньги – не стесняйтесь! Жду здесь завтра с восьми утра.

И удалился – как ни в чем не бывало.

 

Гриб-боровик прощается с коньяком на удивление быстро. Васенька с подсевшим Николаем ударили по бутербродам. Зимовский подбирает виноградную дробь.

– Последняя надежда – муж уберется из города, – не прекращает бубнежку с набитым ртом поручик. – На следующей неделе вроде собрался навестить родню в своей долбаной Шепетовке. Неизвестно, отправится или нет. Он ведь и вернуться может с полдороги!

– Отелло удивительно проницателен, – выплевывает в кулак последние косточки актер. – Стоит мавру шагнуть за порог – и прелюбодеяние неизбежно. Вы летучей мышью прошмыгнете в окно!

– В ее квартире исключено! – пугается Киже. – Трое детей. Старший возвращается из школы в двенадцать. С двумя другими двоюродная бабуля. У меня мать, сестра, бабка! Но почему все так сложно в этом мире? – набрасывается на Бога. И Ему же жалуется: – Она свободна с четырех до пяти. От силы – до половины шестого! Где сейчас взять теплое место? Батарею в парадной?

– Ждите весны, мой друг! – не теряет оптимизма Портос. – Черемуха, парки. Глухие местечки, в которые не заглядывают любопытные.

– Опять весна! – капризничает Киже. – Да известно ли вам, что, когда приходит весна, у нее неотложные дела на даче! Она начинает метаться между работой и огородом. Кроме того весной у нее обострение желудка. А кто, скажите, может расслабиться, если расслаблен желудок? И опять-таки придурок-муж! Весной он становится ненасытен: набрасывается на нее утром и вечером. И так каждый день – она едва ноги таскает!

– Хорошо – лето! – не сдается Зимовский. – Дети с бабкой на даче. Масса витаминов!

– Лето – просто невыносимое время. Муж буквально от нее не отходит: таскает за собой на загородные шашлыки! Нет, я решился! Пусть только он уберется из города хотя бы на день. Если опять отменит поездку, я не знаю, что делать! Паровоз уйдет!

– Опоздал на поезд – не рви на себе волосы. Дождись следующего! – рассуждает актер.

– Легко говорить “дождись”! – сокрушается Киже. – У вас же нет подобных проблем!

– Ну милый Дон Жуан! На такую глупость, как страсть, могу даже я попасться!

– Он скорее Казанова! – вставляю рассеянно.

– Нет, нет! – бурно протестует Зимовский, радуясь возможности пройтись по классике жанра. – Поведение Казановы – голый расчет коллекционера: пришпиливает в альбом красавиц, точно бабочек. Итальяшка исключительно пуст! Господь в конце концов возмущен подобным цинизмом – и вот наказание пакостнику: пошлейшая и безобразная старость! Дон Жуан не представляет собой подобную арифметическую машинку. Напротив, друзья мои, вся сила его – в великой искренности вожделения. О, женщины чувствуют подобную искренность всеми порами кожи! Дон Жуан желает по-настоящему. Причем всякий раз как последний! Награда: великолепная смерть!

У Николая поразительное чувство времени. Бармен не прибегает к часам. В двадцать один ноль-ноль актера сдергивает с эмпирических небес все тот же ненавистный им ящик.

При виде глинистой Сунжи вновь впадаю в прострацию. Где сейчас упертый мой предок? На какой исцарапанной, облепленной мешками БМП, которая разве что от рогатки может спасти?

– Боже мой, а у меня голова совсем другим забита! – внезапно прозрел Киже. И ужасается собственным шорам: – По сравнению с тем, что творится, глупо бегать за бабой…

Портос взорвался, словно кумулятивная граната. Набрасывается на него самым ожесточенным образом:

– Какое невежество! Какое поистине детское непонимание! Да как вы смеете то, на чем всегда будет держаться мир, припечатывать словом “глупо”? Вы лепечете “глупо” в отношении Шекспира и Данте? Оставьте свое кощунственное поношение! Мы только что рассуждали о единственно великом! К черту войну – она всегда завершается: победой или поражением – какая разница! К дьяволу потрескавшийся по швам рубль! Безработицу, холод, голод – к чертям собачьим! Одно непререкаемо: обладание женщиной на батарее в парадной. Швыряйте в меня даже не камни, а целые монолиты с египетских пирамид, если я не сказал правду! Жгите, топите, тащите на крест.

– Сам понимаю – психическая болезнь! – уныло твердит Киже.

Обвинитель согласен. Но есть и слова утешения:

– Поверьте, лучше этим забивать голову! Один мой товарищ, доктор филологии, отец семейства и всяческий лауреат, вколотил в свою – рак собственного желудка. Теперь равнодушен даже к котировкам валют! Постоянно взвешивается, зеркало оккупировал: а главное, всякий раз в конце разговора прощается навсегда. Убеждать его, что существует такая мелкая вещица, как “плод воображения”, – самое утомительное из занятий. Вот теперь представьте, каково прожить еще лет пятьдесят, поливая грязью врачей, которые с похвальной регулярностью строчат один и тот же диагноз: клиника имени Кащенко! Хорошенькая перспектива? Так что лелейте свои безнадежные планы, молодой человек! Изощряйтесь в эротических фантазиях! Мечтайте завалить возлюбленную хоть на угле в кочегарке! Бьен?

 

Младший раскромсал чудовищно тупым ножом батон: глотает его, словно карась наживку.

– Сейчас направлюсь к Адке! – сообщает. – Чудесная девочка!

– И чем же она чудесна?

– Курит индейскую трубку! Не ароматизаторы, а настоящую коноплю!

Монтекки и Капулетти нашли друг друга. Все для парочки сводится к тому, чтобы добыть “балдеж”: любую дрянь готовы попробовать! Уписывая булку за обе щеки, мой баран повествует – у возлюбленной на старинном, как чертежи “Лады-Калины”, комоде прописан фарфоровый китаец с качающейся головой.

– Стоит подуть – у китаезы тоже сносит крышу!

Вот и все впечатления. Правда, лирике находится место:

– Адка – классный дизайнер. За пять минут икебану создаст – закачаешься. Последнюю приготовила из ветки, двух шишек, еловой хвои и презерватива. Ее какой-то японец учил, настоящий сэнсэй. И вообще – не жадная. Вот только с братцем часто ругается. Кстати, ты его разыскал?

Ах, вы, невинные глазки!

– Не прыгайте на диване! Не плещитесь в ванной. Мне плевать на вашу дурь, но не оставляйте гадость на виду, потому что мать плачет. И вообще, что ты без толку болтаешься?

– А ты с толком?! – восклицает младшенький, смешивая рукавами разводы чая и крошки, которыми щедро усыпан столик. Вновь в нем пускает корни снисходительность, которая так меня бесит.

Далее следует программное заявление:

– Я никому не мешаю. Что касается платка, сама за шкаф полезла. Что ей было там делать? Не убивалась бы потом! Нет, сунулась! Заметь, ей это нужно.

– Что нужно?

– Ну поплакать, себя пожалеть. Она ведь не может, чтобы не пострадать. А причина найдется. У любого человека всяких скелетов навалом! Матушке порыдать захотелось, вот и нагрянула. Старый трюк! Скажи, отчего ей не сидится на даче с хахалем? Живи – не хочу, не то, что с папашей. Ты не задумывался над тем, почему люди являются, когда их не ждут? Возвращаются мужья из командировок, ну и прочее. И ведь железно знают: есть в кроватях у жен любовники и таблетки за шкафом. Но лезут. Это – чтобы самим пострадать. Да плевать мне на ее страдания! – совершенно искренне продолжает. – Пусть притаскивается, когда ее об этом не просят. Она обязательно что-нибудь найдет. Главное – захотеть!

Всласть насвинячив на кухне, он двигает ходули к выходу. Джинсы – сплошные винные разводы, даже на мосластой, как у верблюда, заднице – впечатляющее пятно. Что касается свитера – в нем не только спят, но и принимают редкие ванны. В прихожей брат стаскивает с трюмо вонючий рюкзачок, в котором уже полгода похоронена “Игра в бисер” Гессе. И, прежде чем милостиво позволить мне закрыть за его высочеством трижды проклятые замки, советует:

– Сам-то займись, наконец, делом!

Посвистывая, этот Труффальдино из Бергамо убирается к своей насквозь прокуренной возлюбленной, к ее трубке и фарфоровому китайцу, который часами готов качать пустой, никчемной башкой. Непрочитанный немецкий классик хлопает его по спине.

 

Ночь – коту под хвост: изводит знакомый писк. Скорее всего мать тревожится о младшеньком. Переливание из пустого в порожнее – ее любимая процедура. Хотя, вполне возможно, включен авторобот. Или марсианин ткнул в первый попавшийся номер: как насчет ланча в зависшей над нашим болотом инопланетной лоханке?

Все-таки хладнокровие – не моя добродетель: за шнур подтягиваю телефон. Господь мой, она – вся такая внезапная, противоречивая вся – буднично зовет посетить свой божественный уголок. Даже сам не пойму, что ворочаю языком. Кажется, благодарю эту богиню Кали. Спрашиваю, задыхаясь: “Когда?”

– Сейчас, дурачок! Ты занят?

Вместе с вешалкой выдран из шкафа единственный пиджак, вслепую хватаю галстук, а затем еще один, отцовский, военный! И еще! Я точно сошедший с ума фокусник извлекаю разноцветные удавки, пока не нащупываю наконец последний шнурок – истинная находка для тех, кто собрался свести счеты с жизнью. Чудом сохранилась выстиранная рубашка! Зубной тюбик “Маклин” испускает последний вздох. Материнским кремом для лица щедро сдабриваю привыкшие к безнадежному спартанству ботинки. И целого мира мало!

Боже, я даже успел побриться.

 

Жесткие волосы ведьмочки безжалостно стянуты шпильками, юбка – длиной в девичью память, чулки чрезвычайно сексуальны – своей лапкой берет она мою, лягушачью, и уводит в прихожую: подобные залы могут сверкать и гореть только в бывших господских квартирах.

– Хочу показать новые туфли!

Вот и все, собственно, ради чего мнусь на мохнатом, по щиколотку, паласе. Чаровница исчезла. В ожидании дефиле замечаю на розовом пуфике одну из тех вредоносных бацилл, которыми сегодня заражены все прилавки.

– Каблучок! – отбирают у меня госпожу Маринину. – Низкий, но я посчитала – удобный. Такой же у подружки, однако ее “саламандры” сидят ужасно, а мои как влитые…

Прискорбно – я готов внимать и внимать.

– Как тебе форма? – щебечет царица. – И цвет – с ума сойти можно! Погляди же! Встань сюда. Нет, левее, левее…

– Прекрасно.

– Общий вид?

– Великолепен!

– Подъем?

– Изумителен!

– А с платьем?

– Божественно.

– Да, да, да! – отвечает на лесть волшебница. И продолжается сладкая пытка: – Застежка?

– Неописуемо!

– А ремешок? Тебе не кажется, без него лучше? Он портит вид, глупый, несносный ремешок…

Мальвина невзначай поднимает юбочный плюш до резинки трусиков.

– У меня есть вкус?

– Есть.

– Точно?

– Точнее не скажешь.

– Повтори.

– Повторяю.

– Еще!

Кузнец Вакула повторяет еще и еще. Вселенная сжалась до ее ремешков и пряжек. Туфельки – две блестящие капли на чулочных, в сеточку, ножках. Губки благоухают карамелью. Набравшись невиданной ранее дерзости, выпаливаю:

– Дина! Пойдем со мной.

Она наповал убита:

– Господи! Куда?

Всего одна бумажонка с набившим оскомину Франклином – и, представляю, как резво запрыгнула бы кошка в такси. Братец Кролик вспыхивает перед глазами. Впрочем, виденье рассыпалось: кое в ком чувство собственного достоинства рука об руку с честолюбием танцуют свой бесконечный полонез: следовательно, нищета гарантирована.

– Поведешь меня в “Голливудские ночи”? – хмыкает Дина.

Вспышка безумия миновала.

– Мы только начинаем раскручиваться.

– Когда раскрутишься – позвони в колокольчик! А сейчас тебе надо домой.

– Да, – отвечаю голосом стойкого оловянного солдатика.

– У меня голова разболелась. Хочу спать. Пора, зайчик!

Плевать ей, что останусь во тьме внешней, где скрежет зубовный и секущий снег.

– Да! – соглашаюсь.

И оказываюсь за дверью.

Кролик явно себе изменяет. У входа в “Гном” трясется, словно паралитик, мелкой дрожью современник дядюшки Ноя – грузовичок “Форд”.

Васенька занял половину кабины: ему незачем пребывать в шкуре побитой собаки: он не предавал анафеме основателя бойцовского клуба, не божился, что больше не подаст трепачу руки.

– Ах, эти сомнения интеллигента! – покровительственно начинает главный концессионер, известно кого имея в виду. – Все понимаю! – добавляет, заметив мой волчий взгляд. – Тронули! – Ласково ткнул детину-шофера.

Вдоль канала – глухие стены и не менее симпатичные заводские заборы. Правда, на крышу одного из блокадных зданий невесть какими ветрами занесло рекламу бразильского кофе – видную даже с Луны жизнерадостную кружку, высотой с двухэтажный дом. Но это – досадное недоразумение для города, в котором сплин возведен в непререкаемый культ.

Дубленка командора расстегнута, пыжиковая шапка сбита на затылок:

– Под Питером прозябает скромная птицефабрика. Народ туда эшелонами валит. Разгадка проста: если цыплята в городе идут по десять за кило, там желающим продаются по три. Нюанс – формально не торгуют оптом, однако даже в забытом Богом Синявино находятся добрые люди. В итоге: хватаем по два – бросаем по семь. Дорогие мои, а с чего начинали Рокфеллер и Гейтс? Нет, нет! – воскликнул, вновь на меня покосившись. – Курочки – эпизод! Как вам контора, патентующая советы мастеров из рубрик “Умелые ручки”? – похлопывает по папке, словно там скатерть-самобранка. И загадывает ребус: – Чем японцы занимались в семидесятых?

Не дождавшись сочувствия, концессионер не обижен:

– Япошата копались в советских библиотеках! Листали старенькие журнальчики. Аккуратненько списывали рецепты. И в результате наших домашних выдумок сказочно обогатились!

Так что план, как всегда, готов.

– Засядем в “Публичке”! Обложимся “Техникой – молодежи” за шестьдесят восьмой год! Ноу-хау будем продавать пачками. Десятки тысяч всяческих мелочей!

Небоскреб империи по продаже патентов, на фоне которого будущий плод маниакального бреда “Газпрома” представляется рисовым зернышком – опять-таки решенное дело. Одному удивляюсь: почему Васенька, а заодно и шофер до сих пор не назначены менеджерами филиалов, которые Кролик щедро рассыпает по горам и долинам от Вашингтона до Катманду.

Набитый птичьими трупиками “форд” кувыркается на колдобинах. Небо готово просыпать новую порцию несъедобной крупы. Я и представить себе не мог, что залезу в фургончик. Вчера еще купался в собственной неподкупности. И вообще этих “нет” наговорил на тысячу жизней. С кем, правда, только потом не связывался: “Истинные дети Христа”, кришнаиты, рериховцы. Общество православных поэтов.

– Морган, Хьюз, Вандербильд, – поет бесконечную сагу Кролик. – С чего начиналась “Сони”? Ремонтная мастерская!

Старичок-паралитик загнан в тупик на Финляндском. Черный рынок демонстрирует бессмертие. Спившихся до фиолетовости мужичков и баб осаждают собственные шурупы, галоши, тапочки, торшеры времен Николая Второго и неандертальские утюги. Цыгане с продавщицами пирожков разбили целые таборы. Для повелителя замороженных кур подобный сброд – родная стихия. Из-под псевдоинвалида выхвачена картонка. Скрипящий по ней ядовито-зеленый маркер напоминает среднего калибра зенитный снаряд.

“ДЕШЕВЫЕОКОРОЧКА!!!”

“ТОРОПИСЬНАРОД, ПОКАГОЛОДНЕПРИДЕТ!!!”

 

К полудню я убежденный мизантроп. Калькулятор чудом еще не сломан. Молоток, разлучающий покрытые инеем тушки, задействован безостановочно. Весы едва выдерживают тяжесть синявинских питомцев, которых бросаю целыми грудами. Цыплят поглощают распахнутые, словно пасти мурен, пакеты и сумки. Позади – конвейер в лице невозмутимого школьного друга. Деньгами завален пол фургончика: Васенька своими сапожищами сорок пятого размера шуршит ими, словно осенними листьями. Я превращен в самого отчаянного пенсионера: некоторое время на полном серьезе размышляю: а стоит ли вообще разгибать спину? Когда дотрагиваюсь перчаткой до лба, то меняю направление целого ручья. Вдохновленная демпингом очередь теряется в туманной дали. Наконец бомжи радостно превращают в дрова последний, выброшенный из грузовичка ящик.

– Баста! – орет Кролик в мое ничего не понимающее ухо. – Сворачивай лавочку. Цирк сгорел, и клоуны разбежались! – Закрывай ворота, Добрыня Никитич! – бросает Васеньке. – Отчаливаем!

Оставшиеся без добычи “по семь за кило”, почтенные леди традиционно неистовствуют. От мэра разлетаются виртуальные клочья. Матом накрыт президент. Когда дамочки не на шутку схватились из-за американцев, даем задний ход. Секунда – и нас занавешивает слякотный снег.

Пальцами, словно вынутыми из кипятка, я равнодушно принимаю сотню “зеленых”. В деревянных губах дрожит сигарета. Пижонское портмоне исчезает в кармане Кроликовой дубленки. Если вновь заведется шарманка о прилежании Марка Твена, о трудяге Линкольне, о Круппе (скряга вместе с больной женой безвылазно жил на заводе) – неминуемо выскочу. Да есть ли чувство такта у этого невыносимого человека?

– Рокуэлл Кент! Художник, философ. Знаете, сколько домов он построил?

Шофер подкатывает к тротуару.

– Завтра на том же месте! – вопит Кролик в мою согбенную спину. – Кстати, зови актера.

Васенька тоже считает – я никуда не денусь. Не делает резких движений – возможно, подобное качество не раз спасало ему жизнь. Приготовился дослушивать историю еще про одного сверхпредприимчивого янки.

 

В первом, за Литейным мостом, кафе симпатичная девчонка (халат далеко не свеж) отцедила из краника пятьдесят препаршивейшего бренди. И тоскливо ожидает очередного дурацкого комплимента. Тем более есть прецедент: толстяк впереди – судя по всему, маскирующийся в гражданское прапорщик.

Позвоночник все-таки разогнут. Ярость на Кролика, а заодно и на панночку, исчезнувшую именно в тот момент, когда я и зол, и богат (звонки бесполезны), пробуждает необъяснимый кураж.

– Подданный Гебридских островов! – представляюсь. – Отсюда родители забрали младенцем. Юность провел в Европе, кочевал по столицам: Мадрид, Париж. Ну а потом в Брюсселе завел свой бизнес. Вот, заскучал по Родине.

Какое-то время барменша машинально полирует тряпочкой стойку, по которой стаканы и так запросто могут ездить.

– Отчего? Вы же в детстве свалили!

– Ну иногда возвращался. Прабабка здесь оставалась. Княжна Оболенская. Сокровища прятала в тайном месте: ожерелья, алмазы. Продавала из-под полы. На одно колье, знаете, сколько можно прожить!

Барышня фыркает.

– Я в серьезном деле, – уверяю. – Кофеварки для космоса. Самый выгодный бизнес после колумбийского наркотрафика, а уж в Латинской Америке я, как сыр в масле, катался. Летай на “Сессне” туда-сюда.

– Так что вам в нашей тошниловке надо, если такой богатый?

– Ностальгия. Меня сюда на коляске возили.

– Будет вам известно – кафе открыто недавно.

– Ничего подобного! Здесь раньше прозябала закусочная. “Василек” или “Ромашка” – что-то в цветочном роде.

– Вид у вас не бизнесменский, – засомневалась.

Мой ответ чрезвычайно разумен:

– Стоит выделиться – сразу дадут по шее. Я и машину не знаю, куда деть. Боюсь: как увидят “Линкольн” – непременно разденут несмотря на то, что стоит под окнами. У меня ведь номер – с балконом на Невский. Водяная кровать. Не скуплюсь на роскошь. Завтрак в постель. Качаешься, кушаешь!

– В Брюсселе тоже качаетесь?

– В Брюсселе приходится спать в кабинете. Зарабатываюсь: не доехать до виллы. Мне ведь даже на улицу не выглянуть. Хорошо, выручает крыша. Там настоящий сад: яблони, груши, пальмы. С тридцатого этажа – город как на ладони. Гуляй себе по поребрику. Правда, слетаются птицы: чертова туча голубей. Питаются пряниками. Я самовар приказал поставить.

– На крыше?

– А где еще? По утрам, пока нет работников, опрокидываю стаканчик.

– Откуда пряники? – смеется.

– Ночью в Тулу посылается “Боинг”. К тому же партнеры жить не могут без них. Постоянно просят, чтобы привез пару ящиков. Ходят и хрупают.

За тюремными окнами несчастного бара снег налезает на город уже какими-то рваными клочьями.

– Убираться придется, – вздыхает жрица Бахуса, отмеряя из краника сто очередному пришельцу. Затем этот винный Уицилопочтли требует от нее жертв в лице двух юношей со взором горящим – судя по тому, как до копейки считается мелочь, сбежавших из местной математической школы.

– Воды нанесли! – вспоминает наконец о торговце курами весталка никогда не затухающего алкогольного огня. – Уборщица заболела.

Тоска ее невыразима и непередаваема.

– Во сколько закрываетесь?

– В двенадцать.

– Надо проверить машину, – спохватываюсь. – Вдруг украли? Хотя стоит вору залезть в салон – разрывается бомба.

– Тогда от “Линкольна” ничего не останется!

– Снаряд наполнен несмываемыми чернилами.

У сырых от навалившегося циклона дверей я все-таки оглянулся: черт возьми, что Золушке стоит проводить меня своими измученными глазами. Однако бог вина беспощаден, треугольник действий очерчен: краник – стакан – сдача.

 

– Мне предложили роль! – наотрез отказался Зимовский. – Реклама стирального порошка. Мойдодыр предлагает “ОМО”.

Кролик более не упоминается.

Перед закрытием “Гнома” к нам намертво прилипла его хозяйка – венец отечественного танкостроения. Родина неумолимо выращивала подобных особ со времен самого известного главного редактора “Современника”, завершив эволюцию чередой войн и октябрем девяносто третьего.

Дарья содержит:

а) муженька, энергичного, словно ватная кукла;

б) двух великовозрастных митрофанов (бабки, тачки, телки, стрип-клуб “Арлекин”);

в) Николая;

г) стамбульского дайвера-турка;

д) три магазинчика, валютный обменник, бар;

е) группу перевоплотившихся йомсборгских викингов в лице артели местных человеколюбивых “братков”;

ж) бригаду застенчивых чиновников из КУГИ;

з) неподкупного “перца” в Законодательном;

и) гаишников, нотариусов, адвокатов, налоговых приставов и прочий опт – без счета.

Конь, изба – дополнительный бонус.

Апофеоз российской селекции утверждает, что купается в проруби. Гляжу на таскающую целую тонну украшений потенциальную чемпионку (сумо, штанга, ядро, молот, бокс, хоккей на траве, недостающее вписать) – и верю!

Угощение сегодня – за счет этой “каменной бабы”. Она не скупится на выпивку: не случайно Зимовский философствует уже второй час.

В двадцать один ноль-ноль я готов грызть щит, словно самый безумный берсерк. Впрочем, все скрежещут, стоит только вылезти заставке с видами Замоскворечья. Премьер-министр на фоне кремлевских зубцов еще более разогревает. А уж заседание Думы – повод для настоящего бешенства!

