Опубликовано в журнале:
«Октябрь» 2008, №8

Правопорядки

Человек, наделенный хоть какой-то властью, у нас и прав имеет куда больше, становится выше гражданина. Но власть имущей, при случае, может оказаться даже уборщица в привокзальном туалете. Если у тебя вообще что-то есть, а у другого этого нет – имеешь больше прав, больше власти. Это стало в России в порядке вещей. Это и есть наш порядок, он же источник всяческого нашенского бесправия – но все это, однако, не кажется нам чем-то неприемлемым. Скорее уж вездесущим, как то, с чем смирились, к чему научились приспосабливаться – и, стало быть, принимаем, укореняем. Чаадаев когда-то точно и просто назвал подобное общественное устройство “монгольской ордой”. Страж порядка в таком обществе – сборщик дани. Платят добровольно, приобретая свободу. Заплатил – и свободен. Покупаешь право что-то нарушить – получаешь во временное пользование эту самую власть, ставя себя выше законов, жить вне закона. Орда так устроена, в ней по закону получить можно лишь наказание. Поэтому и хуже тем, кто уповает на закон или к кому все же применяется власть. Это и есть уже наказание само по себе. Все примеры милицейского произвола – не что иное, как различные способы применения власти. Простейший пример. Останавливают, просят предъявить удостоверение личности… И ты уже во власти людей, наделенных правом останавливать, подозревать, обыскивать. И тебе ли не знать, что, хоть обратиться могут “гражданин”, дальнейшее непредсказуемо. Мы живем, как знаем. Законов и свобод достигли вроде бы европейских, за что приняты наравне в какие-то советы, но человека с резиновой дубинкой знаем, боимся так, будто их и нет – ни законов, ни свобод. Подчиняет, конечно, страх, он же бесценный жизненный опыт. Но и достаточно подчиниться – вот тогда произвол одного человека становится уже-то порядком вещей.

Однако только ли страх подчиняет? Человек с дубинкой сам вряд ли чего-то боится, разве что своего начальcтва. Но знает, понимает то же самое. Понятия – они одни на всех, как воздух, которым то ли дышим, то ли задыхаемся. Наша свобода – это наш воздух. Она рабская по своему духу, составу химическому: то, что родилось в воображении сдавленных страхом человеческих масс. Эти массы воображали, что отменят в своем обществе все привилегии, уравняют и утрамбуют всех и каждого окончательно – а мечта о социальной справедливости в духе чуть ли не коммунистической аскезы вылилась в дичайшее расслоение общества, новое и не менее революционное распределение граждан по доходам и чинам. В сущности, наше общество признало своей единственной ценностью деньги. За деньги умирают, за деньги убивают. Деньги – цель, которой все подчинилось. Жить – значит получать и тратить. Ведь даже копить деньги бессмысленно, если их не тратить, но для чего же еще, если не для своего же удовольствия… Купля и продажа самих прав на что-то в этой атмосфере вносила действительно ощущение хоть какого-то порядка, необходимых свободных правил. Покупая, можно не убивать. Продаваясь – не умирать. Политические свободы к этому состоянию ничего не прибавляли. Из чего нельзя извлечь выгоду, то стало бессмысленным. Cвобода почти тотально воспринимается не как необходимость личной, гражданской ответственности, не как возможность действовать на благо своей родины, связываясь своей личностью с обществом через любовь, благодарность, долг – а как возможность для развлечений, эгоистическое стремление пренебрегать всем, из чего не извлекаешь собственной выгоды. Этому восстанию рабов, превращению их в собственников, не хватало только своего рода психологической и социальной сатисфакции, чтобы те, кто чувствовал себя рабами, могли бы теперь сами хоть кому-то дать почувствовать себя рабом.

Превращать людей в свое имущество – удовольствие варварских времен. Распоряжаться бесправной рабсилой – вполне доступное сегодня, то есть безнаказанное. Продается и покупается не человек, а его труд. Чьим же трудом можно распоряжаться и лишить при этом всяких человеческих прав? Наше общество превратило в живой товар бывших сограждан, давая работу – а с ней возможность разве что существовать – всем тем, кто когда-то населял общую страну. Теперь у нас нет ничего с ними общего. Пропадают они – не мы. Вот кому ничего не остается, как подчиниться и продать свою свободу. То, что было торговлей людьми, так и осталось торговлей, но живой товар сам готов продать свою свободу. Полмира пользуется рынком этого труда, его нищетой и голодом, только ведь потому и не свободного, затхлого, смердящего повиновением, страхом. Наш воздух так засмердел, как будто вернулось даже не какое-то мифическое крепостное право, но сам дух, само право – ни во что не ставить не то что свободу, достоинство человеческое, а и человеческую жизнь… Разве мы не усвоили на своем историческом опыте, что бесправие покушается прежде всего на жизнь человека и его плотью, кровью оно кормится, выплюнув содержимое, то есть достоинство, личность.

Вдруг появилось понятие: гастарбайтер. В нашу новую реальность, заскакивая и назойливо жужжа, влипали всё английские то умные, то глупые словечки – и вдруг жесткий, если ни жестокий, немецкий корень. Сами же откуда-то перетащили. Оно и одно такое, с немецким корнем, это понятие. На языке официальном, государственном предпочитают выражаться так: нелегальные мигранты. Конечно, не признает же само государство, что его экономикой, то бишь вполне респектабельными хозяйчиками от мала до велика, в масштабах чуть ли не переселения народов, используется именно что нелегально завозная рабсила. Но с немецким корнем наружу и вылезает что-то, о чем уже лучше молчать, не помнить… Вылезает та, господствующая, раса, это ведь ее понятие. Такое же, как это – “работа делает свободным”.

На просторах бывшей нашей родины господствующей стала тоже какая-то новая раса людей. Сказать “россиян” – в корне неверно; а вот “российских граждан” – зри в корень. Чтобы обеспечить свое превосходство, только и нужно – иметь рабсилу, лишенную “гражданских прав”. Человек в отсутствие прав человека – это скотинка. Плати ему как скотинке, обращайся как со скотинкой – а он будет как скотинка покоряться и молчать. Такие нравы процветали в ужасных, мрачных колониях, ведь чтобы кого-то на таких условиях себе подчинить, надо что-то