Портос – единственный здесь оппортунист.

– Мы так любим негодовать! Но, положа руку на сердце, что бы вы сказали, если бы хоть одна мелькающая на экране сволочь взяла бы да и предложила вам тепленькое местечко? Ах, как легко поносим мы сильных мира сего и как мгновенно готовы отказаться от слов, если вдруг нас возьмут и заметят.

Не комментируем столь явный софизм.

– Мадам, может, пригласите своих верных сельджуков? – обращается он к порядочно нализавшейся хозяйке (ее охрана четвертый час прозябает на улице). – Все-таки почему бы не угостить?

У бизнес-леди хватает сил возмутиться:

– Пусть их дома жены кормят!

Рядом с бандершей – “мобиль”. Повариху с посудомойкой уже отпустили. Тем лучше – не будет свидетелей моего неизбежного и отвратительного сюсюканья. Впрочем, бесполезно продавливать кнопки: та, ради которой я сегодня полдня промучился в передвижном птичьем морге, отплясывает на очередной вечеринке. “Факел”, “Ротонда” – без разницы! Ее катают по Невскому. К ней лезут под платье “кошельки” всех мастей и оттенков: не случайно ведь намекала про какого-то огнедышащего египтянина.

Задремавшая мадам давит собой Николая: бывший оптик стоически выдерживает на плече вес ее циклопической башки.

– Человек пять из своего взвода завалил бы, не раздумывая, – лирично вспоминает службу Васильев. – А говорим – Штаты! До Кабула еще не добрались, я спать не мог, зубами скрипел. Какие там “духи”, если ротному хочешь в глотку вцепиться!

Бармен откликнулся своей одиссеей: из его части на Северном флоте сбежал матрос в обнимку с “калашниковым”. Окружили. Предлагали скостить, если сдастся. Отказался. И, как говорится, последний патрон…

– Это еще в те времена, – поглаживает Николай волосы осовевшей пассии. – А что теперь!

Действительно: солдаты теперь целые караулы пускают в расход.

Ящик делает свое подлое дело: Сунжа, “грады”, перегруппировка войск. Воображение – штука чудовищная. Отец ведь не может без героизма. Хлопнет рядом шальная мина – осколки в голову. Черт!

– Везде одно и то же, – не сомневается бармен. – Мучают человека. А потом – на войну. Вся фишка в том, что убивает его такой же несчастный, над которым вволю наиздевались – только в других казармах.

– С точки зрения христианства разбираться бессмысленно, – подводит итог Зимовский. – Иудаизм ничего не даст. Ислам – и подавно. С буддизмом еще можно выкрутиться. Иначе упрешься в то, что Бог несправедлив, а этого быть не может принципиально.

Вновь удаляюсь в “подсобку”. Однако отплясывает! Засовываю бесполезный источник связи в карман смахивающего на мантию хозяйкиного пальто. Портос подробно рассказывает о карме нашего государства: по полочкам раскладывает, почему до такой жизни докатились, даже схему на салфетке чертит. Наконец спохватываемся и поднимаем “женщину русских селений” к заскучавшим “браткам”.

Один из ее опричников тихо ругается. Йомсвикинг прав: старая сука! Сиди не сиди в машине, сырость все равно до костей прогрызет. Оттепель на берегах Невы еще более гнусна – не воздух, а мгла туманная, хоть топором руби. Вот что скажу: гиблое здесь местечко. Умники из Стокгольма ссылали сюда всяких пройдох и каторжников, пока не столкнулись с нашим плотником-чудаком! Он вытолкал их взашей и забабахал Пальмиру. Нет, что касается кармы, прав Зимовский: мы, видно, в прошлом были настоящими сволочами. Мало что в такой удивительной стране родились, так еще и географическую точку получили по заслугам.

Джип-бультерьер уносит царицу. Васенька вновь не к ночи упомянул любителя Рокуэлла Кента. Однако Портос категоричен:

– Какая торговля! Куда мне с вами? Мне, отцу Гамлета и Фирсу в “Вишневом саде”?!

 

На следующий день актер без зазрения совести сортирует ящики с обледеневшей курятиной.

Суть стратегии неизменна: вокзалы и рынки. Картонка не требуется, достаточно выкрикнуть цену. Вечером “форд-паралитик” едва колеса таскает: стоит попасться самому ничтожному камушку – дребезжат все его винты и гайки. Кроликово портмоне издало знакомый царственный скрип. Зимовский перевоплощается в аристократа: принимает “франклинку” так, будто каждый вечер ему подают на подносе кучу подобных бумажек. Не удивительно, что он держит рот на замке: усталость берет свое. Впрочем, долго молчанию не продержаться – есть тут один тетерев-косач. К счастью, в этот момент Литейный встречается с Невским. Рядом – “Медуза Горгона”.

 

Не знаю, кому пришло в голову назвать подобным образом закуток для мечущих никому не нужный литературный бисер лузеров. Кажется, блеснули авангардисты. Зимой подвальчик затапливают лопающиеся батареи. Весна обозначается запахом отошедших в мир иной там и сям крыс. Однако поэтам нет другого приюта. “Демократы” собираются по вторникам. “Почвенники” – по четвергам. “Пофигисты” шныряют туда и сюда. Идейные споры не мешают сдвигать столы. На пирушках полным-полно эскападных девиц, которым некуда больше деваться, и нервных, словно желе, седоволосых матрон.

Клуб поэтов будет существовать до самого Армагеддона. Обществу не избавиться от сумасшедших. Среди нашего сброда гениев, разумеется, нет вообще. Два-три человека талантливы. Остальное – мелочь. Всё, как везде! Бездари считают себя если не великими, то по крайней мере уже стоящими в предбаннике бессмертия. Эти аквариумы носят океаны тщеславия, больше всего на свете боясь его расплескать. Из новичков создается приличный фарш: любой считает своим долгом провернуть мясорубку. Не раз и не два слабосердечных отсюда чуть ли не на руках выносили. Вот почему остались толстокожие монстры и поэтессы, которым бутылку водки “в одно жало” вдуть – плевое дело. Каждый их выдох – столб сигаретного дыма.

Сегодня четверг. Председатель “почвенников” листает очередное красочное послание “граду и миру” Ларри Флинта. Когда я впервые появился на шабаше, первое, что он мне воткнул, как нож: “Ты воцерковленный?” Правда, после “столичной, двойной очистки” первым потребовал девочек.

– Привет Отечеству! – небрежно бросаю Пашке. – Как поживают холмы и равнины?

Стоит делу коснуться стихов, председатель прощается с юмором. Чуть ли не лопнув от значимости, одаряет меня очередным творением “братства”. На обложке часовня и весь полагающийся спектр. Художник особенно не старался. Стожок вот-вот повалится. Да и с березками дело плохо.

Пашка чиркает свой автограф. И как бы небрежно объявляет:

– Завтра выставят в Книжной лавке.

Я подозреваю, он причисляет меня к тайным сторонникам “демократов”: считает, тут же побегу докладывать о новом прорыве конкурентов. В последнее время Пашкины графоманы поднатужились: переплюнули демократический стан по количеству сборничков. Ничего удивительного: подобные ребята плодоносят и днем и ночью.

– А ты наскрябал хоть что-нибудь? – осведомляется Пашка.

Ритуал требует прищура, выхваченной из пачки сигареты и усталой исповеди: “Знаешь, старичок, заканчиваю поэмку…” Пашка и остальные тотчас навострят уши. “Почвенники”, как, впрочем, и “демократы”, ревнивы до чертиков. Однако всех нас вместе взятых заткнул за пояс некто Черпак. Он надежно заткнул и Гомера: стихотворец перекладывает в былины историю государства российского. Замысел незатейлив – двадцать сказаний, каждое размахом с “Илиаду”. Но Черпаков все же не тем интересен! Он знает подноготную великих поэтов, и все они у него – подлецы.

Прежде чем поздороваться с уникумом, успокаиваю председателя:

– Что-то не чиркается в последнее время.

– Плохо! – обрадовался Пашка. – А я, старик, набросал тут пару стишков.

– Как твои дела, Нестор? – обращаюсь к нашему поэтическому великану. – Кстати, хотел бы поспорить насчет Байрона.

– Мерзавец конченый, – заявляет Черпак. – Поимел сводную сестру, был болен гонореей, открыл публичный дом в Греции. Эту скотину вышибли из Англии за распущенность. Он положил на всякую освободительную борьбу. И подох из-за банальной ссоры. А уж пьяница!

– Роберт Бернс?

– Отъявленная скотина. Пил, как свинья. В перерывах между запоями кропал свои стишки. Перетрахал в округе всех девиц.

– Рембо?

– Садист и насильник, – выдается невозмутимая информация. – Кроме того – закоренелый гомик.

– А как поживают твои вирши?

Тон меняется. Дрожание голоса неизбежно:

– Работаю над отрывком “Поле Куликово”.

Ну конечно! У них у всех либо “Поле Куликово”, либо “На поле Куликовом”, либо, на худой конец, “Мамаево побоище”.

Знаю, чем его срезать:

– Информация к размышлению: засадный полк на том самом поле почти целиком состоял из татар!

– Ерунду не пори. – Знайка-Черпак поправляет очочки.

– Серьезно. Татары перешли на русскую службу. Половина орды тогда была против Мамая.

– И где ты набрался подобной чуши? – снисходительно осведомляется летописец.

– Начитался. Послушай, тебе не скучно?

– Что “не скучно”? – Былинщик протирает очочки и вновь оседлал ими свой скучный, прыщавый нос.

– Ну, торчать в библиотеках, ночи под лампой высиживать? Вот представь, станешь классиком. Да станешь, станешь! – добавляю, видя, как он встрепенулся. – О тебе в учебниках настрочат пару строчек. Или удостоишься полстраницы. Если особо подсуетишься – главы. Поместят твою фотографию. Начнут изучать на уроках. И как только начнут – конец! Обязательно отыщется идиот, которому про тебя просто-напросто скучно будет слушать. Вспомни школьные годы – все плевали на классиков. Какое нам было дело, страдали они или нет? И до глубокой лампочки – что они там писали. Тебе разве есть дело, к примеру, до Гаршина? Найдутся в мире два-три человека, которым на него не плевать, да и то – литературоведы.

– Короче, – перебивает Черпаков.

– Я насчет идиота. Обязательно ведь пририсует рожки и бороду! А то и замажет буквы. И будешь не Черпаков, а, предположим, Чпак. И это еще ничего. У нас Тургеневу гениталии приклеили с трехступенчатую ракету. Хочешь, чтоб этим закончилось? А еще лучше – вырвали бы страницу с твоей биографией и подтерлись бы ей? Сколько раз так бывало. В нашей школе учебник литературы в туалете валялся, совершенно разодранный. Все подтирались кому не лень.

– Ерунду мелешь! – убежден Черпак, но чувствую – задет.

– Знаешь, может быть, лучше жить и умереть незаметно, чтобы никто о тебе и не знал? – размышляю. – На похоронах твоих не толклись. Собственные похороны – гнусная вещь. Стыдно, а ничего поделать не можешь. Хуже этого идиотского положения нет ничего. Сперва тебя выпотрошат, как матрац, свалят на каком-нибудь столе. Студенты наиздеваются вдоволь. А потом нарядят куклой – и будешь дурак дураком: рукой, ногой не дернуть. Все сморкаются и всем, кроме твоей семьи, плевать. Чем больше народу, тем равнодушнее.

– Я подыхать не собираюсь! – гневно замечает титан.

– Причем здесь ты? Ко Льву Николаевичу на похороны пол-России приперлось – плакаты несли, толклись, а большинству на него было плевать: себя выставляли, любимых. Вот и думаю – может, стоит прожить так тихо, чтобы о тебе и не вспомнил никто? Уж лучше незаметно. И чтоб никакого памятника. На монумент тоже могут харкнуть. Или сшибить – мало ли идиотов? Лучше и после смерти не высовываться. Пусть камень какой-нибудь привалят. Хотя не будет камня! Родне обязательно надо, чтоб как у людей. Обязательно пошлятину вытащат: с венками, речами, сморканьем – и надгробие отгрохают, чтоб не хуже, чем у других. И наклеят физиономию.

– Пошел ты к черту! – взорвался Черпак.

– Да я не о тебе рассуждаю, дурень!

– Все равно, убирайся к дьяволу!

Я повинуюсь. Тем более народ прибывает: сегодня жрут какого-то Иванова. Неофит засел в уголке: мнет в руках свое жалкое творчество. Положение его безнадежно. Впрочем, заявись сюда Пушкин – представится та же картина. Поначалу, правда, спросят: воцерковлен или нет? Как относится к всемирному заговору?

И – на вертел.

 

– Знаю, чем убить председателя, – покрываю Франклином очередную блондинку Флинта.

Пашка аж поперхнулся:

– Ты что? Серьезно?

– Серьезнее не бывает.

– На работу устроился?

– Гонорар! В “Русском Отечестве”!

– У-у-у! И сколько за строчку?

Краем глаза улавливаю – те, кто услышал, тоже вспотели.

– Двести за стихотворение.

– Деревянных?

– Протри иллюминаторы, Пью!

У половины собравшихся оптимизм улетучился по крайней мере на час – даже Черпак, и тот за очки схватился, хотя делает вид, что занят своими делами.

Бумажка принята с великим почтением.

Здесь меня теребит за локоть еще один сказитель-баян. Гужихин берет планку ниже – второй год мучается над модернизированной сагой “Владимир и Рогнеда”. Он расстроен по совершенно иному поводу – возвращает книгу, которую я сунул ему месяца два назад. И спрашивает:

– Это точно?

Все еще упиваясь собственной подлостью, не могу сообразить, к чему Витька клонит. Кошусь на обложку: “Буддизм как он есть”.

– Там сказано – мне ничего не светит! – заявляет Гужихин.

– Откуда ты взял? – начинаю соображать.

– Если люди были великими уже в прошлых жизнях, то и в этой проявятся великими – ничего не попишешь.

– Конечно, – выворачиваюсь, мгновенно все вспоминая. – Лермонтов не просто с неба свалился. Иначе разве в семнадцать лет вытворял бы такие чудеса? Он, верно, и в средние века был трубадуром. Гением был при дворе короля Артура! Поэтому, стоило только здесь появиться, – сразу за перо!

В отличие от Черпака Витька знает о своем безнадежном диагнозе.

– И с Моцартом то же самое, – обреченно вздыхает.

– Да пойми: если бы за Моцартом не стояла тысяча жизней – разве в четыре года мог бы он так шпарить на клавесине? Был бы он вундеркиндом? Нет! Мальчишкой был бы сопливым. Бегал, играл бы в салочки. А Вольфганг – за симфонии. В семь лет – опера. Что же тут трагичного?

Создатель “Рогнеды” растерян. Вижу: получился обратный эффект – книга его добила.

– Вот только потому, что так все происходит, ты должен радоваться, черт тебя побери. Ну посуди: если Вольфганг Амадей с Михаилом Юрьевичем прожили тысячи жизней, значит, в начале пути они наверняка были полными бездарями. Гениальность накапливается потихонечку. Поначалу – ничтожество, а потом пошло, поехало. Глядишь, через тысячу лет явишься Маяковским. У тебя все еще впереди!

– Нет, – выносит себе приговор Гужихин. – Не будет у меня все впереди!

– Еще каких-нибудь триста-пятьсот жизней! – не слушая, разворачиваю перспективу. – В этом смысл эволюции. Даже Черпак когда-нибудь станет Робертом Бернсом! Главное – время. А что для буддизма время?

На физиономии стихоплета отчаяние.

– Да не будет этого!

– Ну почему же, черт?!

Ответ фееричен:

– Да потому, что негде станет перерождаться. Землю вот-вот угробят, а мне еще, говоришь, сотни жизней ждать!

Немедленно выдвигаю резервы:

– Думаешь, Бог был непредусмотрителен, когда все это задумывал? Зачем Ему тогда было мучиться с нами все сорок тысяч лет? Чтобы потом грохнуть? Где логика? Хорошо, допустим божественную ошибку. Если судить по России-матушке, я согласен: что-то пошло вкривь-вкось. Но есть же на худой конец другие планеты!

– Зачем мне другие? – Начинается детский сад.

– Да какая тебе разница, где, если все равно родишься Эйнштейном?

– Я хочу с двумя руками, ногами и головой, а не монстром, – упрямится дурень.

– Да родишься ты в какой-нибудь Оклахоме, – отвечаю с досадой. – Американцам никогда ни черта не делается. Они и всемирный потоп переждут!

– Ты меня не понимаешь, – страдающе шепчет Витенька. – Я хочу именно здесь, – и топчет прогнивший пол. – Тогда есть смысл – хоть Моцартом! Я не желаю больше нигде рождаться. А если ее не будет, – он обводит страдальческим взглядом наш гнусный подвальчик, председателя Пашку и прочих, – все потеряет смысл!

– Витька! – сдаюсь. – Ну, подожди. Может, здесь еще все наладится. Появишься на свет в Самаре или в Холмогорах, как Ломоносов!

– Нет, – отвечает. – Не наладится. Сам же знаешь. И ни в какой Самаре я не рожусь. Будет вместо Самары какой-нибудь Сыч-Ю-Ань. Это в лучшем случае. Совсем немного осталось…

Дурацкая вышла беседа. Вот Черпак – тот молодец! Замаячит перспектива насчет Амадея – согласится и на Папуа Новую Гвинею! Но Гужихин – другое дело. Так и подмывает ляпнуть: “Брось ты, Витька. Разве нельзя быть просто хорошим парнем? И кропать честные, пусть и бездарные, вирши!” Однако язык мой живет собственной жизнью: ему захотелось побыть проповедником:

– Гужихин! Ты все-таки Библию изучи: уныние есть самый великий грех! И гордыня насчет крутизны и таланта – тоже. Подумаешь, книжку еще не выпустил! В сборнике тебя уже напечатали.

– Один стишок, – перебивает печально.

– Многие за всю свою жизнь и одного не могут. А “Буддизм” оставь пока у себя. Еще почитай. Ну не все так плохо, честное слово. В конце концов если Господь все задумал, значит, так было нужно. Не для забавы же Он нас разводит?

Заглядывать в глаза Гужихина совершенно не хочется.

– Извини, – совершаю еще одну подлость. – Мне с Пашкой нужно решить кое-что.

И ретируюсь. Тем более все надвинулись на Иванова. Расселись, людоеды, – и потирают руки.

 

Ошалевший новичок постоянно драпирует свой нос платком и с неподражаемыми звуками в очередной раз пытается его выдоить. В таком трансе человек на себя не обращает внимания: часы может сто раз отстегнуть-застегнуть, волосы взбивать пятерней. “Дружественная критика” завершена. Дракулы блаженно откинулись: каждый присосался, кроме меня и Гужихина. Мне – все равно. А Витька – совестливый. Ему резать жалко.

Жертва мямлит “последнее слово”. Отделывается пошлятиной: “Учту ошибки и прочее…”. Умен! Глупцы обычно взбивают пену, доказывая профпригодность: тогда стая накидывается и добивает. Правда, один на моем веку встал и ответил: “Пошли вы все на…”

И навсегда покинул наш Парнас. Кстати, стихи у него были получше, чем у многих здешних поэтических олимпийцев.

Нечастный Иванов дверью не хлопает. Гонца послали заблаговременно – мой “Франклин” пришелся как нельзя ко двору. Следует вторая часть драмы: пострадавшему – первый стакан. Каждый теперь считает долгом своим задушевно его подбодрить: “Прости, старина, человек ты приличный, хоть стихи твои, положа руку на сердце, дерьмо откровенное”.

Иванов прощает всех подходящих. И со всеми чокается. Изнасилованный нос неофита не то что хлюпать – вдохнуть не может. Нервы и слоновья доза “анисовки” взяли свое. Двадцати минут не прошло после начала пирушки – деревянный грохот пугает всех оставшихся подпольных крыс. Из сострадания сдвигаем стулья, соображая диванчик, и на него переносим тело. Благодаря знаменитому отцу-основателю и еще кое-каким пожертвованиям, водка сегодня не переводится.

В углу пытают Черпака:

– Алексей Толстой?

– Свинья в ермолке! Бросал всех своих жен, когда они старели, и всякий раз женился на молоденьких. Перебрался в Совдепию: пообещали тепленькое местечко, а во Франции был никому не нужен. Гнусный тип! Здесь лизал задницу большевикам…

– Кафка?

– Исключительный дегенерат! Выдумывал всякую чушь, которую потом жиды подняли на щит. А приглядеться – ахинея! Читать нечего.

– Мопассан?

Черпаков рукой машет – и так все понятно.

– Эдгар По? – влезает кто-то совсем неожиданно.

Ходячий справочник выдает беспощадную информацию об очередном исключительном дегенерате. Но он, кажется, нарвался на истинного ценителя.

– Врешь, собака! – ревет этот кто-то, сграбастав сказителя за ворот, – у Черпака, законченного труса, только пенсне блеснуло.

На обоих тут же наваливаются: хрип, топот, веселые крики! Тот, кто заступился за бедного Эдгара, еще брыкается: парня жгутом свинтили, а Черпаков отряхивает пиджачишко – все-таки схлопотал, но чувствует себя пострадавшим за правду.

– Мне с психопатами делать нечего!

Его затыкают бутербродом. Сегодня – килька в томате. Те, кто выпил, начинают рыбалку из банок при помощи пальцев. Есть предложение послать за девочками.

Председатель Пашка – горячо за начинание! Мне же становится скучновато.

Прежде чем покинуть содом, звоню своей сладкоголосой сирене. Рядом топчется с пластмассовым стаканчиком Валька Решетников, бизнесмен-сочинитель, на правах есаула входящий в здешнее казачье сообщество. Местный дядюшка Скрудж начинает вдохновенную песнь о вздорожавших услугах, но мобильник уже отобран. Впрочем, нет результата. Катают ее на машинах, возят по “Голливудским ночам”.

– Послушай, старик, – хватает станичник быка, – в “Отечестве” не замолвишь словечко?

Не успел я ответить, мой карман уже отягощают завернутые в специальную пленку лихие парубки с Дона, гармоника и обязательный соловей.

– Я позвоню, – шепчет казак, оглядываясь на пирующих конкурентов. – Денька через два.

– Ладно!

– Точно замолвишь?

Зря я соврал про “Отечество”!

– Денис! – волнуется Пашка. – Ты куда, сукин сын, собрался?

В растрепанной бороде председателя соседствуют томат и хлебные крошки. Пашка ведет переговоры уже от лица всей нашей могучей кучки:

– Слушай! “Колонка” найдется для нас в этом твоем журнале?

Христос все-таки должен сделать одно послабление: убрать из списка грехов вранье. Иначе человечеству – полная амба.

– Найдется!

– Ты сборничек не забыл?

В кармане их книжонка – вместе с Валькиными стишками! Не забыл! Вот оно, единственное слово правды.

– Постарайся! Отблагодарим.

– Все, что в моих силах.

– У нас конференция намечается на понедельник, – вспоминает председатель. – С Обществом православных писателей. Будет отец Федор.

Отец Федор – еще тот фрукт. Моден до чертиков. Один только саквояж чего стоит. Мы при первом знакомстве набрались наглости и спросили его о главном. Честно говоря, я и не сомневался в ответе! Страшно понравилось, как он обставил дело. Перекрестил стакан во имя Отца, Сына и Святаго Духа. И посоветовал: “Сколько угодно наливайте, но пить – только за Святую Троицу! Хоть три ведра, но обязательно три раза. Не больше”.

– Тебя вносить в списки? – интересуется Пашка.

Уверяю: приду. Успокаиваю: выступлю. Я совсем сегодня заврался.

 

В том самом кафе – вчерашняя жрица. Рядом, точно многорукий Шива, орудует кружками слониха в цветастом батнике.

Юная весталка поднимает от краника голову.

– А, это ты, бизнесмен! Ну как машина?!

– Черт с ним, “Линкольном”! Приглашаю на ужин. В полночь заканчиваешь? Подожду… Или лучше всего отпросись.

Варианты известны: “Знаю я вашего брата”. “У меня ухажер”. “Муж”. “Спонсор”. “Работа”.

Я ко всему готов – пусть хоть на Луну посылает. Однако девчонка моментально договорилась. Не жеманилась. Не выкаблучивалась. Откидывает доску стойки и появляется по эту сторону бытия:

– Почему бы и нет?

 

На Литейном народ потчуют кашей из снега и соли. Плюс наледь. То здесь, то там воздается должное поварам. Однако служители метлы и лопаты меня не интересуют. Есть комплимент!

– Ты преступница.

– Почему?

– Преступление – прятать в брюках такие красивые ноги!

Не перестаю удивляться своей сегодняшней наглости – вот что значит боязнь одиночества.

Она поначалу теряется, но потом повернулась.

– Вены. Тромбофлебит!

Здесь я стушевался.

– А врачи?

– Что врачи! От операции рубцы остаются. Хожу к одной бабке. Года два лечить нужно. И бинтом заматывать. А ты чего-нибудь стыдишься?

Некоторое время молча взбиваем водно-ледяную окрошку. Я даже успеваю пару раз подхватить спутницу и спасти от верного штопора. Грохнувшаяся впереди нас на том же самом ледке интеллигентная дамочка уговаривает небо обратить внимание на подручных начальника здешнего жэка. Просьба вполне разумна: дворников четвертовать, а самого хозяина – на кол.

– Я в пятом классе учился, – вспоминаю. – Школа отвратительная. Класс… Короче, тошнит до сих пор! Две девочки у нас маялись – настоящие уродины. Одна больная, но разве кому-нибудь было дело? На Восьмое марта мальчишки выгоняли на перемене девчонок и каждой в парту подкладывали подарки: конфеты там, мишуру. А потом запускали. Так вот, стали мы в тот раз совать всяких зайцев и медвежат. А этим двум – ничего. Я своего ежика сунул соседке. Дурнушки вошли вместе со всеми: волновались, радовались. Шарят в партах. До сих пор меня словно кипятком обдает. Вот где стыд! Обычно перед собой оправдаешься, а здесь – нечем совершенно! Надо было хоть самого дешевого пупса, хоть кусок пластилина.

Замолкаю: кому хочется помнить себя скотиной?

 

Паренек-официант – верх расторопности: мечет блюда одно за другим. Последними приземлились “Фетяска” и водка с риторическим вопросом господина Чернышевского.

Начинается ужин: я выпиваю две рюмки “Что делать?”.

Затем – танцпол.

Многие в темноте откровенно прижимаются. Некоторые топчутся с таким видом, будто сдают экзамен по вождению, – это случайные пары. Мы – и не те, и не другие, хотя я не раз уже познакомил свой подбородок с розовеющей щечкой.

– О чем думаешь? – шепчет.

– Я насчет дурнушек. Всякий раз в пот бросает.

– Они, наверно, уже позабыли.

– Хочешь, подарю тебе плюшевого зверька?

Она смеется:

– Я что, похожа на тех твоих одноклассниц?

И тогда продолжаю традицию сегодняшнего вечера. Моя потаскушка-муза вырвалась из чьих-то объятий и наконец прискакала. Нашептывает подробности: конечно, где только она не шаталась! Распинаюсь о полете над Атлантикой в ураган, о латиноамериканской горе, над которой раскинул руки самый знаменитый из всех существующих поэт и мечтатель. Впрочем, при чем здесь муза? Прав Зимовский: буддизм далеко не прост – был я в этом безумном Рио! Меня носило по прериям вместе с Боливаром! Боженька мой, как она слушает! Ради этого стоит распинаться про волны, величиной с пятиэтажную “хрущевку”. Я и по Европе пробежался (недурной пересказ прочитанных путеводителей): отдаю должное автобанам и пабам и, наконец, выкладываю десерт: расписываю свой плевок с Эйфелевой башни. Сочинение удалось!

– Карнавала желаешь? – решаюсь.

Кто же его не хочет!

 

– Какой у тебя дом? – интересуется.

– Преогромнейший! В квартире можно попросту заблудиться: десять тысяч комнат, не считая каминной!

Мы развалились на задних сиденьях, прижимая пакеты с едой. Сворачиваем со Старо-Невского к Обводному. “Жестянка” хотя и подержана, но руки к ней приложили. И шеф обстоятельный. Так что хочется вечно покачиваться и чувствовать рядом девушку.

Перечисление продолжается:

– Там джакузи, автопылесос, посудомоечная машина, микроволновка, аэрогриль, который только что не летает!

Дядька крякает. Таксисту, как и нам, позарез нужен праздник! В его жизни тоже не случилось ничего стоящего! Подобное обстоятельство разрывает душу бомбилы. Да что там разрывает! Когда тебе за пятьдесят, думать об этом просто запрещено.

Сдерживаю слово: одариваю шефа по-царски.

Весталка задрала голову на серый квадрат: ни одного огонька.

– Сейчас устроим иллюминацию! – обещаю. – Расцветим окна, зальем залы музыкой. Я разбужу своих верных лакеев. Старики натянут панталоны, отряхнут ливреи от пыли. Служанки нарядятся в фартуки. Вот с того балкона запустим в честь тебя фейерверк!

– Трепач! – смеется красавица. А сама поддерживает за локоть.

Я и перед собственной бронеплитой не умолкаю:

– За этой скалой нас ждет феерия! Тысяча и одна ночь! Золотые подсвечники и стены, обвитые виноградом. Хочешь Эльдорадо?

Она может и не отвечать.

Лихо управляюсь со всеми замками, ангел-хранитель вновь помогает, труженик, хотя в последнее время ему приходится нелегко. “Сезам” распахнулся – вступаем в чудо.

 

Мне даже пакет приткнуть некуда – весь пол испачкан. Брат не знает, что делать. Сам он хорош в трусах, но, кажется, трезв: впрочем, теперь все равно.

– Мы немного… посидели, – отплясывает зубами. – Немного попробовали. Не знал, что так будет. Ее вырвало прямо в прихожей…

Исколотый бандерильями корридный бык, которому сует под нос красную тряпку разодетый в пух и перья нахал, – бледное мое подобие.

– Только не говори, что она в батином кабинете, – умоляю.

Мерзавец скорбно склоняет голову.

По идее, Золушка должна наплевать на надвигающееся братоубийство. Садануть напоследок нашей чудесной дверью – прощаться при этом не обязательно. Однако весталка выхватывает тряпку у сопляка, остолопа, птенца желторотого. Поворачивается:

– Где ведро?

Скидывает на мои безжизненные руки курточку – и принялась за дело. Брат даже не пытается вернуть на место отвалившуюся челюсть.

– Да помогай же! – рычу.

Голая дрянь сопит на отцовском диване. Младший с ужасом выглядывает из прихожей, бросается к невесте, намереваясь защитить пледом ее тщедушное естество.

– Таз тащи. И трехлитровую банку воды.

Сосунок готов кому угодно повиноваться.

От стервы исходит запах кислятины. На скулах – зелень. Противно переворачивать мумию, но ничего не поделаешь. Когда жердина приходит в себя, развожу марганцовку. Со стоном она пытается отказаться: сопротивление бесполезно.

Приглашенная на торжество принцесса возится за стеной. Засучила рукава, словно заправская уборщица, – и ведь не бросила бизнесмена!

Брат относит возлюбленную к толчку – ждет, когда Адка прорыгается. Затем она отмокает в ванной, а он торчит рядом – следит, чтобы не захлебнулась. Мы с принцессой – на кухне. Спаливаю одну за одной дешевые, вонючие сигареты. Даже спросить забываю – можно ли в ее присутствии выпускать из себя гнусный, как выхлопные газы у “Жигулей”, дым.

Весталка замечает пишущую машинку.

– Понятно, откуда ты такой.

Пакеты выпотрошены: целая гора еды перед нами – однако не прикасаемся даже к коньяку. Иллюминации не получилось. Вот так всегда – хочешь праздника, а приходится убирать чужую блевотину.

– Не проводишь меня, бизнесмен?

Что еще остается делать?

 

Канал пустынен, словно Марс. Спящие утки превратились в булыжники. Неожиданное такси – нонсенс для такого времени суток. Тем не менее хоть одно волшебство! Шеф – молодость плюс цинизм – не сдержал ухмылки, скотина. Мало того – запанибратски подмигивает. Видок парочки не допускает иных толкований: несомненно, ночью побит рекорд.

Сил не осталось соврать что-нибудь. Какой-то неведомый механизм высвобождает из моей вспотевшей ладони ее холодную лапку – созданный накануне с чарующей непосредственностью мост окончательно разведен.

– Счастливо, бизнесмен!

– Прощай, ундина.

Спросите теперь у Гоголя, господа, – скучно или нет жить на этом свете.

 

Наутро трясемся в “Форде”. Мир неизменен. Вот вам идея в зародыше: неплохо бы закупить несколько подержанных яхт на Канарах и сдавать затем в аренду денежным мешкам. Идея в развитии: всю дорогу Кролик подробнейшим образом перечисляет достоинства работы на свежем воздухе. Клянется, месяца не пройдет: мы намотаем концы на кнехты в Гамбурге или в Антверпене. Завершение идеи: приезд на рынок, командор отвлечен заботой о хлебе насущном.

Сегодня в трех местах успеваем собрать навар. В тупичке за Некрасовским бойко распродаю последний ящик.

Трое злых кавказских чертей в фартуках не тратятся на словесную перепалку. Сочувственные вопли бабушек не смягчают обидчиков. Мы все-таки доигрались. Карточных шулеров трескают канделябрами – с моей физиономией знакомится увесистый бройлерный цыпленок, к тому же остекленевший от мороза. Дети гор еще раз готовы огреть меня конфискатом, однако на помощь спешит Зимовский:

– Я – великий умывальник! Знаменитый Мойдодыр! Умывальников начальник и мочалок командир.

Местные торговцы в некотором замешательстве. Кандидат на роль таза-монстра продолжает цитировать:

– Если топну я ногою, позову моих солдат,

В эту комнату толпою умывальники влетят…

И залают, и завоют, и ногами застучат.

Вот и умывальники – шофер и Васенька! Бабки разбежались и очистили поле боя. На наше счастье, конкуренты больше орут: у них только один нетопырь-крепыш, по всей видимости, опытный поединщик. Васильев буднично опускает весы на его ушастую голову.

Оставаться нет смысла. Самсон прикрывает отступление. Главный организатор вскочил на ходу: где он болтался, когда нас выбивала с позиций конкурирующая банда, остается за кадром.

Под воинственный рокот Кролика (схема мести понятна младенцу: звонок – и не только проклятый рынок, но и вся прилегающая территория вплоть до Седьмой Советской заливаются кровью и до облаков загромождаются костями) актер бесполезно обшаривает свои карманы.

– Раньше славные были пятаки, – бормочет Зимовский.

В итоге прикладываю Васенькин портсигар с лаконичной мольбой на крышке не забывать Кандагара.

Кролик тем временем перечисляет будущих мстителей – сплошь ингуши и чеченцы. Мы ожидаем импровизаций – маэстро не разочаровывает: на горизонте замаячили шаолиньские монахи, которых он собирается выписать с какой-то тренировочной базы чуть ли не из-под Лхасы. Командор даже калькулятор не поленился призвать на помощь. После нескольких энергичных шлепков по клавишам торжественно демонстрирует, во что выльется мой синяк некрасовским обидчикам. И продолжает трясти мобильником, точно шаман бубном:

– Завтра на том же месте, в тот же час!

От компенсации (синие скорченные куры) отказываемся. Что там Зимовский – Васенька отмахнулся!

Ночь ужасна: торшер включается каждые пять минут. Зеркало в центре самого пристального внимания: постоянно смачиваю глаз полотенцем.

Телефон, оказывается, жив: Дина именно сейчас обозначилась. Словно в насмешку дает знать: сегодня свободна. С ума можно сойти, я попросту подыхаю: рыночный бандюган задел проклятой мороженой тушкой все мои жизненно важные центры – вот-вот лопнет самый главный сосуд.

– Как твой бизнес? – очаровательный вкрадчивый голосеночек.

Вновь нащупываю синяк. Точно за пушечную “колбаску”, дергаю за торшерный шнур. Ответ “зеркальца” незамедлителен: в таком виде даже на лестничную площадку не выползают.

Она щебечет всякую чушь. И внезапно:

– Ты сегодня какой-то странный.

Огрызаюсь:

– Работы много!

Искренность удивления неописуема. В ее булавочную головку даже крошечная мысль не может залететь, что люди могут работать. Впрочем, зачем попрыгунье мысли? Стрекоза едва успевает менять “Голливудские ночи” на “Метрополь”. Это трудяг жизнь как раз кучами и давит. Отправляет на тот свет целыми муравейниками. Зимовский все-таки прав: ничем иным, кроме кармы, объяснить подобное невозможно – иначе придется идти против Бога, а идти против боюсь. Я даже икону поставил в отцовском кабинете – на всякий случай. Может быть, там есть действительно что-то лучшее, чем наша свинячья жизнь и весь этот джаз?

– Раз ты такой занятой – прощай!

Нет, вы только посмотрите, милостивые государи! Ратуйте, люди добрые! Она так искапризничалась, до того докатилась, что искренне верит: и с самого Северного полюса в таком вот состоянии готов я буду примчаться в ее прихожую – щупать очередную подкладку и восхищаться по поводу пряжек. Какая наглость!

 

Когда проскакивает неделя, Зимовский всерьез расстраивается: захватил бы с собой замороженные тушки – жил бы сейчас припеваючи!

Фонарь хоть и отдает желтизной, но все же несколько рассосался: могу появляться на людях. В остальном – ничего особенного: Кролик сгинул, доллар подпрыгнул в очередной раз, как резвый мальчишка. От отца ни слуху ни духу.

Киже пошел ва-банк: муж возлюбленной все-таки уезжает. Поручик морщит нос при слове “гостиница”: там казенно и холодно. Предложения насчет однодневного дома отдыха с ходу отвергнуты.

На меня напал приступ благотворительности: разрешаю.

– Да, кстати, простыни! – волнуется Юлик.

– Захвати свои. Подъедешь пораньше, застелешь, прикатишь столик из кухни – и за дамой!

– Вы хоть в грязь лицом не ударьте! – вступает Зимовский. – Как быстрее сразить боязливую лань? Почитайте стихи!

Поручик – само удивление, но актер доходчиво объясняет:

– Только Гете помог мне в девяносто девяти случаях! А ведь есть еще и Шекспир, и Петрарка! И, между прочим, божественный Данте!

– Данте – слишком, – признается Киже. – А если чего попроще?

Отчего же? Вытаскиваю из курточного кармана Валькины стишки. Надо же так любить свое жалкое творчество, чтобы пару никчемных строк оборачивать в полиэтилен.

Те временем Портос упирает на шоколад.

– Коньяк может быть так себе, но вот качественный “горький” – обязательно!

– Вдруг у нее аппетит разыграется? – мечтает поручик. – Денис, у тебя нет ничего в холодильнике? В качестве резерва?

Надо было бы действительно забить морозилку окорочками.

– Все-таки шоколад, – повторяет Киже и, прикидывая смету, шевелит губами, как аквариумный сомик.

– Скупиться не следует, – огорчает клерка Зимовский, – игра стоит свеч. Честно говоря, даже жаль, что завтра чудо закончится. А ведь сколько было неразделенной страсти! С горы, как ни крути, придется спускаться. “Сила вещей” – говаривал Пушкин. Но от этой вершины – к новым! Возможно, теперь уже духовным!

Все проникнуты моментом: даже Васенька с барменом записались в советчики. Я вот о чем думаю: если Господь впоследствии на неизбежном разбирательстве, хорошенько треснув по кафедре молотком, поинтересуется, чем же наша компашка занималась в то судьбоносное время, – придется признать: возможно, мы совершили настоящее преступление, не желая участвовать в спасении мира от Уорена Баффетта. Но кто знает – может быть, именно за это последует полная реабилитация, ибо пути Господни неисповедимы. Мы не строим планов непременно осчастливить все человечество, а обтяпываем свое никчемное дельце. Подозреваю: лишь за одно это и будем помилованы. Судя по последним событиям, Всевышнего всерьез достали Робеспьеры и Ницше.

 

На следующий день Юлик принимает ключи. Успокаиваю: визиты исключены. Мой братец никогда не торопится с покаянием, а матушку ни за что не отклеит от экрана очередной мексиканостудийный шлягер.

“Гном” сегодня закрыт: пассия Николая разбирается с очередным персоналом. Воровство – постоянный прыщ на носу ее “малого бизнеса”. Я даже не пытаюсь связаться с любительницей “саламандры”: хватит слюней!

В зале Дома журналистов некуда втиснуть самое сморщенное яблочко: что говорить – с Амура прилетели сумасшедшие! Наш вожак заседает в президиуме вместе с прочими бородами. Над ними – Есенин и крест. Готовились явно в спешке, но на покосившиеся атрибуты никто не обращает внимания: речь идет о церквах, которые собираются восстанавливать то ли в Пскове, то ли в Печорах. В добровольцы записываются несчастный Витька, Черпак и еще целая куча бездельников. Разразившаяся вслед за этим ругань – сама неизбежность, ведь собрались единомышленники! Меня посещает неожиданная ностальгия: у нас в институте главная комсомолка – бессменный секретарь организации – на подобные мероприятия всегда надевала короткую юбку. И когда залезала в президиум, сидела нога на ногу. Какие там споры! Какая повестка дня!

А так даже Пашка занервничал. В зале вместо приличных девчонок привидения в платках и мешках до пяток. Дурнушки маются вместе с нами, убогими, оттого что знают – в другом месте им ничего не светит. Вот если бы засветило – точно бы убежали.

Закон конференций таков: когда не на что отвлекаться, делегаты за грудки хватают друг друга. Находятся принципиальные крючкотворы и охотники до правды, которые обязательно протестуют. Все как-то забыли: за столом вместе с нашими гуру – настоящий священник. Правда, это отец Федор, которого вряд ли смутишь расколом. Вот на него-то, единственного, смотреть одно удовольствие: бородка чего только стоит – парикмахерское совершенство! Розовощек, опрятен, словно агент по продаже косметики. Волосы сзади стянуты резинкой. Благословил, прочитал молитву, даже произнес в начале сборища достойный спич. Восседает свадебным генералом и, бьюсь об заклад, наверняка думает: половина здесь – дураки. Впрочем, добрая треть собравшихся и не помышляет его разочаровывать: с готовностью демонстрирует интеллект. Тем более есть предлог: кто-то в прошлый массовый заезд на Валаам что-то там недоплатил или положил в карман.

На этот раз за килькой не посылают: рассыпались, как горох из пакета. Сияющий Пашка повез приезжих писателей на окраину: они будут трескать водку в третьесортной гостинице и размышлять о судьбе России. Председатель и отцу Федору сулил общение с лучшими умами Костромы и Ярославля, но тот отказался – скорее всего чтобы никого не обидеть. Еще две команды сколочено: одни в “Медузу Горгону”, другие, с традиционным портвейном, – на квартиру какой-то Машеньки. Даже Черпак – и тот к кому-то пристроился.

Ни мне, ни Витеньке торопиться некуда. Я Пашку хватаю за рукав, когда он уже выбегает – такси ловить для гостей.

– Эка загнул! – живо реагирует председатель, а сам смотрит поверх – пасет своих, ему хочется выпить.

– Ну ты же христианин! Хотя бы на чечевичную похлебку!

Христианин лезет в карман за скомканными ассигнациями. Все-таки молодец – по-гусарски сунул, не глядя.

Меня казак Валька цапает:

– Ну как? Послал стихи?

И подался назад, чтобы им любовались. Сегодня при полном параде: гимнастерка, шаровары, плетка за голенищем. Шашкой лязгнул. Послушать Вальку: его прадед при помощи этой штуки лишил Буденного половины конницы.

– Послал! – отвечаю чистую правду.

Есаул задвигает железо обратно в ножны и убирается, сияющий, сверкая лампасами и чужими Георгиевскими крестами.

А Гужихин вздыхает:

– Был тут недавно фильм про американского адвоката. Его сынишка у Бога вымолил, чтобы папа хоть один денек побыл честным. Адвокату нужно в суде выступать: рот открыл – и как язык отрезало. Целый день мучился, карьера псу под хвост.

– Не переживай за меня: я Валькины стишки всегда посылаю!

– И мои? – грустно спрашивает Гужихин.

Не успеваю соврать – замечен знакомый пучок. Отец Федор скинул рясу – наверняка несет в саквояже. Шерстяное пальто. Брючные стрелки. Ботинки – эрмитажные зеркала.

– Приветствую, батюшка!

– А, это ты, Денис!

Настоящий разведчик. Всего-то раз и общались, а помнит.

Может быть, с нами посидите немного?

Уверен в ответе: масса всяких духовных дел, прихожане жаждут общения и прочее – что там можно насочинять?

– Почему бы и нет!

Гужихин теряет дар речи: позвать в кабак священника – для него то же самое, что столкнуться нос к носу с Михаилом Архангелом. Но я видел пастора в деле.

 

На Невском – пурга. Облепленная снегом троица – я, смахивающий на бизнесмена святой отец и онемевший Витенька – облагодетельствовала первый подвернувшийся бар. Словно сам собой прилетел графинчик в окружении славных граненых рюмок. Батюшка нам подмигнул:

– Ну, люди творчества, за Отца?

У местных аборигенов зубы не аховые. Отец Федор, видно, не здесь родился – повезло же человеку: может широко улыбаться. То, что рядом с нами обосновался чуть ли не представитель небес с таким вот ослепительным “смайлом”, придает Витеньке дополнительную искренность.

– Ты знаешь, Денис, – исповедуется, – “Рогнеда” забыта. Черпаков посоветовал: “Выбрось!” Я про Рубцова начал писать.

– Решил заделаться биографом?

Несчастный бездарь кивает.

– Черпак сказал: “Сам не можешь, давай о других…”

Надо же, как убрал конкурента!

– По-моему, подло!

Новоиспеченный рубцововед опешил:

– Подлость-то в чем?

Водка злой оказалась!

– Никчемно.

– Что никчемно? – спрашивает Гужихин.

– Зачем подбирать за другими? Лучше самому – попробуй еще!

– Да я же сказал – бесполезно, – защищается Витенька.

Я сорвался – нет, с этой водкой и впрямь неладное:

– Биографами те заделываются, кто сам ни черта не может. Вот: высасывают из великих! Стоит автору появиться, тотчас на него набрасывается куча! Он еще помереть не успел, а уже жрут в три горла. Знаешь, сколько народу питается Чеховым? Целый бизнес! Иной корифей сопьется, умрет в безвестности, а за счет его тысяч пять доброхотов как минимум построят дома: о “Тойотах” и “Вольво” не говорю! Может, два-три человека искренне и напишут. А остальные – лишь бы кусок оторвать!

Компания джентльменов с впечатляющими животами прервала свои сантехнические разговоры – пивные кружки недовольно отставлены, но мне все равно.

– Импотенция творческая – вылезать в рай за счет Байрона! Дай-ка ляпну, что тот спал со своей сестрой. Раскатаю сукина сына! Не делай этого! И без тебя твоего Рубцова переедут вдоль и поперек! Вон Ерофеев корчился, пил всю жизнь, а стоило ему убраться – строчат диссертации, под лупой рассматривают, эвересты бумажные по одним “Петушкам”!

– Знаешь, я какой-то бесцветный, – тоскует Гужихин. – Каждый день, как пресный пирог…

– Хочешь жизни Рубцова? – (Я догадался – ай, молодца!)

– Понимаешь, – бормочет Гужихин. – Он мучался там очень, пил… страдал, конечно… не знаю, как объяснить. Но, может быть, из-за страдания все у него получалось?

Вот к чему клонит! Пошел при священнике разговорчик!

– Значит, хочешь, как у Рубцова? У тебя, видите ли, бесцветие?

Сантехники окончательно насторожились. И правильно.

– Я вот что отвечу, Гужихин! Я всю свою жизнь готов прожить такой вот бесцветной жизнью – только чтобы не быть, как Рубцов! И скажи, на черта мне его стихи, если он близких своих мучил? Он ведь и женщин мучил и дрался с ними. Знаю, может, не виноват, так сложилось, наследственность. Но я все-таки ненавижу, когда в стихах создают великое: хвалят природу, Бога, а сами чуть что – и за нож! Я на сто процентов скажу: когда Господь начнет по настоящему судить и увидит, сколько какой-нибудь великий поэт отнял жизни у близких и как их мучил, то на все эти его стихи и не посмотрит! Не будет Он смотреть на стишки, потому что если человек жил не по-Божьему, пусть даже самый великий, никакой талант не спасет! Для Бога есть поважнее вещи! Ему, если честно, наше творчество и не нужно. Это критикам – пожалуйста, а Богу нужно, чтоб ни единой слезинки! И какое Ему дело, что какой-нибудь там поэт, пусть даже Пушкин, при этом всякое великое писал? Плюнуть и растереть!

Витенька в ярости – я святотатец, низвергаю кумиров – и готов обновить мою физиономию. Но отец Федор плеснул по второй. Возвещает:

– За Сына!

– Ты прямо как Черпак! – шипит Витенька.

– Вот неправда! Черпак из кожи вон готов вылезти: пить всю жизнь и мучить других, – лишь бы о нем заговорили. Весь финт в том, что ему не дано. А что тебя касается – живи, как живешь: чтобы дети, жена… и работа. На самом деле, так труднее всего. Для многих просто невыносимо. Многие черт знает что готовы натворить, лишь бы не спокойно и честно. И нечего плакаться.

– Никто и не плачется, – задыхается Витенька.

– Не трогай ты оголенные провода!

Витенька начинает внезапно каяться перед нашим заинтересованным рефери.

– Простите, батюшка, что мы… перед вами…

Пытается поймать его руку: забыл про посторонних, вот-вот бухнется на колени. Отец Федор насмотрелся на дураков: знает, как реагировать.

– Отчего же! Мне интересно.

Поднимает третью граненочку, и я прихожу в наплевательский ко всему остальному восторг.

– Точно, батюшка. Именно три раза! И больше – ни-ни. Это мудро и не противоречит бо-жест-вен-но-му!

Животастые работяги решились: угрожающе приподнимают зады-противовесы. Отец Федор поспешно призывает:

– За Святаго Духа!

– И больше ни-ни! – клянусь разгневанным пивным джентльменам. – Сейчас посидим немного. Разговор с товарищем, конечно, поведем о другом. Иначе поссоримся, а это не по-божески! И вас, батюшка, не задержим – через минуточку разойдемся!

 

Однако не разошлись: наскреблась у Витеньки еще кое-какая мелочь.

Второй сюрприз: отец Федор – настоящий христианин. Объяснялся с теми нервными господами, когда мы с Гужихиным полезли к ним целоваться, поддержать их захотели, потому что полюбили все человечество (Бен Ладен – не исключение). Сантехники впали в благородную ярость, когда им выложили проект стопроцентного погашения арабо-израильского конфликта. Но пастор оказался докой: преуспел в проповеди, затем вывел двух пьянчужек на воздух и запихал в такси. Гужихина сдал на руки ошалевшим жене и детям. А потом и мной занялся.

 

Утро ошеломляет – я в квартире священника: шкаф, стол, лампадка греет единственную икону.

Не обследовать ли пол под кроватью?

Юная попадья застает меня именно за этим занятием. Она смешлива: прыскает в кулачок. Сама одета в блузку, в модную юбку, и глазки уже подвела.

– Как спалось?

Дом, видно, старинный – с перекрытиями здесь все в порядке, и не провалиться сквозь все этажи в подвал. Голос мой исключительно гнусен:

– Простите, сколько времени?

Жена отца Федора не против поработать часами.

– Двенадцать! Не ищите рубашку, я ее постирала и выгладила.

Страшная догадка насчет носков также подтверждена.

– А брюки позади вас, на спинке, – сообщает девочка. И милосердно меня оставляет.

Скачу, словно лягушонок из мультфильма, пытаясь надеть штанину. Сам себе противен до невозможности.

– Денис, вы борщ любите? – кричит попадья. – Да идите же сюда!

Здешняя кухня тоже окном на Лавру. Денек удивляет: небо вытерто до белизны, и, как им и положено, словно кирасиры на параде, сверкают кресты.

Попадья над кастрюлей от удовольствия даже зажмурилась.

– Муж скоро вернется. Просил его подождать. Отобедаем вместе.

Я чайную ложку не могу проглотить самого расчудесного супа, а она рекламирует угловой диванчик.

– В ногах правды нет!

Ходули мои, и правда, набиты стружкой и перьями. Пытаюсь привыкнуть к запаху борща, чтобы не так мутило. Ко всему прочему солнечный лазер, словно точка снайпера, добрался все-таки до угла – глаза не открыть, как режет. Попадья делает вид, что ничего не произошло. Рада Хлестакову, которого супруг подобрал на улице.

– Вы знаете, – сообщает насмешливое создание, – мой муж ведь тоже был в Афганистане.

– Почему тоже?

Взгляд попадьи сострадателен. Далее – напоминание:

– Ну вы же вчера… ваш отец… герой-десантник.

Меня заливает пот: сердце заныло.

– А мой муж воевал в спецназе, – приходит на помощь. – Пока не ранило. Потом стал священником. Митрополит попросил его поработать с вами.

– С кем с нами?

– Ну с поэтами.

Ах, вот в чем дело! Владыка – политик. Отрядил к остолопам спецназовца. Послал бы святошу – пиши пропало.

Я совершенно искренен (с черного дна беспамятства наконец-то всплыл вчерашний бар).

– Нам повезло!

– Правда?

– Еще какая!

Она зарделась. Нет, хорошо, когда дома облизывает пальчики над кастрюлями такая вот опрятная дюймовочка. Одно лишь огорчает в идиллии: восторги по поводу всяких там полуночных гостей и макияж по утрам – верный признак молодоженства. Проклятое время рано или поздно вмешается. У всех моих женатых приятелей давно на кухнях орудуют сковородами настоящие саламандры.

 

Отец Федор предстал в церковной красе: ряса, крест, грива распущена. Вдыхает чесночно-свекольный запах и вообще ведет себя, как всякий нормальный человек. Вновь подмигнув, уходит переодеваться.

Его симпатичная половина вспоминает о подоконнике: щелкнул тумблер допотопного “Грюндига”. Подумать только, подпевает! Потом спохватилась:

– Привычка!

На коротких волнах истинная вакханалия: поганые гарлемские чечеточники вкупе с Мадонной и К! Диск-жокеи до того заболтались, что не знают, как выкрутиться из положения. Эти волнистые попугайчики кичатся своим английским произношением, словно только что переметнулись из Гарварда. У негодяев через слово проскальзывает “а вот в цивилизованных странах” или “в западной цивилизации”, будто мы сами здесь черт знает что. Послушать ребят: Господь назначил Лондон филиалом Эдема, а Париж вообще был вечным сплошным Елисейским полем: никто там слыхом не слыхивал про гугенотов, коммуну и бухгалтера Маркса.

Мне тошно, как только гляжу на бутылку, а батюшка наливает.

– Немножко надо пропустить. Иначе борщом не насладишься!

– Увольте! Я с этого дня вообще заделаюсь херувимом: хватит полетов во сне и наяву.

Бывший воин смеется:

– Ну херувимы как раз и летают!

После рюмки решаюсь на риск. Отец Федор тоже берется за ложку, аккуратно ломает хлебные ломтики: ни одной крошки в бородке. А жена ему улыбается. Поглядеть – святое семейство.

Тарелка похожа на супницу, но я, оказывается, способен на многое. За котлетками следует чай. Пока батюшка растасовывает банки, кружки, щипцы и китайские чайнички для священнодейства, попадья собралась куда-то. Мини-шубка, шнурованные башмачки. С прелестной головки свесил хвост почивший в бозе соболь.

– Вы дождетесь? Если нет, Денис, рада была познакомиться!

Ну что на это ответить? Их браку полгода, не больше.

 

Кроме всякой самохвалебной чуши я, видно, ночью такое задел, что от проповеди не отвертеться. Однако неизбежна прелюдия – зеленый цейлонский “ганпаудер”.

Чтоб не обидеть мастера, делаю глоток. “Грюндиг” между тем захлебнулся вопросом: сколько детей удалось настрогать Джону Леннону? Невидимый Швейк отвечает: девять. Жокей вопит так, что в Сибири слышно: “Вы не попали в финал. Но не отчаивайтесь – поощрительный приз!”

И сулит счастливцу канистрочку масла “Шелл” размером с наперсток.

Священник прервал дальнейшее безобразие – выключил. Греет ладони о кружку.

– Значит, иллюзий у тебя не осталось?

Вот оно: “е-2, е-4”!

– Что молчишь?

Убей Бог, не помню, что я там ночью выложил насчет иллюзий: однако молчать действительно неудобно.

– Знаете, батюшка! Я про иллюзии вот какую историю вам расскажу. Мне лет пять было, не больше. Жил я с дедом и бабкой за городом. Для детей законы не писаны: обязательно им хочется сколотить из досок корабль или парашют из зонтика состряпать какой-нибудь. Дело вот в чем: дед запрещал мне бегать за поле, в кустарник, так я мечтал построить воздушный шар – долететь, посмотреть сверху, что там, в кустах! Вот и сидел на скамье, мечтал себе, и вдруг появляется девушка, взрослая, толстая. Помню, косу теребила. И заговаривает: дескать, что не весел добрый молодец и всякое такое прочее. Я поделился задумкой. А она отвечает: “Неси-ка сюда бумагу! Тащи все газеты, книги, какие есть… Я тебе из бумаги сделаю, честное слово…” Я тогда весь дедов дом перерыл! Все вынес. Я ей книги отдал, понимаете? Она взяла, сколько могла унести, и говорит: “Сегодня вечером приходи к колодцу. Будет тебе шар!” Я этого вечера так дожидался, как больше ничего не ждал в жизни. И все представлял полет! Чуть сердце не лопнуло. Так вот, побежал. Она уже там сидела. И знаете, чем занималась? Рвала газеты и книги и вытирала ими задницу. Душевнобольная – иногда таких выпускают. Обыкновенная сумасшедшая!

– Ну хорошо. А церковь-то здесь при чем?

Одно понимаю: от “Киндзмараули” с одновременной текилой следует все-таки отказаться.

– Что церковь?

– Нежелание в храмы ходить.

Очередная мина всплывает со дна: вспомнил!

– Я чистую правду поведал, батюшка. Там Божьей тайны нет. Если столкнешься с редким попом, который лучится, то словно с Серафимом Саровским встретился! А так, подкатывают на машинах: пейджеры, кейсы! Такую церковь посещать не хочу… Батюшка, можно на лестницу выйти?

Отец Федор милосерден: а я холодею, когда в мятой пачке поначалу ничего не нащупываю. Однако Господь тоже милостив – есть последняя! Глотаю спасительный дым.

– Значит, тебе плохо, Денис?

– А разве вам хорошо? Может, и прав Гужихин – ну что тут может наладиться? Черта тут наладится лысого. Так что прикажете делать! Разбегаться? Вы еще на худой конец спасетесь: если, конечно, верите. Нам-то, грешным, что предпринять?

Отец Федор неожиданно вспомнил Толстого.

– Там у него один полк в резерве. Солдаты занимаются чем угодно, лишь бы отвлечься: шалашики мастерят, кивера чистят. Четверть людей убито, а еще ни единого выстрела! И командир, и офицеры стоят, потому что последний резерв! Никого больше за ними. Если уж эти дрогнут! Так вот я о чем. Может, весь вопрос только в том, чтобы не разбежаться? Здесь, знаешь, как со слабонервными? Кто испугался, из рядов выкатился, того сержант бьет по морде. Здорово лупит, кровянит что надо! И ведь в строй возвращает.

Священник потер лоб. Потом на меня взглянул:

– А что ты, собственно, желал услышать?

 

И ведь втемяшился в меня этот самый резервный полк! Болтаюсь после по улицам и все представляю, как мы стоим на овсяном поле: Васенька, я и Киже. И старина Зимовский, конечно. А сержант или унтер (какая разница!) – он на уровне Бондарчука должен быть! Джека Николсона наконец, – чтобы все гениально смотрелось. Чтобы поняли – вот кто спаситель! Чтобы, как только его увидали – в порванном, грязном мундире, – все сразу были бы наповал убиты величием сцены. Расхаживает вдоль рядов и показывает кулачищи. И ревет: “Всем стоять!” И таскает за шиворот струсивших – возвращает обратно. Резерв пересыпан картечью, словно солью, но уходить нельзя

 

В “Гном” заглядываю под вечер – устал так, словно снял все четыре серии “Войны и мира”!

Пена в кружке поручика осела, видно, еще в прошлом году.

– Что за вид, Юлик? Матушка накрыла? Братец явился, и ты разглядел его невесту?

Киже безмолвствует.

Меня пробивает жар. Нет, нет, уверяют, квартира в порядке.

– Затуманила мозги и в последний момент отказалась?

Судорожный, первый за вечер глоток.

– Ты, кретин несчастный, не открыл мой бункер? Ключ застрял? Сломался замок?

Киже, отвернувшись, цедит пиво, как воду.

– Ну-с, молодой человек, – взывает к нему Портос. – Не томите пришельца.

Я не смог, – сипит Дон Жуан.

Тупость моя безнадежна.

– Ах, какой вы черствый субъект! – укоряет Зимовский. – Войдите же в положение.

Наконец-то вхожу.

– Я законченный импотент, – содрогается Юлик.

– Что она?

– Да какая разница, что? – чуть ли не вопиет.

– В общем-то, ничего особенного, – заявляю. – Со мной не раз такое бывало.

Снаряд попадает в точку. Неудачник ждет продолжения, оно немедленно следует.

– Рано или поздно случается. Закапризничали гормоны. Погода нелетная. Магнитная буря. Да мало ли что!

– Голосом нашего младенца глаголет истина, – медоточиво подхватывает актер. – А я и не думал, Денис, что вы признаетесь!

– Мы не киборги.

Поручик – сама надежда:

– Ты… по этому поводу… переживал?

– Не то слово. Чуть не прыгнул в Фонтанку. А потом осознал: гигантом может быть жеребец. Тупое животное. Такому лишь бы девушку завалить: ни ласки, ни нежности. Желаешь быть примитивным самцом?

– Да нет, – бормочет Киже, однако подлеца насквозь видно.

– Ты не жеребец? Не циник? – добиваюсь очередной лжи.

И, разумеется, ее получаю.

– Тогда все понятно! – И рекомендую Киже остальным: – Перед нами живой человек – думающий, сомневающийся, переживающий. К тому же, положа руку на сердце, – действительно ли он любит свою кассиршу?

– Ну не знаю, – засомневался поручик.

Диагноз очевиден:

– Пусть заглянет в подсознательные глубины! Он похотливо ее домогался! В этом-то вся суть. Тешил свое самолюбие. Неудача послужит наукой несчастному, чтобы научился отличать любовь от банального прелюбодеяния. Наказан за похоть – и только.

– Действительно, – бормочет Юлик. На его физиономии отпечатывается мука от безнадежных попыток проникнуть в собственные глубины. – Может быть!

– Он еще говорит “может быть”! – впадаю в целительный гнев. – Вне всякого сомнения – наказан!

Меня перебивают:

– Это точно!

 

Кролик как будто бы никуда не девался, не растворялся в болотном воздухе. Так небрежно ослабляют галстуки перед чашечкой “Нескафе” или “Липтона” розовощекие рекламные жулики.

Поручик предательски отвернулся к известному терапевту. У того не залеживаются примеры: взахлеб начинает о конфузе с одной целомудренной дамочкой. История поучительна: перед тем как поехать в гнездо, Кролик с дамой навестили кафе; было жарко, было лето, и как нельзя кстати подвернулась бутылочка “Балтики”. Роковая роль напитка открылась чуть позже: оказалось пиво прокисшим, или попали туда бактерии – Кролику неизвестно. В такси он еще более распалился и пообещал даме Вальпургиеву ночь.

Ночь была поистине Вальпургиевой! Поначалу Кролик, с его собственных слов, еще пропускал подругу вперед, но потом стало не до учтивости. Он сам закрывался в туалете, как она там не царапалась и не билась, и пришлось ей бегать в ванную комнату. Они через каждые пятнадцать минут бегали, потом ползали, а потом обессилели и упали. И животы у них так скрутило, что не было сил даже плакать. Самое страшное – нельзя было вызвать “скорую”: дама была замужней, да и Кролик жил тогда (опять-таки собственные слова) с одним исключительно воздушным созданием, спустившимся с Венеры, которое и не подозревало, что в мире сплошь и рядом возможны само собой разумеющиеся вещи. Весь следующий день любовники пролежали рядком, невинные, словно ангелы, и только молились, чтобы выжить. Кролик и не помнит, как они выползли из квартиры.

Поведав о сокровенном, трепач на спинку стула откинулся и так дружелюбно поглядывает, что злость на него вновь черт-те куда улетучилась. Тем более на столик шлепнулась денежная пачка.

– Ваша тогдашняя выручка!

Бретер небрежно, по-господски, тасует доли: на эти сокровища можно по крайней мере безбедно существовать неделю.

– За моральный ущерб! – добавляет к моей еще одну бумажку. Протесты им не принимаются.

– Ну а теперь поддержим товарища! Укрепим его силы, дадим почувствовать: то, что его подкосило, – досаднейшее недоразумение! Как насчет немедленного реванша? – интересуется у поручика. И подводит итог: – Реабилитация попросту необходима! Пусть покажет, на что он способен! Совершит подвиг Геракла, который, как мне помнится, за одну ночь расправился с пятьюдесятью девственницами.

– Да, но где их достать? – волнуется Зимовский.

– Выпишем из Арабских Эмиратов!

Затем обладатель резцов и бесподобной улыбки обводит нас довольными глазками:

– В баню, господа! В бурлящую кипятком терму с застольем и, разумеется, девочками! И не вздумайте отказаться – кровная обида. Скакун ждет у ворот. Неужели иногда не вообразить себя Калигулами, не вскричать, пока рабыни будут делать нам эротический массаж: “После нас хоть потоп!” Римляне знали толк в этом деле!

Я решительно против. Ведь только что был разговор со священником. Дома который месяц на пятой главе томится роменроллановский “Рамакришна”. Что стоит распрощаться с Гоморрой? Рухнуть в кресло, расклеить страницы? Когда в последний раз я размышлял о Веданте?

 

По дороге негодяй Кролик еще больше масла в огонь подливает:

– Сам Дионис сегодня будет витать над нами! Его жрицы искусают нас в порыве буйства. Так кого же сегодня выберем первой жертвой их неуемного сладострастия?

Киже вдохновенно сопит.

Портос на сей раз пожелал успехов и величественно распрощался. Мне, поручику и Васеньке приходится ютиться на задних сидениях: в машине еще один пассажир. Кепи делает его похожим на гвоздь. Кролик товарища не представил – так, намекнул: человек из Москвы. Всю дорогу столичный гость пыхтит и щелкает резиновым комом. И ведет себя снисходительно, словно Робинзон в кругу Пятниц. А стиснутый нами Киже наглеет с каждой минутой:

– Ничего будут жрицы?

– Друг мой! В твоем положении глупо об этом расспрашивать! – орет Кролик.

Радостно вращая свое колесо, он успевает поведать о том, как однажды успел за пять минут обтяпать двух продавщиц из какого-то лиговского ларька. Поручик и это восторженно проглатывает. Мчимся по Невскому, а Кролик, куда ни ткнет пальцем, все там у него либо притон, либо казино со стрип-баром, а то и просто “замечательная для занятий французской любовью проходная”. Послушать водителя: место, в котором мы сейчас прозябаем, – сплошная зона разврата, в которой тонут такие островки, как Эрмитаж или Русский Музей.

Серебристое авто забыто возле тюремного вида краснокирпичных развалюх. Я страшно жалею, что в очередной раз связался с кидалой, мне совершенно не хочется вакханок, но поручик меня подталкивает. В извилистом, словно кишка, коридоре Кролик по-хозяйски осведомляется насчет пива и веничков. Ему рапортуют о полной готовности. Очередное мое разочарование – простая раздевалка. Два будничных старика – пигментные пятна, студенистые животы – натягивают кальсоны. Все в них дрожит, а над ними дрожит пар.

Московский гость споткнулся о зазвеневший ящик. Простыни ждут посетителей на обыкновенном канцелярском столе.

– Потоп начался! – торжественно объявляет Кролик. – Как там, у Шукшина? “Я все здесь пропитаю алкоголем и поселю здесь разврат!”

Голый Киже долго разглядывает собственный пупок, а потом сокрушается:

– Я раньше на самбо ходил. Кубок города по теннису!

Мне за мослы так же стыдно. Даже гусь из Москвы, кажется, застеснялся. Но опять-таки есть среди нас тот, которому плевать на собственные кости: как ни в чем не бывало похлопывает себя по разным местам и расхаживает гоголем. И первым направляется за обитую рейками дверь.

 

Бассейн занимает весь зальчик. Киже робко заметил: девочек-то нет.

– Еще раздеваются, – томно предполагает Кролик, нежа тщедушную плоть в теплой водичке. – Это даже к лучшему. Сейчас отмокнем, привыкнем, расслабимся!

От мысли, что сюда залезут еще и голые девицы, меня начинает трясти. Однако поздно: из-за другой двери появились три грации! Плюхаются, белеют их ягодицы. Самая худая тоже стесняется. Первой подплывает, бросает как можно нахальней “привет”, отводит глаза и трется спиной о стену. Ее груди – два пинг-понговых шарика. Другие развратницы – крашеная блондинка и откровенная толстуха – отталкиваются в воде, как лягушки. Без макияжа они трогательны, под глазами даже не тени, а какие-то пятна. Волосы завязаны в пучки. У толстушки банально складками свисает с боков жир.

– Привет, мальчики! – заявляют.

Киже сползает в воду до подбородка, елозит по мрамору задницей. Беспомощно оглядывается на царственного патрона. Тот, наконец, цедит:

– Пивка бы! А дамам – шампанского!

Чудом удерживая в мокрых лапах заказ, возвращаюсь из раздевалки. Дамы с радостью тянутся к бумажным стаканчикам. “Пинг-понг” хватает поспешней других. После тоста вполне предсказуемая тишина. Покачиваюсь на корточках на краю, остальные подпирают стены.

Я вот что неожиданно заявляю:

– Не хотел бы дожить до старости!

– Ты к чему? – удивился поручик.

– Я о тех стариках! В бане еще куда ни шло. Но самое ужасное, когда старики выползают на пляж. Например, старые женщины считают нужным ходить не в купальниках, а в трусах и лифчиках. И ведь обязательно надевают самые уродливые трусы!

Вот с чего начался светский раут – девицы подпрыгнули.

– Скажите, – спрашиваю, – почему после шестидесяти женщинам недосуг за собой следить? В молодости себе такого бы не позволили. А как стареют, машут рукой на обыкновенную опрятность.

Толстуха бросает предательский взгляд на собственный живот.

– Верно, после шестидесяти настолько дряхлеешь, что не остается сил следить за своим истасканным телом, – говорю грустно. – Значит, нам всем предстоит так опуститься. А женщин особенно жалко – ведь в девяносто девяти процентах случаев они рождены для красоты: когда она увядает, им нечего больше делать на этой планете… Вы знаете, – доверительно сообщаю, – я видел только одну красивую старушку. Она на платформе ожидала электричку. Так вот, я запомнил ее на всю жизнь. Во-первых, от нее хорошо пахло. От старости плохо пахнет, это мы знаем: а от нее – духами и свежестью. Во-вторых: зубки у нее были белые, ровные, а главное, свои, можете мне поверить. Не вставные лошадиные! И она так приветливо улыбалась, так ровненько держала спинку и была в таком элегантном брючном костюмчике, чистенькая, опрятная, она меня просто очаровала. Это, наверно, единичный случай!

– К чему ты? – твердит перепуганный Юлик.

– А к тому, что, как только подумаю, что заделаюсь студнем и тело гречневой сечкой покроется, хочется тут же умереть. А тебе разве нет?

– Нет, – бормочет ошалевший Киже.

– И вообще не знаешь, какое Господь может еще определить наказание! – продолжаю размышлять. – Возьмет за грехи и дарует долгую жизнь, да такую, что в конце ее и в туалет-то сам выбраться не сможешь, под себя будешь ходить и всем доставлять неудобства – кому интересно убирать за престарелым? И близкие наверняка взмолятся: “Скорее бы копыта откинула старая развалина”. Будут ждать твоей смерти, как манны небесной!

Кролик тут же вмешался. Бросает, что до семидесяти протянуть еще куда ни шло, и тут же вспоминает о каком-то бодрячке, который и в семьдесят на его, Кролика, глазах гири подбрасывал. До семидесяти еще можно, твердит, ну от силы до семидесяти пяти, а уж потом точно нужно собираться “в ямку”. А дамам следовало бы мирно прощаться с жизнью и того раньше – лет так в пятьдесят пять, как только начинает уплывать красота…

– А если дама некрасивая? – перебивает поручик.

Тогда Кролик храбро заявляет, что некрасивым женщинам вообще нельзя появляться на свет. Девицы раскрывают рты на такой разговорчик. У нас в ход уже идут греки.

– Они знали, что делали, – утверждаю. – У них был просто культ молодого, здорового тела. Возьмем Праксителя!

– Мы не знаем, что он ваял, этот твой Пракситель, – возражает Кролик. – Остался один “Дионис”. Остальное – римские копии. И вообще, может быть, все эти копии были сделаны не с Праксителя. Но, как бы там ни было, соглашусь – приятнее смотреть на “Венеру”, чем на “Старуху с рынка”!

– Японцы вообще стариков относили на гору! – обнаруживает эрудицию поручик.

Я совершенно позабыл про свою наготу.

– В конце концов если души бессмертны и тела можно менять, так что же в этом такого, если пораньше сбрасывать с себя ветхую кожу? Не доводить дело до физического маразма! Возможно, стоит изобрести приятнейшее лекарство, от которого беспечно засыпаешь вечерком, когда тебе стукнет семьдесят пять. Я не первый об том говорю. Опять же изобретательные греки! Сократ до самого своего ухода беседовал с учениками. Поначалу ноги отнялись, потом – все остальное. Старик ушел в мир иной достаточно безболезненно – отяжелел и уснул…

Что за ахинею мы несем! И ведь не остановиться. Девицы по-прежнему обалдевают. Наконец “пинг-понг” ставит свой стаканчик на поребрик.

– Что вы лепите?! Фашисты какие-то! Это просто чудовищно!

– Отчего же? – не соглашаюсь. – Конечно, нужна свобода выбора. Думаю, многие, особенно одинокие и больные, выберут именно яд – кому хочется влачиться столетней развалюхой? Да еще и без поддержки родственников. Ведь такая жизнь просто унизительна. Тем более сейчас…

– И что же, – бросается на меня девица, – вы обязательно напьетесь своей сладкой дряни, когда вам будет за шестьдесят?

– Разумеется! Правда, надеюсь, до этого не доживу.

– Доживете! – злится моя оппонентка. – В том-то и дело, что доживете. Такие, как вы, болтуны доживают, можете не сомневаться. И вообще – возмутительно так думать.

О разврате, разумеется, и речи нет. Тем более девчонка страшно желает высказать все, что думает о подобных проектах.

– Знаете, была такая наука – евгеника.

– Почему же была? – откликаюсь. – Есть, дорогуша!

– Я вам не дорогуша! – отрезает меня, как ломоть. – А вы далеко пойдете со своими утверждениями. Но хочу заметить, если вы там и Сократа решили приплести. Тот же Сократ сказал однажды на одного софиста, который предлагал есть людей: “Успокойтесь и не слушайте его! Предложите ему съесть кого-нибудь на самом деле – и тут же убедитесь, что он только треплется!”

– Конечно, ты только так заявляешь, – приходит “пинг-понгу” на помощь толстушка, – а попробуй, выпей пусть даже самое прекрасное смертельное лекарство. До самого конца будешь цепляться за свою жалкую, ничтожную жизнь, как все цепляются…

Она шлепает аппетитной, словно оладушек, ладонью по хлорированной глади, в которой видны все морщинки наших тел и весь, в выбоинах и трещинах, пол.

Неловко поворачиваюсь: в бассейн ныряет пивная бутылка.

– Ну вот, стекол нам здесь не хватало, – наконец то проснулась блондинка. И осведомляется очень даже естественно: – Мальчики, у вас есть еще выпить?

 

Вернувшись, застаю настоящий диспут.

– Вас послушать, мы все вырожденцы! – кричит оппонентка с подростковыми шариками. – Без исключения!

– А я о чем говорю?! – задыхается Кролик. – Всякая цивилизация заканчивается гомиками. Вспомним поздний Рим. Цезари, за исключением, кажется, только солдата Тита, активно занимались мужеложством. Но самое страшное в конце любой империи: женщинам даются так называемые права. Начинаются феминистические выпендрежи, женщины лезут повсюду, спят с ослами и лошадьми, наконец превращаются в мужиков – короче, пиши пропало. Америке – конец! Полная амба! – заявляет авторитетно. – Педерасты начинают законно служить в армии, а президент целует в зад сексуальные меньшинства. Политики гоняются за голосами сторонниц лесбийской любви. Все в Риме окончательно рухнуло, когда императоры выродились в поголовных педрил. Что же в этом антинаучного?

Бутылка опустилась на дно: толстуха ее перекатывает ногой туда-сюда.

– Мы тоже рухнем, – обещает Кролик. – Вот увидите! Вскоре превратимся в сексуальное меньшинство на фоне полчищ гомиков и лесбиянок. Имя им легион. Когда вся эта шушера окончательно вылезет из нор – ждите конца света.

– Но евреи-то тут при чем? – взвивается тоненькая интеллектуалка. Ее крошечные груди трогательно подпрыгивают.

– Да потому что, куда не ткни, везде их чертовы носы, – продолжает гнуть свою версию известный сторонник государства Израиль – поручик.

– Кстати, греки всю свою историю были гомиками, – захлебывается девчонка, которой палец в рот не клади. – Однополая любовь у них – в порядке вещей. Сафо упражнялась в стихах по поводу влечения к ученице. А мужики, кого ни возьми, – имели мальчиков для утех.

– И чем все закончилось? – насмешливо откликается Кролик.

– Да, но это было еще до евреев!

Московский гусь слушает с расслабленной миной: треплитесь себе в этом жалком корыте, дохлые питерские интеллигентишки! И презрительно поглядывает по сторонам. Он-то знает, какие сауны скрывает в своем чреве “Рэдиссон Славянская”. Наверняка уже тысячу раз побывал в Нью-Йорке. Правда, самим ньюйоркцам плевать, кто у них там шастает, но для столичных пижонов тот не человек, кто хоть раз не отметился в Южном Бронксе.

Между тем проститутка забыла про эротический массаж: так и сыпет примерами из Плутарха.

Кролик ей тоже орет:

– Плевать мне, с кем любил отдыхать Александр Македонский! Все равно империи подыхают, когда начинаются извращения, потому что это противоестественно.

Поручик, кажется, тоже забыл, ради чего сюда притащился. Втолковывает девицам, что, несмотря на свой отъявленный антисемитизм, за старика Зимовского любому отвертит голову.

Мы размахиваем руками, шлепаем по воде, толстуха перекатывает бутылку-утопленницу, а затем Кролик начинает ее перекатывать. В каждом из собравшихся, словно жизнерадостный краснощекий крепыш, просыпается алкоголь: шум становится невыносимым.

Направляемся еще за одну обитую рейками дверь – только задницы сверкают!

– Вы во всем и виноваты! – атакует в парилке Кролик самую возбужденную спорщицу. – Государство не имеет права распускать женщин. Стоит ему потерять над вами власть – начинается смута. Вас, если вожжа вам попала под хвост, – ничего ведь не удержит! Вы, если вас не ограничивать со всех сторон, мгновенно распускаетесь! Запретов не знаете. Мораль катится в яму. Осталось единственное стоящее общество, в котором баб держат в ежовых рукавицах. А все потому, что Мухаммед был умница! И обратите внимание – арабским женам не так уж и плохо: разговорчики, что они там рабыни и прочее – жалкая западная пропаганда! Коран четко определяет их место – и ничего унизительного в этом нет. Ровным счетом ничего унизительного!

Толстуха тем временем размягчила в тазу свежие веники. Помахивая внушительным пучком, забирает с собой поручика. Там, наверху, обтирает полотенцем между пудовыми грудями – жара ей, богатырше, нипочем. Мы благоразумно игнорируем лестницу, поднимающуюся в самый ад. Кролик клянется, что непременно примет ислам. Специалист по Древней Греции посылает его ко всем чертям и заявляет, что не позволит прикоснуться к себе ни одному мусульманину, а все только оттого, что он так активно их защищает.

Толстуха – опытный мучитель. Мгновение – Юлик уложен на полку. Веник взметнулся, словно ятаган, – фурия входит в раж. Поручик изображает блаженство. Васенька хлещется рядом. Кролик внизу азартен, как никогда.

– Да пошел ты! – окончательно захлебывается девица. – И вообще при чем здесь евреи? Как только заваривается каша, их вытаскивают, словно жупел! Их всегда гоняли и резали, когда заваривались каши. А у нас заварилась самая настоящая!

Я неприкаянно примостился на самой нижней ступеньке: даже здесь от жары трещат волосы.

Девчонка не унимается:

– Не беспокойтесь! Мы действительно не доживем до старости. До сорока лет не дотянем. Подохнем просто-напросто, потому что каша заварилась. А дальше еще хуже будет!

Московский гусь отодвинулся: чтоб не брызгала пóтом. Мы с блондинкой посматриваем друг на друга уже без всякого смущения. Я делаю респект:

– В племенах экваториальной Африки да и в Амазонии тоже мужчины и женщины голыми живут всю свою жизнь. И ничего! В порядке вещей!

Молчунья согласно кивает. А интеллектуалка раскочегарилась. Был бы на Кролике его чудовищный по стоимости пиджак, не сомневаюсь – схватила бы за шиворот и трясла, как грушу.

– Что вы будете делать, если рухнет ваш доллар? – надрывается. – А ведь ваш поганый, гнусный, сволочной доллар вот-вот провалится! До краха недалеко!

– Своим поганым, гнусным, сволочным долларом я вам плачу, милая! – вопит Кролик, защищаясь.

Васенька покряхтывает где-то у самого потолка. Массажистка линчует беднягу Юлика: тот на грани отчаяния. Блондинка словно набрала в рот местной хлорированной водички, а новоявленная Гиппия все не успокаивается насчет гнусного и поганого доллара.

– И пяти минут не осталось ждать, как он рухнет! Пяти минут!

 

Через пять минут, подхватив простыни, торчим в баре. Я окончательно запутался. Чертова баня – настоящий рай для кротов. Борхесовские лабиринты освещены весьма скупым электричеством – нам не выбраться, а командор, разумеется, занят. Завсегдатаи встречают его на “ура”.

Поручик с молчаливой блондинкой наконец-то исчезли. Вскоре Киже выскакивает и яростно шепчет:

– И это что? Эротический массаж? Она меня всего измучила. У них, оказывается, остальное не предусмотрено. Что за день!

Кролик трубит о видах Доу-Джонса на следующую неделю. Толпа простаков, которых на улице поджидают “Лэнд Крузеры” и “Чероки”, чешет затылки. Трибун успокаивает – информация о котировках будет полная: ему постоянно звонят с Уолл-стрита, держат в курсе событий.

– И ведь не предупредил, – тихо беснуется Киже. – Ну сказал бы: массаж в голом виде только. Она дразнила, гадина… по животу языком. За что мне муки такие?

Над нами кронштейн с “масс-медиа”. Двадцать один ноль-ноль. Сунжа. Глина. Перегруппировка. “Федералы” малы, как гномы. Зато внушительны боевики. Я пью стаканчик за стаканчиком. Я глаз не свожу с танков. И осеняет! Даже подпрыгиваю, когда вспоминаю, о чем у нас был разговор со священником. Киже продолжает шипеть, а мне не до поручика, не до котировок норвежской нефти. У меня сейчас такой вид, что даже Кролик попрощался с очередной своей умнейшей фразой и недоуменно уставился.

Я об одном их прошу.

Один из слушателей послушно сует свой мобиль – так либо к сумасшедшим относятся либо к внезапно озаренным.

 

Отец Федор встревожился:

– Ты откуда, Денис?

– Послушайте, батюшка. Христос был, говорят, очень красив: с бородкой, ясными глазами, с кудрями до плеч. Ему, верно, хитон очень шел, и женщины на него засматривались.

– Допустим. И все-таки где ты?

– Скажите, а Бог может допустить, чтоб в следующий раз, ну, во время второго пришествия, Его сын появился перед нами совершенно в другом облике? Ну, к примеру, горбуном, карликом, прокаженным? Ждем вот его красавцем, а он возьмет и родится Квазимодо. И не узнают! Опять не узнают!

Отец Федор задумался. А потом продолжает пытать:

– Где ты находишься?

У меня язык не повернется сказать, где я сейчас.

– Так может быть или нет? Ведь божественное непредсказуемо, и для Бога важна прежде всего суть?

– Божественное есть красота, – после недолго молчания отвечает батюшка. – Но я понял, о чем ты.

– Значит, может!

– Для тебя это так важно?

– Да, конечно.

– Что же. Это возможно. Хотя повторю – божественное прекрасно.

– Да, но оно должно быть прекрасно прежде всего внутри. А снаружи – это же все временно, тленно. Вот мать Тереза – она внешне совершенно некрасива, стара. У нее внутри – в глазах, в душе! Так вот я о чем: Господь возьмет и пошлет своего сына к нам уже совершенно другим, не таким, как мы ожидаем.

– Скажи, что с тобой? – упрямо допытывается отец Федор. – Почему ты так возбужден?

– Значит, мессия может быть и сержантом! Помните про тот полк? Христос может грубо кричать на трусов и тех, кто побежит из строя, возвращать кулаком. У него может быть облик солдата. Конечно же, разве дело в облике? Ведь он знает, что делает!

– Постой, Денис! Причем здесь сержант?

– Очень даже причем! Ведь все равно, какой Христос примет облик. Важно другое. Он держит всех нас и приказывает не покидать строй. Он знает то, чего всем нам знать не дано, поэтому имеет право приказывать.

– Да где ты? – не выдерживает отец Федор.

А я кричу в трубку:

– Вот это неважно! Простите!

 

Кролик озабоченно сует кока-колу. В стаканчике трясутся кубики льда. Пью и не сомневаюсь: Христос может рявкнуть, если дрогнем: “Стоять! Стоять в рядах, сукины дети!” Он есть прежде всего любовь и знает: если разбежится последний резерв – все пропало! А он не хочет, чтобы пропадало! Он любит. Любовь может быть грубой. И с кулаками – тоже! Главное, чтобы была, – вот в чем штука!

– Нет, ты сумасшедший, – с сожалением говорит Кролик. – Все вы, поэты, повернутые. Я ведь сам хотел быть поэтом. Не получается. А сейчас смотрю на тебя и думаю: может, это и к лучшему, а? Да очнись!

– Это он от пара одурел! – гудят уверенные голоса. – Кто вас всех в парилку понес после выпивки?

Только сейчас понимаю: “Стоять в рядах, сукины дети!” – я скомандовал вслух. Те, кто услышал, насторожились: хорош перец! Потребовал мобиль и стал ни с того ни с сего заговариваться.

Гул голосов невыносим: один лишь чертов москвич молчит. Приклеился спиной к стене, словно метр, заливает жажду “Баварией”. Видно, как чипсы проходят по всей его длинной, тощей шее.

“Пинг-понг” уселась на корточках напротив меня – не замечает, что простыня распахнулась. Она решила окончательно всех добить своей эрудицией. У нас так везде: в университете на лекциях можно преспокойно заняться любовью, а вот если действительно захочешь выслушать курс по античной философии – отправляйся в публичный дом!

Девица, постоянно ссылаясь на всяческие авторитеты, рассказывает, как греки относились к старикам. А я все думаю про Христа. И ведь неважно, что он там будет рычать своим хриплым, бульдожьим голосом, прохаживаясь вдоль рядов: суть в том, что Христос знает, что делать, чтобы удержать от бегства.

– Но хоть с этим-то ты согласен? – орет мне в ухо девица. – А не то вас послушать – фашизм какой-то! Просто фашизм!

– А не кажется ли тебе, – вмешивается поручик, размахивая стаканчиком и щедро выплескивая на девчонку дорогущий темный “Холден”, – что наша препоганейшая цивилизация наплодила уже стольких калек, что они только путаются под ногами да еще и плодят себе подобных. Чем лучше медицина, тем больше придурочных остается, тех, кого сразу скинули бы со скалы в той же самой Спарте? Наша поганая цивилизация от того подохнет, что шизофреников в ней окажется больше, чем нормальных людей. Если раньше всех недоношенных сбрасывали со скал, то теперь их лечат и разводят всем нам на радость. А они разводят потомство. И чем лучше препараты, тем больше психов! Чем вернее триумф хирургии со всякими там пересадками, тем больше дебилов! А старики! Мучают, мучают человека, впихивают ему до девяноста лет лекарства, заменяют то сердце, то почки. В Древней Греции он давно бы мирно отдал Богу душу, а теперь вынужден ползать, как зомби, – и все оттого, что медицина крута и все стали такими гуманными… Природу хотим переплюнуть. Да мы передохнем от собственных же достижений! По мне – лучше естественный отбор, чем психопаты на улицах!

– Сам ты шизофреник! – с ненавистью шипит спорщица. – Идиот.

Мне вдруг жалко ее становится – и поручика, и даже Кролика. И себя, конечно. Отца вспоминаю, тех сгорбленных солдатиков, которые корчатся в Грозном. Я вот что сообщаю:

– Сержант – он прав, когда загоняет в строй. Он даже офицера может ударить, если тот дрогнет. Понимаете?

Поручик с “Пинг-понгом” готовы были друг другу съездить по физиономии, а тут обернулись почти что с ужасом.

Кролик с Васенькой, точно заправские санитары, мягко тревожат мои локотки, и, пока поднимают, я всех вспоминаю: Витеньку, Черпака, отца Федора и Зимовского, который продрог на ветру в своем джинсовом костюмчике, когда отправлял нас в вертеп. И Кроликову сестрицу! И, что греха таить, – еще одну маленькую наглую дрянь. Всех жаль – без исключения! Даже слезы брызнули.

Меня вновь угощают “кокой” и конвоируют по лабиринту мимо дверей и бассейнов. Готовый прийти санитарам на помощь поручик дышит в затылок.

– Плохо? – спрашивают.

– Нет. Именно сейчас-то и хорошо!

Кролик держится молодцом – когда оказываемся в раздевалке, высвистывает банщика:

– Нашатырь и банку со льдом.

 

Еще полчаса пробегает: одежду мне не выдают, призывают в союзники холод. Призыв, наконец, услышан. Излечение неизбежно: у меня зуб на зуб не попадает.

– Ты жив? – осведомляется предводитель.

– Жив.

– Прекрасно! А теперь займемся делами!

И представляет терпеливого московского гостя:

– Президент инвестиционной компании “Сретенка – Сан-Франциско”!

Гусь-москвич стоит себе с преспокойным видом.

– Время заняться делом! – рубит Кролик. – Подробности – по дороге. А ты что думал? – обратился ко мне, хотя я не то что подумать – со скамейки не успел свалиться от новости. – Пора перекинуться в Москву. Но об этом – в машине.

 

На выходе банщик, не стесняясь дающего, подсчитывает чаевые. Командор при помощи брелка ведет диалог с “лошадкой” – “Вольво” демонстрирует верность писком и фарами.

От ночного противоположного дома отслаивается тень: успеваю заметить засеребрившуюся шубку. Разъяренная хищница не отказывает себе в удовольствии залепить своей быстрой лапкой нашему лидеру ослепительную пощечину.

– Ничтожество! – обрывает попытку объяснения. – Я знаю, чем ты занимался!

Разносится еще один хлесткий звук. Затем дама резко меняет стратегию:

– Ключи от моей машины!

– Наталья!

Так хрипят висельники.

– Я тебе уже не Наталья! – неистовствует ураган. – Я тебе никто. И ты для меня никто, сволочь!

Сегодня – день сюрпризов: помощь обрушилась с неожиданной стороны. Дамочка рассматривает поручика, как досадное насекомое, а приглядевшись, готова проглотить собственные перчатки – узнала Юлика. Но Киже продолжает ткать замечательнейшую абракадабру:

– Видите ли, дело чрезвычайно деликатно.

– Наслышана о ваших деликатностях! – мечет и рвет тигрица.

Однако поручик упрямо проводит тему чрезвычайной деликатности дела:

– Суть в том, что именно я попросил его оказать небольшую услугу.

– Вы-то тут причем?

– На этот раз причем, мадам! Уговорил его ехать сюда именно я!

– Зачем?

Киже глазом не моргнул:

– Мне нужна женщина.

– Вот как! И остальным? В первую очередь догадываюсь кому!

– Вы меня не поняли, – всерьез огорчен поручик. – Я достаточно скромный человек. Воспитание, все такое… Короче, попросил вашего друга…

– Чтобы он свел вас с потаскухами? – Воплощенная ревность хохочет. – Конечно же, кто еще это мог сделать лучше?! Послушайте, скромняга. Вы хоть понимаете, с кем связались?

Поручик догадывается. И тем не менее:

– Все-таки мне тяжело знакомиться! Может быть, поэтому не женат. А физиология берет свое. Мы же взрослые люди! Я просто-напросто уломал вашего бой-френда. Упросил сопровождать.

Тигрица вслушивается в речь. Вопрос неизбежен:

– Вам обязательно нужны шлюхи?

– А что прикажете делать? Проблемы со знакомством. Подсознательные комплексы. Меня отговаривали. Но в конце концов существует мужская солидарность…

– Вы ненормальный! – уверенно перебивает дама. – Настоящий шизоид, раз вздумали искать шалашовок. Они все до одной заразные.

– Знал, на что иду, – отчаянно балансирует Юлик. – Зов плоти. Кто еще согласится, как не падшие женщины? Очень жаль, что так получилось.

Дама вспоминает о сволочи:

– У тебя хватило ума потащить его в баню? Ну, конечно! Решил поделиться опытом.

Интонация изменена: мы ее уловили. Киже наносит удар за ударом:

– Ваш друг не хотел сюда ехать.

– А куда хотел? – Интерес блондинки неподделен.

– Предлагал познакомить с вашей подругой!

Протянута не соломинка, а настоящая лестница – Кролик тотчас на нее карабкается:

– Я Софью ему предлагал!

– Он такой, – с горечью обратилась дама к поручику. – Наобещает, а сам палец о палец не ударит. Поволок в дешевый бордель.

И заводит обычную жалобу:

– Соньке не везет на мужиков. В личной жизни – одни скоты!

Кролик спасен – во всех женщинах свирепствуют сводни. Осталось прослушать балладу о Соньке.

– Он вам позвонит, – рассказав, вспоминает тигрица о том, кого она всего лишь минуту назад собралась безвозвратно аннигилировать. – И обязательно познакомит.

Далее следует весьма примечательное упоминание:

– Материально она обеспечена!

На лице поручика – кроткое счастье.

Напоследок мамзель пытливо заглядывает Киже в глаза. Однако Юлик словил кураж: выдерживает самый бронебойный, самый испытующий взгляд.

– Марш в машину! – приказывает дама Кролику. – Я поведу сама!

Издевательски подмигивают фары, взвизгивает от боли снег. Остаемся в тупике совершенными сиротами: два часа ночи – и никаких перспектив.

Московский пижон подает голос:

– Он хоть в офисе завтра появится?

Одновременно поворачиваемся к человеку. Гвоздь удивлен:

– У него же контора! Рядом с предприятием.

И протягивает картоночку. Переместившись в сторону единственного фонаря, по складам выясняем: “Русский рукопашный бой. Ассоциация любителей старины. Пошив косовороток”.

– Нет.

– Чего нет?

– Офиса. Предприятия. И пошива…

Гвоздь мгновенно остался без шляпки – нервно мнет свое потное кепи.

– Синявино! – вспоминаю. – Мы торговали окорочками.

– И все?

– Все.

Москвич исключительно сообразителен. Не попрощавшись, провалился в ночь.

– Вы еще долго будете думать? – гонит Юлик нашу с Васенькой меланхолию. – Предлагаю добраться хотя бы до стены. У меня сейчас мочевой пузырь лопнет!

 

Со стеной знакомимся на удивление быстро. Секунду назад тупичок, словно заброшенный склеп, излучал уют, но вырастают знакомые “газики”, с треском откинулись дверцы и повсюду снуют здоровенные лоси: бьюсь об заклад, у них даже трусы с носками камуфляжные. Московского гостя припечатали рядом: тотчас ноги расставили, ткнули стволом под его цыплячьи ребра.

Из бани выводят девиц, правда, не наших. Девчонок так же заставляют изучать заиндевелые кирпичи.

Покорно готовимся следовать в поданный с шиком фургон, однако случился маленький казус: Васенька не желает повиноваться. Человек-гора бьет его по ногам прикладом. Наивный парень! Если Васенька заупрямится – дело труба! Следом за чудиком летит автомат. Тогда двое пытаются повторить финт товарища – и тоже получают по шее. Слон разбушевался. Я его никогда таким не видел! Омоновцы позабыли про крутость: скрипят от усердия зубами, лезут напролом, без всяких своих показных приемчиков. Устроили кучу-малу. Человек пять возятся с нашим другом. Остальным и палец уже не просунуть. Столпились, подбадривают смертников и матерят их за бестолковость. Проститутки чуть ли не по асфальту катаются.

– Вам одного-то не завалить! А все туда же. Только и умеете перед бабами понты кидать!

Наконец из фургона выпрыгивает настоящая горилла; налегке, без всяких там наворотов, в гимнастерке с засученными рукавами: мох на голых руках стоит дыбом. Гориллообразный просто задавливает своей массой и Васеньку, и еще одного не успевшего откатиться бедолагу. И тогда вояки гогочут, словно только что всем скопом расправились со Змеем Горынычем. Топчутся, гады, по Самсону.

Горилла дышит так, что слышно за десять километров. Он обещает:

– Погоди, приедем, разберемся с тобой.

А потом свирепо приказывает:

– Переверните-ка его, ребята! Я хочу ему в морду взглянуть!

Запыхавшиеся ребятишки с трудом исполняют приказ.

– Ты, сука, еще и по закону получишь, за сопротивление, – обещает главный. – Мы тебя закатаем на пяток лет.

Мне становится плохо: ведь действительно закатают. Еще и бригадира припомнят. Это Кролик завел всех сюда, мерзавец!

Омоновский авторитет вытаскивает фонарик: посмотреть, что за рыба. И неожиданно ахает:

– Васильев!

И начинает реветь – теперь уже от счастья.

Вся ситуация мгновенно на сто восемьдесят градусов развернулась: мы и пикнуть не успели. Вот за что люблю я Святую Русь: раз попался однополчанин – законы, по которым можно и закатать, и даже уконтрапупить, летят ко всем собачьим чертям.

Проституток хотят на радостях отпустить, но те артачатся: кому охота топать отсюда пешком до центра. Добро пожаловать в фургон, девочки! Нет, если у тебя в этой замечательной стране не найдется пусть даже самого завалящего знакомого во внутренних органах – пропащий ты человек.

Командирский “газик” забит до отказа. Васенька и не вздрогнул: словно немыслимая встреча на банных задворках – вещь для него сама собой разумеющаяся. А полковой друг обнял находку ужасающей ручищей и немедленно вспоминает о Гиндукуше: оказывается, пулемет в горах – нужнейшая вещь. Пулеметчика лелеют и холят, как пони в зоопарке. Но подставлять для махины он должен собственный горб, потому что у других свои обязанности. Васенька ишачил у них пулеметчиком. И ни разу не подводил.

Сейчас отпразднуем встречу! – заявляет Кинг-Конг мне и поручику.

И тут Киже ни с того ни с сего интересуется:

– А как же ваша работа? Как патрулирование?

Если бы омоновец вдруг спохватился, хлопнул себя по лбу: “Ах, да, я как-то совершенно забыл – у меня же серьезные обязанности”, – и тотчас бы всех высадил, перевернулся бы весь православный мир. Но я спокоен за отчизну – летим прямиком на базу государевых слуг. Попадающиеся “Форды” и “БМВ” жмутся к тротуарам: сунуться под колеса такого вот разухабистого отряда в сегодняшнем Петербурге не решились бы и Бонни и Клайд. Торжеством момента проникнуты даже светофоры: нам светит сплошная “зелень”. Едва успел нырнуть в проулок глупенький зазевавшийся джип. Шофер “газона” прищелкивает языком:

– То-то, гнида!

 

В центре дамам галантно протянуты лапы и лапищи. Вместе с ними вылез московский гусь:

– Передайте… Чтоб в “Сретенке” не появлялся!

И в сторону “Метрополя” направил свое высохшее гвоздеобразное тело.

ОМОН квартирует на Мойке. Плечом к плечу восседаем в прокуренной комнате за не менее бесконечным, чем ночь, столом. Штык-ножи распахивают консервные внутренности. Здешние стаканы напоминают снарядные гильзы: поручик сжимает один такой кубок, словно заправский вояка. Командир продавил Самсону плечи и в который раз заводит китайскую песню про путь с пулеметом. Башибузуки уважительно поглядывают в сторону “фронтового брата”. Всех их скопом отправляют в Чечню: эшелон подадут со дня на день. Горилла приглашает друга на бранный пир:

– Давай, присоединяйся. Чего тебе здесь киснуть?

В “дежурку” постоянно кто-то заглядывает, приносят новые табуретки: сплошная камуфляжная рябь. И вновь мне полк вспомнился – и, видно, я опять что-то там ляпнул вслух.

Киже взвился:

– Принялся за свое?!

– Ты “Бхагават-Гиту” читал?

– Допустим, – еще больше тревожится Юлик.

– Помнишь, перед самой главной битвой Кришна сказал Арджуне, когда увидел вражеские войска: “Они уже мертвы. Они еще этого не знают, но так решено. Ибо я знаю то, чего не знают они. Я знаю Конец битвы”.

– Ну и? – ждет очередного подвоха поручик.

– Христос поэтому и приказывает стоять. Он знает Конец битвы. Неважно, что голос у него грубый и что за шиворот нас, как щенят, обратно в строй втаскивает. Он ведь и тогда, в прежнем своем кротком обличье, разгневался на торговцев в храме! А сейчас вообще не до проповедей. Сейчас ему камуфляж, а не хитон надевать нужно!

– Ты на игле?

– Нет.

– Ну тогда при чем здесь “Бхагават-Гита”? – чуть ли не со слезами вопрошает.

– Очень даже при чем.

– Не желаю слушать твои бредни.

Выхватываю, словно меч из пачки соседа-омоновца, крепкую сигарету и еще одно облачко присоединяю к большому, густому мареву, которое уже окутало потолок и явно намеревается опуститься. И подмигиваю собеседнику.

Поручик терпеть не может марсианского языка.

– Придурок! Какой такой Арджуна?

– Самый настоящий!

– Нашел время.

– Самое время и нашел, – упрямлюсь. – И нет времени более подходящего. Мы уже мертвы. Но мы – не мертвы. Вот в чем штука! Христос это знает – поэтому и загоняет в строй.

Киже отшатнулся. Но не успевает меня окончательно послать – главный хозяин наполнил свою стаканюгу.

Конечно же, не Цицерон! Без конца подается образ всем им тогда позарез нужной боевой тропы. Мой великан-сосед заметил: я самым подлым образом чуть пригубил единственную оказавшуюся здесь посреди бравых граненых собратьев рюмку. Он явно белая ворона в петербургской милиции: слушает доводы, не перебивая. Однако затем преспокойно доводит дело до конца: не требует поменять емкость, но заставляет ее осушить. А Кинг-Конг заряжает по новой. И, окончательно перечеркивая Конституцию, клянется в преданности личному корефану, пусть даже Васенька такое натворит, за что предлагают пять пожизненных сроков. Заодно упомянуты и мы, грешные. В считанные секунды мне и поручику обеспечен надежный тыл.

Я даже начинаю жалеть, что Кролик улизнул, – вот бы порезвился сейчас в Валхалле посреди скандинавских богов, которым только шлемов и не достает; а так все присутствует, включая веселую свирепость, с которой божества хлещут водку. Переходим к павшим: к тем, чьи фотографии сейчас за нашими спинами, и к тем, кого потеряли Васенька с командиром на той бесконечной дороге. Штык-ножами кромсается колбаса. Разламывается хлеб, и каждый ломоть – порция Циклопов. Так продолжается тризна, самая удивительная из тех, которые я когда-либо видел. Никакой болтовни. Пьют и едят по приказу. Все нарезается и наполняется с невероятной проворностью, словно орудуют два молодца из ларца. К подобному варианту замечательной мужской попойки женщин нельзя подпускать и на сто километров.

Тост за “надежную затычку для любых дыр” предлагается тоже до дна. И вот здесь-то клешня соседа чуть было не перекусила мое запястье, ненавязчиво заставив сменить рюмочку на полновесный стаканище. Кубок Большого Орла и в три глотка не осушить, но все уже встали: ОМОН, как и павшие, – дело святое. Отказаться, когда за тобой пристально следит дюжина здоровенных варягов, – дерзость, граничащая с безумием.

– За ноги не беспокойся, – грохочет легендарный Васенькин друг. – Доставку берем на себя.

Даже в поручике совершенно некстати проснулось гусарство.

– Пей, скотина!

Один из богов, налысо бритый, с рыжими запорожскими усами, подавая пример, опрокидывает полновесные триста граммов, а затем, нехорошо оскалясь, размахивается бутылкой, которую перед этим до капли выжал в свою стеклянную гильзу. Сноп брызг, а омоновец доволен – и все-то ему нипочем, и его железной башке – тоже.

И тогда остальные, выпивая, начинают соревнование – бутылок хватает. У одного не получилось с первого раза: стиснул зубы и повторяет попытку. Я думал, к осколкам приклеятся мозги, но воин как ни в чем не бывало крякает, почесывает темя. И усаживается, сияющий.

Распаренные, разгоряченные парни уставились на единственного отщепенца – и, видно, мне пропадать! Придется осушить это ведро и тоже треснуть себя чем-нибудь по голове. Однако медлю (неохота приближать верную погибель) и таращусь на стол, осыпанный блестками. Никотиновый туман наконец-то загустел и спустился. Воздуха не хватает. Я все еще мучительно раздумываю.

– Ну! – почти что рычит поручик: ведь самым бессовестным образом я позорю и его, и Васеньку, и весь род людской. – Пей же!

О, погибель! О, эти последние томительные секунды!

 

Мать отмывает кухню. Засучила рукава праздничного пуловера. Волосы завесой падают на лицо: она их сдувает – вся в работе! И ведь не замечает сынка.

Оправдание бессмысленно. Выбора никакого: ружье на стене выпалит – и обязательно из двух стволов двенадцатого калибра.

Глупо отнимать тряпку – ни за что ее не отдаст. К тому же подмостки норовят уйти из-под ног. Одно замечаю: поручик на славу постарался в отцовском кабинете; даже коньяк недопитый бросил, мерзавец.

Первое заявление однозначно:

– У меня нет сыновей!

– У тебя есть сыновья, – я даже не запинаюсь. – Иди спать, ма!

Некоторое время пикируемся. Она уверена: есть два борова, обосновавшиеся в этом хлеву. Я обреченно возражаю.

И тут, конечно, ее на куски разносит, как вселенную во время Большого Взрыва. Вспыхивает весь ее необъезженный, ядерный темперамент. Реакция неуправляема. Мать задохнулась: то обстоятельство, что она права, удесятеряет неуемные силы.

– Подонок!

Молю хранителя, чтобы залепил мой рот невидимым скотчем.

Тряпка хлещет по моей одеревеневшей физиономии. Ужасны моменты, когда красивые женщины так разрываются!

Кротко замечаю, что не являюсь скотиной. Выпиваю, бывает, но держусь адекватно. И тогда, бледнея до синевы, она аргументирует: человек, которого прислоняют в коридоре к дверному косяку, словно вещь, два омоновца, не может быть адекватным. И вообще мать потрясена: у нас есть милиция, которая доставляет домой таких вот отвратительных пьянчужек, вместо того чтобы забить их в каком-нибудь темном углу.

И вот здесь-то выдохлась. Сбилась с ритма: гнев праведный ее все-таки задушил. На полуслове споткнулась: забыла о логике текста. И на брата сбивается:

– Где бездельник? Когда он в последний раз был дома?

Стираю грязь со щеки, а мать уже о братце печется:

– Ты знаешь, что он принимает наркотики? Дурак он последний. Почему же не схватишь за руку? Не дыши на меня, не дыши, ты такой же мерзавец, как твой папаша. Одного поля ягоды! Занимаетесь чем угодно!

Наконец обессилела. Швыряет трижды злосчастную тряпку и опускается на стул. Зрелище невыносимо: губы сжеваны, помада стерта, под глазами распахиваются мешки. Избавившиеся от макияжа морщины разбежались – словно стекло треснуло. Вся эта старость, от которой она днем, подобно чапаевской Анке, отбивается кремами и пудрой, бросилась сейчас в штыковую. И здесь я полностью уничтожен. Когда налицо такая атака – меня начинает совесть сжирать.

Глажу матушку по спине (сплошное электричество) и бормочу всякую дохлую чушь. Слезы ее сочатся. Всхлипывает, покачивается, подергивает головой, словно маленькая нервная птичка, – и косится сквозь пальцы.

Я в воду опущен. Выбит из колеи. Расплющило меня, точно свинцовую биту.

Спектакль не затянут: как только становится ясно, что сын подыхает от угрызений, – пьеска завершена. Мать потянулась за сумочкой. Правда, делает вид, что несчастна, еще секунд пятнадцать: вздохи и шмыги.

Не проходит минуты – разминается сигарета.

– Денис! Ты не видел спичек?

Разумеется, нужно зеркало. Разумеется, стон бурлака: “На кого я похожа?”

И закурила.

Вообще-то ей необходимо прилечь, однако: “Ни за что не останусь в свинарнике”, “Ты слишком похож на отца”, “Делайте, что хотите, живите, как хотите”. Припоминает и то, и се – но это уже отступление. Она сама от себя безумно устала.

– Здесь не лягу, – зациклилась, наслаждаясь еще одной сигареткой. – Позвоню Анатолию.

Неловко вставляю: в такую рань неудобно приказывать даже любимому человеку. Мать не слышит. Своими утонченными аристократическими пальцами прощупывает дно сумочки.

– У вас есть деньги?

Не дожидаясь отказа, выкладывает купюры.

– Это тебе! А это (на край столика) не забудь ему передать! Все, что могу. У самой колготки последние.

Подтекст: “Тунеядцы и бездари”.

– Отец не звонил?

Так воскликнула, словно бывший в соседнем районе: сообщить о себе оттуда – плевое дело.

– Нет!

– Зову Анатолия! Здесь мне совершенно нечего делать!

Еще минута – и завалилась в комнате, которая когда-то звалась родительской, – выдохлась после разборок, накурилась до одури. Лежит, подогнув ноги: в модной юбке, в пуловере, в колготках. Следки на пятках блестят, словно катафоты. Даже не чувствует пледа, который наброшен, хотя перед этим и был удивительный по протяженности вздох насчет тотальной бессонницы; а причина – подонки дети. Язык уже заплелся, когда поклялась, что просто приляжет на часик-другой: все равно ведь глаз не сомкнуть. Не преминула добавить: только я способен после всего храпеть как ни в чем не бывало.

И засопела.

 

А я неприлично быстро трезвею. Набор одинаков: подоконник, пишущая машинка, холод оконный, когда прислонишься лбом.

За окном – черное нечто: словно дуло уставилось!

И ведь ничего не остается, кроме того как стоять: пусть все рушится – сзади, спереди. Христос знает, что делает. Но все-таки, Господи, до чего муторно! Как тому князю, который там ходил у Толстого взад-вперед по меже на виду своего полка. Приказывал “не сбиваться в кучи”. Стебельки срывал всякие. А потом – бомба.

 

Своей матери Пекарь не помнит. Безнадежно больная тетка отдала ему двухкомнатную конуру в незатейливой, как кукурузный початок, пятиэтажке. Затем на Охту возвратился из ИТК блудный отец. Пекарь мог бы выкинуть пьяницу (“пошел прочь, раз от меня отказался”) – нет, ухаживал и за туберкулезником-рецидивистом вплоть до самой его кончины.

Живописец доволен заплесневелым хлебом. За обе щеки уплетает холодец, от которого в магазинах шарахаются владельцы собак и кошек. На что живет, в курсе только блаженная Ксения. Среди прочих шедевров есть у него “Весна”. Ничего, казалось, особенного: кругом еще снег, на проталинке свернулась калачиком обнаженная девушка, и к ней, спящей, подходит волк. Так вот, у этого волка такая морда, что всякий раз становлюсь сам не свой, когда ее вижу, настолько она выразительна. Девчонку наш самоучка списал с одной своей обыкновенной подружки. А вот зверь! Дыхание перехватывает. Пекарь его какой-то тайной краской заставил светиться, и внутри волчьих глаз словно две слабенькие свечи. И глядит этот волк так, что всякий раз черт знает что со мной делается! Главное: куда ни отойдешь, глаза всегда за тобой наблюдают – эффект поразительный. Как удалось такое – неведомо.

Хозяин вытирает руки, тычется бороденкой. Штаны и рубаха заляпаны радугой. Новое его творение – незавершенное полотно “Пир Лукулла”. Посредине уходящей в бесконечность залы возлежит наш герой. Вокруг – солдаты, девицы в мини, Джоконда, цезари, запорожцы. Тут же служительница шеста, на которую благосклонно взирают сенаторы. И еще целый миллион лиц. В этом котле народов перемешаны и папуасы, и аргентино-венецианский карнавал! За колоннами – вид на Неву: львы, мортиры, шары, шемякинский Петя. Еще дальше – Манхэттен.

Пекарь только сейчас заметил, какой у меня видок.

– Как ты насчет кефирчика?

Поиск тары скрашен добродушными извинениями. Впрочем, цепь произошедших на кухне событий и так очевидна. Начитавшись “Федорина горя”, первыми отсюда бежали чашки. Восстание кастрюль и тарелок также увенчалось успехом. Непонятно каким образом увернулись от неизбежного бунта два ослепительных чешских фужера. Обрадованный их верностью Пекарь наполняет кефиром богемское чудо и подносит к лампе: стекло отражает разноцветные пятна его чудаковатой квартиры. Вот с мебелью здесь нет проблем: ближайшая помойка – неиссякаемый ее источник. Два симпатичных кресельца добросовестно протерты водкой. Местный Микеланджело и его гость расположились не хуже римлян: пружины даже не ойкнули.

– Скажи, зачем понадобилось тащить на север из Фив всяких сфинксов да еще и расселить их по всей Неве? – вопрошает Пекарь, разглядывая свой “Пир”. И сам же себе отвечает: – Энергетический центр! А значит, подобные звери обязательны! Вспомни: фараоны тоже перенесли столицу из Мемфиса. Все это, брат, не случайно! У нас в Эрмитаже знаешь что хранится? Египетская богиня смерти, которая, по преданию, поклялась извести род людской. Так вот, вопрос: для чего здесь нужна еще и богиня?

Создатель “Весны” и “Лукулла” перечисляет, что еще перетащили в наш мистический городишко. Я принципиально не желаю влезать во все эти тайны: пусть хоть нотр-дамские химеры прилетают сюда вместо уток! А счастливый владелец сокровищ бежит на кухню и чуть ли не в жестянке варит кофе, от которого подскочит любая мумия. И весь такой разноцветный и радостный разворачивает перед моим носом газетный кулек с окаменелостями.

Глотаем адское зелье из тех же фужеров, дробим зубами конфеты из каррарского мрамора, еще какое-то время рассматриваем папуасов и потаскух. Потом я все-таки спрашиваю:

– Ты когда-нибудь мужественных людей встречал?

Пекарь кивает, любуясь богемской ножкой.

– Соседка полимилитом болела. В коляске просидела всю жизнь. Люся такая!

– Ну и что?

– А то, что последние десять лет из своей квартирки не вылезала. Ей из собеса приносили еду. Родные померли, а она ни в какой “Дом хроника” не хотела перебираться! В туалете я ей ручки сделал. На кухне – тоже. Видел бы, как ловко себя обслуживала!

Мне даже дурно делается, когда все представил.

– Постоянно вязала, – продолжает Пекарь. – Все вяжет и вяжет. Через Общество инвалидов удавалось иногда продать.

– Никуда не выбиралась?

– Никуда.

Пекарь задумался: прихлебывает кофе, оценивает своих легионеров.

– Знаешь, – отворачивается от полотна. – На самом-то деле, если на жизнь посмотреть, даже не на такую, как у Люськи, а вообще. Многие с ума сходят, вешаются, топятся, бегут куда глаза глядят, а все оттого, что им страшно жить обыкновенно! Вот как представишь – год за годом одни и те же стены. Тут, брат, чтобы не повеситься, не утопиться – знаешь, каким нужно быть! Вот, например, солдат – сражается месяц, год. Но ведь даже самая дикая война когда-нибудь закончится. Самое страшное напряжение рано или поздно пройдет. А здесь – одно и то же! Ничего не меняется, никто тебя не осчастливит. На миру смерть красна, а попробуй-ка в своей кровати, как Люська, да еще без свидетелей. Я думаю, такие ребята обыкновенной жизни не выдерживали: Ницше, Ван Гог! Александр Македонский вот сбежал от подобной хренотени…

– Ты тоже об этом думаешь?

Пекарь смеется.

Об этом все думают!

И тогда рассказываю о видениях. Он фужерную ножку вновь подносит к свету.

– Конечно! – кивает. – Стоять тяжело. Чтобы с ума не сойти, остается вон шалашики строить, чистить кивера… Сериалы смотреть по вечерам. Заняться чем-нибудь. Я вот картины малюю. Но видишь ли: все-таки самое главное – знать, для чего торчим.

– А если не дано?

Пекарь ставит фужер на почерневший паркет, подходит к своим кистям и растворителям. И, мазнув по “Пиру”, останавливается.

– Конечно, ты прав. Только Христос знает исход битвы. Ему, конечно, легче. Кстати, твой Арджуна – он ведь тоже не догадывался о том, что на самом деле никто и ничто не умирает. Кришна знал, а он – нет! Всем нам, тем, кто не знает, – хуже всего. Но если и знать человеку, что он в конечном счете бессмертен, – все равно ему хреновато стоять на том поле…

 

Пекарь провожает меня с неизменной губкой, которой вытирает очередную кисть.

– Все-таки, Денис! Напрасно ты грешишь на время. Ну причем здесь время? Дело в том, что мы всегда стоим. Ничего не попишешь. И всегда занимать себя чем-нибудь придется – чтобы не разбежаться. А тот сержант правильно делает, что бьет по харе за трусость.

Струйка краски пролилась на коридорный линолеум, но Пекаря это не беспокоит.

– Я вот еще о чем думаю! Как ни крути, мир останется. Солдаты, сенаторы… стриптизерши. Через тысячу лет – то же самое. Моряки будут там уходить в океан, жены ждать…

– И в бане всякая сволочь отмокать с девочками?

– А то как же? – смеется. – Куда мы денемся!

 

Стоило опереться на ограждение унылого Большеохтинского моста, они тут как тут: две милицейские мыши в заскорузлых шинелишках. Однако я ученый ондатр: спокойно лезу в куртку. Правда, от этого паспорта приходят в ужас даже нотариусы: а уж тем ребятам палец в рот не клади! Вот и милиционеришки осторожно приняли краснокожую паспортину.

– И в каком мусорном бачке вы с ним обитаете?

– Как законопослушный гражданин, всегда беру с собой: даже в бассейн.

– Это видно.

Лично я на их месте непременно схватил бы человека с таким вот паспортом. Я бы даже его расстрелял.

– Хотя бы склеили, что ли, – культурненько советуют.

– Так он у меня, как наша Родина! Что толку клеить, когда уже все развалилось?

Вижу: еще не решились. Но, по всей видимости, склоняются к тому, чтобы все-таки задержать. Ничего удивительного, любая, самая занюханная инструкция вопиет: нельзя отпускать восвояси подозрительного во всех отношениях типа, да еще и с такой замечательной “ксивой”.

– А чего ты здесь задумался?

На “ты” перешли: надо же с чего-нибудь начинать?

– Да я мечтатель.

Подобные реплики неизбежно доведут до неприхотливого жовто-блакитного “козелка”. Но с другой стороны есть омоновцы. Номер мобиля бравого командира нацарапан все в том же препохабнейшем паспорте. Кроме того, я никого пока еще не оскорбляю, сигать за борт не собираюсь. Задумываться на середине тошнотворного моста не запрещено. И даже милицию поддевать, которая, словно камни, таскает в шинелях “уоки-токи” эпохи неолита.

– Ну, что, взять тебя с собой, такого задумчивого? – интересуются. – Да и прогнать по всей схеме?

– Бросьте вы, ребята. Любая экспертиза подтвердит, что я – это я. Даже на такой фотографии.

Им скучно болтаться без приключений.

– А вот мы сомневаемся.

Один выуживает доисторическую рацию, но именно в этот момент ее столетний дедушка-аккумулятор выкидывает белый флаг. Уж милиционеришка коробку и тряс, и дул в нее, и зубами скрипел. Со злостью запихивает связь в бездонный карман шинельки и воротник поднимает. Однако допрос продолжен.

– Почему же ты задумался?

Он вправе ожидать: “Вы мне не тыкайте, я с вами не пил” или еще какую-нибудь эскападу – и вот тогда-то все пойдет как по маслу.

– Ничего больше делать не остается! – жалуюсь. – Если не задуматься над жизнью в это трижды проклятое утро, тогда впору с моста вниз головой. Честное слово. Ну вы только посмотрите, какая повсюду разлита серятина!

Ребята огляделись. И даже полюбовались Невой, чтобы убедиться – я совершенно прав. В последние годы наша полноводная речка едва на себя натянет тонкий, как верблюжье одеяло, ледок – тотчас шарахнет оттепель. В итоге к услугам – мазут с редкими пятнами чистой воды. Впрочем, подобное утро загонит в гроб самого жизнерадостного биржевого спекулянта: далекие трубы вытянуты, точно проволока (кое-какие из них гнусно дымят), на двух берегах томятся покинутые заводские цеха из николаевских кирпичей, и над всем этим великолепием вместо неба набухший серый мешок.

Сержант еще раз пытается реанимировать раритет. И окончательно хоронит его в своем кармане. Он сообщает:

– Отсюда недавно одна прыгала. Еле спасли.

Топчемся еще какое-то время. Все трое – с поднятыми воротниками: нигде больше нет таких ветров, даже на Марсе.

Я вот чем их сбиваю с ног.

– Знаете, ребята, почему так ценятся в этом подлунном мире драгоценности?

Местные пинкертоны переглянулись.

– Ну и почему же? – вопрошают дуплетом.

– Только две категории хомо сапиенс видят мир таким, какой он есть на самом деле, то есть в красках, – дети и шизофреники. И те, и другие – обладатели незамутненного зрения.

Милиционеры хлопают глазами, как два телка.

– Вы никогда не замечали: приносишь домой цветной телевизор – ну после того, как тысячу лет смотрел черно-белый – и первый день вообще от экрана не можешь оторваться! Помню, когда родители купили цветной, я неделю все программы подряд смотрел: “В мире животных”, “Здоровье”. Было совершенно все равно, что показывают, – я от ярких цветов чуть не падал!

Один из милиционеров хмыкает и сплевывает с моста – словно какой-нибудь Том Сойер.

– А потом что? – восклицаю.

– Что потом? – насторожились.

– Ну что потом с нами со всеми случается? Поначалу – сочно, красочно, божественно. А потом? Вот все как раз в этом проклятом потом! Потому что потом привыкаешь! Все начинает сереть, ребята! Цвета исчезают. Привычка срабатывает. Так вот я о чем думаю: в детстве мир вокруг тебя светится, как в цветном телевизоре, который только что купили. А потом, когда взрослеешь и появляется привычка – красоте конец. Дети, они ведь даже в такое утро таким мостом могут восторгаться – и Невой, и трубами. Для них все это цветное, яркое – какое оно на самом деле. Ребятишки вообще руками размахивают возле куста, или тумбы, или даже гайки. А мы их дергаем, отводим, удивляемся, на что они так таращатся. Некоторые еще и орать начинают: “Зачем эту гадость берешь, что ты там рассматриваешь всякую ерунду?” А суть в том, что дети просто видят. И этот мост для них, наверно, фиолетовый, и берега там переливаются, и машины.

На меня сыщики вновь уставились подозрительно.

– Да вы сами вспомните! – убеждаю. – Как вы в детстве… Может, от этого тоска и берет и с моста хочется шлепнуться. Потому что дальтониками мы делаемся к тридцати годам, а то и раньше…

Я им еще вот что выкладываю:

– Между прочим, Царствие Небесное пророки представляли, как целую гору драгоценностей. Иоанн еще утверждал в “Апокалипсисе”: Небесный Иерусалим весь в драгоценных камнях, в красках. Там рубины всякие рассыпаны. Топазов, изумрудов – как песка! Яхонты горят! Один англичанин знаете, что утверждал? Не случайно в Горнем Мире должно быть столько драгоценных камней. Потому что божественное – это радуга цветов. Вот, видно, почему мы здесь так гоняемся за тем, что блестит, горит и сверкает. Я думаю – утратили прежнее зрение, так хоть бриллиантов прикупить стараемся, чтобы любоваться всякими гранями, раз уже разучились на простую траву любоваться.

Милиционеры встревожены.

– Ты, случайно, сам не того?

– Да какой я того! – расстраиваюсь. – Был бы того, рот у меня был бы всегда до ушей. Я бы тогда все видел, как оно есть.

Вновь оцениваем с моста урбанистический горизонт, и хоть одну краску пытаюсь отыскать. Точно знаю: был бы ребенком или шизофреником, как Пекарь, – точно бы различил миллион оттенков. А так – ни черта!

– Я ведь однажды попался, – изливаю душу. – Честное слово! Еще ребенком зимой гулял себе по пруду, смотрю – подо льдом, совсем близко, настоящий алмаз. Я и давай лед долбить, лишь бы его выцарапать. Весь взмок. Никак не добраться! Измучился совсем. А он большой такой, переливается. Я все вокруг да около издолбил, ну, думаю, дотянулся – так нет, исчез! Я тогда даже разревелся. Обидно, понимаете? И ничего понять не могу, хоть тресни. А потом, когда повзрослел, понял – денек-то был солнечный. Дифракция называется. Отражение луча. А я-то все пальцы себе искровенил.

Слушатели качают стрижеными головами.

– Уж лучше не взрослеть!

– Это точно. Ведь только говорят, что мир познаешь, когда в школу начинаешь ходить, становишься там старше! А если подумать – мир именно тогда и исчезает. И хрена лысого мы его с вами поймем, когда превратимся в старых пердунов. Языки иностранные выучим, нахватаемся всяких знаний, но самое главное уже пропало! Вот в чем штука. И хоть головой об стенку… Что взамен? Суррогаты. Привычки. А чтобы бриллиант подо льдом? Нет! Не будет теперь такого. Потому что нас осчастливили знанием – это, видите ли, дифракция. И все. И точка.

– Так что же, всем нам шизофрениками делаться? – спрашивают меня. – Верить, что не дифракция? Ведь и правда, что отражение…

– Я вот что насчет правды. Как-то в классе четвертом ездили мы в Петергоф. Есть там фонтан – “Камушки”. На один из камней вроде бы наступаешь – и тебя окатывает водой. Мы всем классом искали тот булыжник. И иногда находили, потому что вода принималась литься… Так вот, мы, дураки, прыгали, а один из нас был умник. Он ходил вокруг и что-то там высматривал. И докопался до сути: сказал, что за кустами возле аттракциона человек нажимает на педальку. Только и всего. И сказал еще, что мы – идиоты. Поначалу ему не поверили, а он показал – действительно: сидит за кустом специальный служитель. Наш умник потом радовался всю обратную дорогу, что правду нашел – такую, как есть, без всяких сказок – голую. Только не нужна мне она тогда была. И ребятам не нужна. Все ехали пришибленные. А уж он сиял, правдолюбец!

Успокоив на перилах озябшие руки, долго еще поплевываем в мазут, но не расходимся: три одиночества.

Когда уже начинаем прощаться, один из патрульных резюмирует:

– Надо было ему морду набить.

 

Вновь за меня отдувался хранитель: доставил, раздел, запорошил глаза песочком, словно тот самый Человечек, который к малышам то спускается на вертолете, то подкатывает на поезде. Все смешалось: Кролик, баня, Пекарь со своим “Лукуллом”. Из кармана, когда стаскивал куртку, выпорхнули несколько одинаковых “грантов” и на своих зеленых парашютах неторопливо спланировали под кровать. Вот до чего я закружился, до чего доехала моя голова с этими ночными пирами! Прежде чем рухнуть, успел я разозлиться на собственную амнезию: доставил бы тогда себя на машине, не тащился бы вечность по вечному мосту. И с Пекарем поделился бы двумя-тремя выдающимися мужами. И, разумеется, осчастливил бы ими родительницу.

 

К подушке приколото очередное матушкино дацзыбао. Копейное острие расстегнувшейся английской булавки проторчало вечность возле самого носа: и ведь ни разу не укололся

Очнувшись, еще целых сто лет не могу сообразить, в какой уголок галактики меня занесло. Наконец, возвращаются “круги своя”: любимый город, альма-матер на Обводном канале, то самое втемяшившееся в голову толстовское поле.

И глухая, как вата, ночь, в которой все звуки тонут.

А потом зазвонил телефон.

– Кто говорит?

– Слон! Ты куда делся, милый?

Стоит чуть дух перевести, забыть о том, как подло Дина манипулирует резиночками, тотчас запустит в душу коготки – чтобы окончательно не сорвался с помадного крючка. Опять этот, словно сыр, продырявленный ложью голосишко! Зачем мучает? Сказала бы: “Жалкий паяц, ты меня попросту забавляешь”. Я бы, конечно, взбесился. Здорово бы распсиховался. Возможно, побегал бы туда-сюда, за поэмку бы какую-нибудь засел. Но рано или поздно вновь стихи бы забросил. Вырулил бы всеми шинами в обычную колею. Однако постоянно распускает хирургические ниточки, как только порез начинает затягиваться. Серьезно можно с другими, а вот поразвлечься, послушать всякие притчи – пожалуйста, есть один знакомый болван. Никому ведь из сидельцев в “Голливудских ночах” не придет в голову посвятить стрекозе целый венок сонетов.

Возможно, Дина считает – ее персональный половичок имеет шанс поздороваться с Букером. Сплошь и рядом подобные приспособления для обуви лишь до поры до времени сиры и убоги. Догадка моя неожиданно подтверждена.

– У тебя обязательно должен пойти бизнес. И еще – ты должен писать. Хочу, чтоб ты сделался известным на всю страну. Чтобы тебя наградили. И передачу сделали по телевидению, слышишь, милый?

Как я раньше не догадался? Она ведь как-то заметила: “Из зайки получится хороший ведущий”. И сейчас журчит как нарочно: неплохо бы мне заделаться телевизионным героем. Обожает подражателей голливудской стряпни! Сладкозвучная гадина! Да кому нужны твои шоу, если страна вот-вот уйдет к чертям за бесценок? В старом фильме про Мальчиша-Кибальчиша наградили одного такого коверного клоуна всякими орденами, а потом прикопытила Красная Армия – и буржуины заметались по дворцам и фазендам. А он за ними бегал, кричал: “Вы же меня отмечали! Бочки варенья и печенья давали!” От него отмахивались! Тот, кто награждал, за свою шкуру трясся, и этих самых наград немерено хрустело под ногами: никому они сделались не нужны.

– Я хочу, чтобы ты стал богатеньким, зайчик, – откровенничает жеманница. – Пролез в какой-нибудь конкурс!

Не сегодня-завтра за останкинской телебашней явится сам Сатана, но динам нужен успех, даже когда половина зала сыграет за борт. Такова их природа. Я глубочайшим образом убежден (братство поэтов внесло в скептицизм не последнюю лепту): если все человечество рухнет в пропасть настолько глубокую, что лететь до дна ее несколько лет, то, как только привыкнем к невесомости, продолжится чехарда: рокфеллеры до отказа забьют Уолл-стрит, рецидивисты – парламент, бездари – “Медузу-Горгону”. А самые умные, которые знают, что рано или поздно расшибемся мы в самый тонкий лаваш, конкурсы наловчатся проводить в свободном падении и наградят особо прыгучих клоунов орденами “За заслуги перед Отечеством”.

 

Два мохнатых тяжеловоза, размером чуть ли не с мамонтов, тянут телегу по Невскому. Милостивые государи! Как вам мундир с дурацкими обшлагами, ботфорты, содранные с самого Гулливера, и треуголка, которой вполне можно накрыть Сейшельские острова? Клея гримеры не пожалели: замираю от ужаса после тщетных попыток отодрать бутафорские, торчащие, как у воинственного кота перед случкой, усы.

Такое не могло привидеться даже в родильной горячке, но на то он и Кролик: любую ужасную сказку превратит в не менее отвратительную быль. И в том-то загадка: опять не раскатал я его, не послал куда следует! А когда заявился по адресу, командор с представителем пивных королей (на лицо парня сбежались прыщи со всего Петербурга) уже ударили по рукам. Каюсь – растерялся. Да кто бы не ошарашился, когда на его глазах вот так буднично совершается акт работорговли. Стоило им только все на меня нахлобучить, Кролик слюной захлебнулся. Вопил: лучше они не найдут гренадера. Теперь нужно в трубу затрубить, забить в барабаны – и мир моментально поверит: пиво “Кофф” – лучшее из достойнейших! Он даже провожать меня вызвался: сунул откопанный где-то на пионерском пепелище горн и вообще крутился возле телеги, словно мальчишка, которому страшно хочется покататься. Сам, конечно же, с удовольствием бы превратился в преображенца, но, увы, другие дела, переговоры с какой-то фирмой типа несчастной “Сретенки”. И разорялся ведь подобным образом на весь двор, пока кучеру не надоело выслушивать комплименты по поводу грив и хвостов. Но Кролик и тогда не унялся: бежал до поворота: напоминал, чтобы трубил я почаще.

 

Тяжеловозы первыми впадают в уныние. Зонтик пытаемся держать по очереди: однако он совершенно не нужен – город, словно паранджой, занавешен струями. Аничков мост расплылся настолько витиевато, что на нашем месте искусал бы себе локти от бессилия запечатлеть фантасмагорию сам Сальвадор Дали. Дождь воистину библейский: потеряла привлекательность даже рекламная пирамида из бочек. Мы, без сомнения, прокляты.

Время от времени кучер тормозит колымагу. Подопечные, переступая биндюжными ногами, тянутся к нему мордами, не менее философскими, чем наши физиономии. Он по-хозяйски обтирает попоной дымящиеся спины кормильцев и, как полагается истинному любителю лошадей, изрыгает на них самую богомерзкую хулу.

Половина Питера сегодня непременно покончит жизнь самоубийством. Впрочем, и без этого погодка с таким давлением вгонит в гроб не одного сердечника. Подлость ее безгранична: ночью, вне всякого сомнения, завернет морозец, и тогда разлившиеся по улицам моря не разобьют ломами целые полчища дворников, пусть их даже сюда со всей страны десантируют.

Мы еще и до Адмиралтейства не добрались: однако сомнений нет – воспаление легких гарантировано. Кучер сокрушается, что не захватил фляжку со спиртным. Повернувшись, со злостью пытается свернуть голову первому попавшемуся бутафорскому кранику.

Я восседаю, точно сгорбившийся ворон.

– Эй! – напарник трясет за плечо. – Как насчет “полташки”?

Тормозим возле отвратительного шинка на Большом: несгибающимися ногами марширую за горячительным.

Очередь изощряется, как может: хлопают по плечу, отдают честь. Продавщица (в одном флаконе все те же хула и сердоболие) разрешает вынести стопки.

Когда сворачиваем на Дворцовый мост, словно по команде взметаются хвосты: “В-52” принялись за ковровую бомбардировку.

Кучер вздыхает:

– При царе даже навоз запрещали в Неву сбрасывать. Собирали по улицам и вывозили за город. А ведь экологически чистый продукт.

И сокрушается, вновь оборачиваясь на рекламу:

– Хоть одну могли бы пивом заполнить. Скупердяи!

 

Оказывается, Кролик никуда не девался! Вот бутылочка чистокровного армянского бренди в компании с двумя рюмашками. Вот следы ненавязчивого сервиса со стороны утконосой секретарши: поднос и кофейные чашечки. Анекдоты мгновенно забыты: работорговец и обладатель уникальной коллекции прыщей с нескрываемым интересом воззрились на экзотичное животное.

Мои ботфорты залиты водой до самых отворотов. Усы – как у пасечника с хутора близ Диканьки. Треуголка – настоящий дамский капот. Трогаю оловянные пуговицы – и ведь не расстегнуть их, пальцы одеревенели.

Кролик нашел, что продекламировать:

– Солдат, вперед, солдат, вперед, тебя за гробом слава ждет!

И осведомляется:

– А где наша труба?

Ненависть чудеса творит: накладные усы срываю одним махом.

– Ты трубил, трубач? – ничего не замечая, интересуется Кролик. – Что-то я не слышал звонких призывов полковой трубы? – острит, сухой и чистый, как подмытый младенчик.

Я все-таки расстегиваюсь.

– Нет, нет, не сюда, – суетится работодатель, спасая кресло. – Киньте в угол! До завтрашнего турне высохнет!

– Да, да, до завтрашнего, – безмятежно подхватывает Кролик. – Представь – целую неделю не нужно задумываться о хлебе насущном. Ты – идеальный солдат! Из таких получается настоящий пушечный фарш.

– Ботфорты!!!

– Что?

Показываю на квакающие сапоги. Командор с господинчиком хватаются за каблук, я – за внушающий доверие сейф. Два чистоплюя дергают меня из стороны в сторону, однако, судя по всему, сапоги сдираются только вместе с кожей. Бросив пытку, Кролик в который раз выставил свои гнусные резцы.

– Теперь ты у нас навсегда останешься гренадером. Тебе деться некуда. Здравия желаю!

И ведь не догадывается, дурашка, что сейчас произойдет обыкновенное убийство!

Ухожу в ботфортах. Это лучшее, что я мог сделать. В раскаленной башке поселилась шарманка:

Солдат, вперед, солдат, вперед,

Тебя за гробом слава ждет!

Дверь даже не грохнула, а как-то обреченно зазвенела.

– Постой, гренадер! – бормочет Кролик, догоняя на Невском. – Ты не понял. Ведь целую неделю будешь зарабатывать денежки. Ну?

Затем, словно гоголевский черт, забегает с другой стороны.

– Послушай, Денис! Есть еще один проект.

И бесподобное окончание:

Ты мне веришь?

Я выгляжу совершеннейшим идиотом. Свитер отвисает сдувшимся пузырем, тяжеленный, словно кольчуга. Ботфорты моментально привлекают внимание завсегдатаев Катькиного сада: попавшаяся навстречу стайка тамошних юношей с пристрастием загляделась! А Кролик клянется мамой и папой, что всех нас озолотит, – и ведь ничего святого для него нет.

Последний рывок он делает у метро. Сует что-то в карман моей многострадальной куртки.

– Не потеряй! – волнуется. – Прочитай и запомни…

Поменяв последнюю мелочь, совершаю нервное жертвоприношение: турникет равнодушно глотает добычу.

– Эй, гренадер! – доносится эхом. – Звони!

Что касается новой Кроликовой визитки: есть все-таки в жизни необъяснимые вещи – я не превратил ее в клочья!

 

Хлеб, кружок колбасы толщиною с полпальца, кетчуп (половина пролита на пол), далее майонез, полстручка горького красного перца, соль, аджика, оставшийся сыр. Затем, словно ворота замка, раскрывается рот. Лишив меня ужина, брат промокает губы свитерным рукавом. И отрыгнул, как Гаргантюа.

– Да относись ты к жизни попроще! – смахивает со столика матушкины деньги. – Не понимаю, зачем усложнять?!

Он не прав, я все упростил – отказался работать пугалом. Сапоги возвращены (представитель “Коффа” обрадовался: ботфорты и прочие атрибуты не по дешевке достались им от пускающего пузыри “Ленфильма”). Провожу ревизию – даже в кухонных шкафчиках перетряхиваю забытые банки-копилки.

– Ну и чего у тебя определенного с твоей жизнью? – прощупывает младшенький почву. – Тебе некуда приткнуться. Остается “Гном” – последнее прибежище. И там вы торчите, рассуждаете, головы у вас вскоре лопнут от дум. Ну и толку?

Вновь чудеснейшая отрыжка. И очередное промокание губ. А ведь когда-то я читал ему “Муми-тролля”! Он в кровать забивался, захлопывал одеяло. Воображал: у него там пещерка, – и заснет он в ней, словно Мумми! Добрый, славный малыш. У всех детей от цинизма прививка: вирус потом прибивается.

– Я от такой халтуры ни за что бы не отказался! – урчит. – К тому же – скидка на пиво. Подумаешь, переодели солдатом. Тебе подкинули классную работенку, так нет же, мы гордые. Ну, конечно, о мировой скорби лучше рассуждать с этим твоим евро-д᾿Артаньяном!

Помню, маленьким он стеснительно так улыбался. Верил в блистающий мир: в девушку, которая по волнам. А сейчас соизволит острить насчет моих друзей.

Далее – крупнокалиберный залп:

– Так мы с Адкой поживем здесь немного?

Следит за попаданием. А я загляделся в окно. И провидцем не надо работать: разумеется, минус пятнадцать! Результатом даже не корка, повсеместный панцирь. Сталагмиты и сталактиты. Город в шоке. Радио в истерике. Автомобили разъезжаются всеми своими колесами. Смятые бамперы. Бесконечные шейки бедра! Полынья стала узкой, как лезвие. Уток нет. Куда они делись, в какой свой рай упорхнули, полный живительных отбросов?

– Эй, Денис! – окликает с какой-то тревогой. – Очнись! Ты не против?

Мне действительно все равно – пусть он хоть шимпанзе Монику приведет сюда из нашего жалкого зоопарка.

– А что еще остается делать? – складываю “стремянку”. – Когда надоедите, сам буду уходить. Но небольшой нюанс. Джентльменское соглашение. Никогда и нигде больше не упоминайте о братце этой твоей невесты.

– А чего ты на него взъелся? – удивляется.

– Я поставил условие.

Исав моментально согласен. И тут же его кроссовки милосердно прячут невыносимый дух его же носков. Небрежно и нагло завязывается никогданестираемый шарф. Не забыт рюкзачок. Рука вновь протянута к столику – я успеваю спасти сигаретную пачку.

– Хоть бы сегодня остался, – наделяю Чайльд Гарольда тремя “галунами”. – Трех шагов не сделаешь, прыткий ты наш.

Хмыкнув, любитель травы кидает за спину несчастного Гессе. И правда, что это я растревожился? С гуся вода!

Хозяйка свернула бизнес. Так здесь везде: на месте складов откроют на миг ресторанчик – и тут же захлопнут! “Гному” конец. Поварихи собрали вещички. Николая, как фаворита, переводят в охранники.

– Не знаю. Может, вернусь еще барменом, – рассуждает наш друг, – но уже не сюда. С этим местечком покончено!.. – Как там, у Матфея? – подытожил актер. – Выбросят во тьму внешнюю, в скрежет зубовный?..

Ежу понятно, что выбросят! Сегодня – прощальный вечер. И нечего обещать, что созвонимся. Не к Портосу же в его двенадцатисантиметровую нору забираться. И не к Васеньке! Я про Киже и не заикаюсь. И про себя: жалко все-таки мать! Одно до чертей обидно: в наше проклятое время все так быстро валится – не успеешь дыхание перевести! Как только приноровишься погреться у камелька – вновь волочат во тьму внешнюю.

А конец света все-таки неизбежен – развелась масса гадателей, куда ни ткни – попадешь на мага. Юлик ткнул – и попал. Хотя поручик мнется насчет причины посещения, дескать, его толкало собственное любопытство – я уверен: перепугался своего фиаско с кассиршей.

Микроволновая печь поет о подоспевшем рагу! Портос точит вилку о нож – ни дать ни взять людоед из книжки про Волшебника Изумрудного Города! Поручик, как бы между прочим, интересуется:

И это правда?

– Что правда?

– Ну что он сказал про силы. И прочее?

– В каком смысле?

– В смысле порчи. И заговоров.

– С кем поведетесь, – размышляет Зимовский. – Если с нами – мир будет обыкновенен, как отварная телятина. Заметьте: все в нем подчинено неприхотливым законам – где снискать хлеб насущный, чем разбавить духовную пищу. Но, стоит приткнуться к господам, которых вы только что посетили, будьте покойны: тотчас навалятся силы, заговоры, ведьмы на метлах – там их, уверяю, пруд пруди.

– В самом деле? – засомневался Киже.

– Друг мой! – восклицает Портос. – Хотите заполучить ночь на Лысой горе? Ступайте под крыло вашего нового гуру. Вы ее непременно получите – с плясками и ведьмаками. И духи появятся – не сомневайтесь! Правда, я посоветовал бы вам этого не делать. Всю оставшуюся жизнь придется отмахиваться от сглазов и всяческих порч – на улице, в метро и даже в собственной постели. Предлагаю более приятную орбиту. – Зимовский обводит нас великодушным жестом.

– Значит, то, о чем он говорил, – догадался Киже.

– Разумеется, существует, – забивает актер последний гвоздь. – Все зависит от выбора. Пожелаете мистики – да вы здесь в ней просто купаться сможете! Северная Пальмира для подобного рода сил – питательнейший бульон!

Он летает в Пондешери, – отбивается Киже. – Диссертация о Бафомете!

– Все одно к одному, – с набитым ртом кивает Портос. – Ваш новый знакомый, по всей видимости, настоящий колдун, раз просвещен насчет Бафомета. А оттуда – недалеко до тамплиеров. И до масонских лож. Кстати, сколько берет за прием?

– Двадцать баков, – выдает себя с потрохами Юлик. И тут же спохватывается: – Да разве дело в деньгах?

– А в чем же? – поет а капелла наш маленький хор.

С гениальной легкостью Чарли Паркера актер меняет импровизацию. “Похищение быка из Куальнге” я пробежал совершенно случайно – купился обложкой! В свое время нахватал пустяшных бестселлеров, а все из-за дрянной привычки художников выставлять напоказ силиконовые цистерны, называемые грудями, мечи и монбланы из человечины. Но “Быка” дотерпел до конца. Некоторые моменты откровенно не понравились: например, как царица Медб мочилась во время самого главного боя, да так постаралась, что поле разъело оврагами. Кроме того, просто диву даешься, с какой радостью ирландцы трудились на кухне у дьявола. Что касается своих и чужих голов – устроили настоящий кегельбан. Главный тамошний повар Кухулин из врагов приготовлял замечательную окрошку. И женщин, конечно, у него было разливанное море, он дев и жен пачками укладывал на брачное ложе. Шоуменам всегда везет! В конце “Похищения” злосчастный бык, прежде чем развалиться со всей своей требухой, успел раскатать тестом около тысячи человек. Я не поленился – прочитал затем комментарии. Филологи – удивительнейшие из смертных! Этих извращенцев одно заводит – каким изящным слогом описано про то, как бык уложил в поле целую кучу народа и как потом на этой куче пировали волки и вороны. Им чрезвычайно важно рассматривать, чем Кухулин наполнял свою чашу и что он лопал (пасть героя была размером с арку Генерального Штаба): одному только такому обеду готовы посвятить десятки своих книжонок! Так и вижу: эти инопланетные чудики на конференциях, посвященных живодеру Кухулину, упиваются собственными открытиями. А затем всем скопом отправляются на экскурсию в местечко типа Мочи Медб.

Память Зимовского фантастична: цитирует сагу отрывками. И что вы скажете – тоже восхищен нюансами повествования! Будь его воля, тотчас затесался бы в кухулиново войско. Подобное часто случается – потенциальный Эльвир Детолюб надевает на себя рукомойник, а все потому, что до наших времен не дожили бродяги с драккарами. Сомалийских бандитов – пруд пруди, но Портоса воротит от катеров и гранатометов. Зимовского вообще лишь две вещи и могут воодушевить: “Философия духа” и древние россказни про проходимцев типа Васьки Буслая, которые одним махом семерых побивахом.

Водочная ртуть вязко струится в рюмки. Зубы готовы выскочить, настолько подлая холодна!

– Набоков терпеть не мог разговоры за рюмочкой: все эти заумные беседы “а ля рюсс” под уху со стерлядью и блины с икрой, – перескакивает Зимовский. – Что поделать, активный был человек! Это нам ничего не осталось, как прижимать к батарее старые кости. Да и не наблюдается здесь шустрых альпийских бабочек. Николай, сюда заглядывал хоть какой-нибудь мотылек?

– Моль жила в кладовой, где пальто складываем, – вздыхает устроитель последнего ужина.

– Человечество многим обязано таким вот симпатичным местечкам, – отдает дань почившему “Гному” Портос. – Сколько безумных идей и мировых завоеваний не осуществилось, а все оттого, что потенциальные инженеры Гарины предпочитали болтать о своих планах у стойки, отхватив пинту-другую эля. Вывод один – хомо сапиенс необходимо сдерживать старым и добрым пьянством. Если бы не кабаки да пабы, мы со своей дурацкой активностью давно разнесли бы в клочья галактику! Вот вам тайна Крестовых походов и целой Столетней войны – в старушке Европе по винограду задались неурожайные годы! Выпьем же за то, что так прекрасно гасит нашу безудержную тягу к пакостям! Слава стакану! Виват столам и лавкам! Аллилуйя живому пиву!

И здесь вспоминаем про звезды. Актер уверен: нас ни в коем случае нельзя выпускать во Вселенную. Для космоса ни много ни мало нужно космическое сознание! А мы, вне всякого сомнения, умственные пигмеи, за исключением, конечно, Гегеля и Шри Ауробиндо.

Впрочем, тут же провозглашает:

– Все ограничено: ресурсы, материальные возможности, физическое совершенство, но только не человеческий разум! А все потому, что, когда Господь изгонял Адама из рая, Он сказал одно: “На все времена, на все века станешь ты смертным. Но познанием своим будешь подобен Богу!”

Васенька подал голос: по трижды проклятому ТВ после стриптизов и курсов валют непонятно как пропустили оптимистичный сюжетец. Вывели из гаража самолет, и оказалось – нет еще в мире подобной штуки! И летать такой аппарат может как угодно и где угодно, и садиться хоть на плот, хоть на осеннее колхозное поле.

Здорово, что в наше подлое время показали такое, восторгается Васенька, а Портос добавляет: сколько ни пригибай к корыту все человечество, оно неизбежно прорвется…

И здесь всех нас прорывает: и я, и Васенька, и Николай, и даже поручик поем осанну Циолковскому, беспокоим тибетских лам и железно, нет, даже платиново убеждены – несмотря ни на что нужно рваться в этот самый неведомый Космос. Ну не славно ли – в разгар самой что ни на есть заварухи наши взяли и вывели чудо, которое в небе выписывает кренделя! Клянемся с пеной у рта: есть, есть у нас в запасе новый ответ Чемберлену!

 

И, конечно же, немедленно на мороз захотелось! Не увидеть всего стало попросту невозможно. Я бы умер, если бы не разглядел в эту ночь хоть одной звезды. Николай навсегда закрыл “Гном”, и задрали мы головы. Васенька с поручиком схватились из-за Кассиопеи: не могли разобраться, где она должна быть. До хрипоты орали. Туманность Андромеды, разумеется, не была видна даже нам, пьяным, зато красовался над городом Ковш, и все завопили “ура”. Зимовский вычислил мегапарсеки, Николай, как всегда, смотрел ему в рот, а Киже призывал редчайших прохожих разделить с нами радость. Мы, как славянские идолы, одеревенели. Шарфы распахнулись, шапки слетели, и уши мои отваливались, но плевал я на минус двадцать! И надо было прощаться. Юлик просил: “Нам по пути?” А я отвечал: “Нет, дружище! Раз уж сегодня с прошлым прощаемся, есть у меня еще одно дельце. Кое-кому еще нужно ручкой махнуть”. И еще я заметил Портосу: “Вам нельзя в этом легком плаще. Хотите, подыщу пальто или шинель отцовскую, все равно без толку валяется. Но только не ходите в клеенке! Верное воспаление! И никто вас не вылечит. Разве может сейчас медицина хоть кого-то поднять на ноги? Зарежут. Перчатки оставят в брюхе. И хирурги у нас поголовно пьяны. У нас ведь если попадешь в больницу – пой Лазаря! Концы верные. Вам лучше туда не соваться”. А Зимовский ответил: “Молодой человек! Да будет вам известно – дело не в легких! Все болезни – от сердца. Здоров мотор – воспаления не страшны. А сердце мое – вулкан огнедышащий. Двигатель “Пратт энд Уитни”! И вообще стоит ли думать сейчас об этом, когда у ног наших Вселенная? Мы воспарили, не перебивайте полета!”. Ну и все в том же духе. И мы обнялись. И демон мой без конца подливал в костерок бензинчика. А Васильев спросил: “Ты куда?” Ведь почувствовал! Однако я всхорохорился. Наврал, что пройдусь, проветрюсь. Отпустил он меня: видно, моя физиономия сверкала такой решительностью, словно я дамбу направляюсь достраивать в одиночку, подобно герою Кухулину.

 

Парадная у нее, у ведьмы, в тот вечер странно блистала – сплошная танцевальная зала. Какой-то свихнувшийся электрик разом вкрутил все лампочки – каждая выщерблина высветилась. Здесь бы встревожиться, однако Остапа несло. В предпоследнем пролете на широченном дореволюционном подоконнике меня дожидались двое: словно из воздуха соткались! И ничего ведь себе не делали, сидели смирненько, бомжи впалые, доходяги синюшные, в свитерах, в шапочках с помпонами – обыкновенные развалюхи, вот только своими граблями чуть ли не скребли по полу. Оказался бы рядом один мой знакомый, он бы определил – это силы. Любитель дона Хуана всегда горячился: среди нас полно призраков, которых прислали сюда для каких-то неведомых целей. Можно, конечно, над подобной чушью смеяться, но, наткнувшись на гиббонов, внутренне я напрягся. И вот ведь еще незадача – от меня отвернулся хранитель. Измотался, глаза у него сомкнулись. Быть ангелом – непосильная работенка. Ничего не поделаешь – не прошмыгнул я мимо, не сделал вид, что не заметил: напротив, уставился на судьбу. И тогда доходяги хрюкнули: “Выпей с нами. Или побрезгуешь?” Есть в жизни то, от чего никак нельзя отмахнуться. Я ведь мог бы схватить помятый стаканчик с бурдой, денатуратом, спиртом гидролизным, выдавить: “С удовольствием! Честь для меня”. Ну и прочее. Но в том-то и дело: они знали, что с ними не выпью. Щерились, уверяли друг друга: “Брезгует!” Надо было польстить дегенератам, опуститься до них. В другое время я и воскликнул бы что-нибудь типа: “Ну как жизнь, мужики?”. Посюсюкал бы, поматерился. Но настолько сделалось тошно, что отказался из трусости. А посланцы гнули роль до конца: “Так ты брезгуешь?” Подняться до Дины осталось совсем ничего, но я не поднялся. И, как полагается, отыграл. Выдохнул: “Брезгую!” И они восхитились, ибо реплики ждали, словно манны небесной. И ответили по сценарию: “Брезгует, сука!” Нет, не воткнули мне шило в горло. Не отметились финкой. И даже не застрелили. Прежде чем откланяться и свалить за кулисы, растворив вместе с собой реквизит – стаканчики и бутылку, – они меня просто толкнули. Растянулся я на бликующем мраморе. И после пощупал затылок, но ничего еще не было. В голове загудели турбины, но я приказал: “Не страшно!” И преодолел последний пролет. На затылке словно бутон распускался, а Дина щелкала всеми своими замками. Я прочитал по губам: “Что с тобою, Денис?” И даже увидел крик. И сам закричал, словно она за три километра стояла: “Я ухожу! Навсегдаааа!” И плыл ведь совместно с кроватью, а ведьма металась в обыкновенном халате, наконец-то схваченная врасплох, и повсюду шлепали ее пухлые пятки. И понял я, что дождался – картечь тюкнула, попал осколок гранаты, зацепило меня отскочившим ядром. Веллингтон, когда прискакали к нему доложить, что остались только резервы, ответил: “Так пусть они там тогда и умрут!” Но я не успел просветить насчет Ватерлоо глупышку с такими забавными пятками: меня понесли куда-то. Не поверите: выскочил Кролик! Нырял, негодяй, то с одной, то с другой стороны – спешил за носилками. И ведь не послать его было к черту!

 

Эпилог

Я в клинике тысячу лет провалялся. Штукатурка крошилась там, как отечественная идеология, рассерженный линолеум дыбился, а уж подобную кашу разве что еще готовили во время альпийского суворовского похода. Но свидетельствую – в коридорах на соломе пациенты не подыхали, “утки” под кроватями не застаивались, полы терзались два раза в сутки с остервенением, больше подходившим для военно-морского флота, и хирурги никого не зарезали.

Лечащий врач, которого одолжил для этой больнички сам Роберт Льюис Стивенсон (оптимистичнейший оскал на миллиард долларов), обрисовал ситуацию:

– Еще часик, и отправили бы тебя в ямку твои безутешные собутыльники. Хорошо, там был этот зубастик!

Надо же, доктор Ливси запомнил спасителя. Позже, конечно, выяснилось – бедная панночка, вместо того чтобы вызвонить “скорую”, разыскав в моей куртке визитку, вступила в переговоры со здешним представителем дьявола. Стоит признаться, в подобных случаях все мы до чертиков бестолковы. Но главное – Кролик примчался! И ведь сопровождал до хирургического отделения.

Кличка моя забавно звучала. “Ну, Черепно-мозговой, как там у нас делишки?” Никудышными, честно сказать, они были. Но потом хранитель очнулся от летаргии и вновь забрал под свое крыло. Голова моя (парикмахерский комбайн снял обильную жатву) даже не особо знакомому с бильярдным сукном и четырехзначными проигрышами счастливчику навевала определенные ассоциации: лунный затылок был превращен в сплошное пятно зеленки. И вообще я таким заделался, что, когда миром заинтересовался и сестра, в которой не оказалось ни на грош милосердия, поднесла зеркало – подпрыгнул. Но все равно попросил газет. Мой Ливси едва со смеху не помер! И все поражался человеческой сущности: впрямь, для чего человеку, в самый последний момент отменившему ланч с апостолом Петром, знать о том, что происходит в Зимбабве? Но прессой я все-таки обложился. Строчки перестраивались на скаку, абзацы дергались, однако суть прояснилась: дна человечество не достигло!

 

Младший все-таки умудрился о себе напомнить. Что касается его новой пассии, мы с ней и словечком переброситься не успели, а все уже сделалось ясно. Бог им в помощь

Самое удивительное – Дина чаще в больнице бывала, чем матушка. Даже, когда вовсю я готовился к торжественному подъему, пыталась просочиться в реанимацию. И в палате постоянно торчала, и в местном садике выгуливала, словно бобика. Я ей однажды сказал на такой вот прогулке: лопоухий, симпатичный – истинный Фредди Крюгер: “Слушай, Дина! Ну почему ты со мной связалась? Что ты меня пасешь? Не стану я знаменитым! Я, наверно, и поэтом не стану! И денег у меня никогда не будет. А что есть – так вот эти кальсоны и халат времен покоренья Крыма”.

Я достаточно жестко выпалил – может быть, чересчур. Но наконец-то открыто: “Тебя возят твои ухажеры. Развлекают. А чем я могу развлечь? В моей несчастной башке сейчас все так перетряхнулось, что ни одного прежнего стихотворения не вспомнить, не то чтобы сочинить новую оду”.

И все в том же духе. А она разревелась медведицей:

– Дурак! И ничего-то ты не понял. И не звони, и не пиши…

И убежала. Я остался стоять, как Незнайка – в недоумении.

 

Тополя уже почками щелкали, словно семечками. Никогда раньше не слышал подобного лопанья, а вот в больничке свезло: как-то утром добрел до скамьи – и тут же куст перед моими изумленными глазами мгновенно подернулся зеленью, как медь патиной. Я, словно Будда, впал в саматхи: до вечера не мог оторваться от листьев! Срывал их, растирал, нюхал – и ведь нравилось, что они такие клейкие, липкие и мои отвратительные больничные пальцы надолго ими пропахнут!

Так вот, пока я играл листочками, Пекарь закончил свой “Пир”. Оказывается, он и меня впихнул к солдатам и куртизанкам – мальчиком, подающим обжоре Лукуллу павлинье перо. И ведь не гладиатором изобразил, не атлетом, не Юлием Цезарем! Подобное часто случается – всегда думаешь о себе совсем не то, что о тебе думают другие.

А картину взяли на выставку, и, хоть осиротинили ее на каком-то отшибе, постоянно собиралась толпа. С творцом полотна многие из художников перестали здороваться – верный признак успеха. Впрочем, Пекаря это как раз меньше всего и смутило. Неделю ходил сумрачным, а потом явилась идея. Он как ее перед собой всю увидел – просиял. Просветлел. И, разумеется, запил.

 

А Зимовский покинул планету в один из веселых деньков: на самом взлете рукомойной карьеры. Все, кто в той детской передачке участвовал – вампиры, Горынычи, Василисы Прекрасные, – отправились на перекур, а Портос остался в кабинке. И сломался его “Пратт энд Уитни”.

Театральные чиновники подсуетились: прислали трех своих деятелей. Со стороны усопшего тоже прибыла делегация: я к тому времени выписался, Васенька отпросился со своей омоновской службы.

Мы даже засомневались поначалу, но санитары уверили: это актер. Справку подсунули. Однако Васенька логично бубнил всю дорогу: у нас какую угодно бумагу можно состряпать. И ведь действительно: в кукле, что лежала в сосновом ящике, нельзя было узнать товарища! Выходит, везли мы на Волховское листву опавшую, кости, что угодно – но только не самого. Но главное всех впереди ожидало – возле ямы звездой Давида даже не пахло: стоял православный крест! У театралов дело мгновенно подскочило до ругани: при нас, не стесняясь, костерили неведомого Иннокентия Лазаревича. Оказалось, не в первый раз у этого деятеля были проколы. Здесь прежде спокойный Васенька так рыкнул: построились даже гробокопатели. Новоиспеченный омоновец моментально решил проблему – Зимовского меньше всего волновало, что водрузят над его бренной плотью. И чиновники оказались на удивленье покладисты.

 

Теперь о главном – полк отца разорвали на части. Стрелочник был налицо, и генералы не сомневались. Пенсию после отставки несчастному воину сунули, но полковник вернулся без дела и поначалу вел себя, как Саид: за день набиралось словечек, словно сока из самой скупой березы – чайная ложка! Фотографии в коридоре были нещадно им сорваны. А сам бродил в тренировочном старом костюме и варил себе кофе, от одного глотка которого я полез бы на потолок. Затем утыкался лбом в оконное стекло, хлебал эту дикую смесь – и разглядывал стену напротив. То, что он так подолгу сверлил одну точку, – опасный был признак; я даже из дома перестал выбираться!

А он вдруг начал хватать подряд все, что безнадежно пылилось по шкафам и кладовкам, – книжки, журналы, дайджесты. Целые тучи сдувал с обложек. Даже ночами торчал на кухне: сигареты тлели, словно бикфордов шнур. Глотал “Робинзона Крузо”, “Моби Дика”, “Семнадцать мгновений весны”. Разыскал “Муми-тролля” – и в один присест смолотил! И “Бармалея”, и “Мистера-Твистера”! И “Урфина Джюса” с его ожившими деревянными чурбанами, а затем “Новый мир”, “Октябрь”, “Москву”, сверхдеятельный “Огонек”! Вытащил “Дядю Степу”! И ведь торопился – наверстывал что-то упущенное. Шевелил губами, кружку за кружкой прихлебывал. С ума можно было сойти. Засыпал часиков в девять утра, воткнув нос в очередную страницу. Я однажды увидел в его крепких лапах книжонку наших поэтов – так он и ее читал! Братец мой настолько был поражен, что тут же освободил несчастного Гессе.

 

Я отцу Федору позвонил. Все рассказал, как на духу. Тогда уже стало ясно: поживу еще на свете – и повел себя соответствующе: даже острил. А священник откликнулся:

– Надеюсь, Денис, ты не в обиде на этих. Из тебя грехи выколачивали.

Он вспомнил:

– Ну как, постоим в резерве?

А что еще остается делать? Заниматься, конечно, надо – если не чисткой киверов, то хотя бы “Лукуллами”, бойцовским клубом, вязанием макраме. Все мы себя чем-нибудь да развлекаем: главное – не думать о ядрах! И вот, пока топчешься на овсяной меже, такого насмотришься, чего никому, даже старому пьянице Гофману, не придумать. Я ведь и представить себе не мог, что хирурги могут у нас задаром отлавливать пациентов, которые уже на облаках устроились, – и сдергивать их с небес. Или женщины так же чудить, как Дина! Или вот посреди кошмара какие-то шпунтики внезапно возьмут и выволокут из гаража самолет, который носится взад и вперед и кувыркается над всеми нашими городами. И то, что мой вояка отец серьезно уткнется когда-нибудь в “Винни-Пуха” – никому ведь нарочно не выдумать. Никому. Даже Кролику!

Версия для печати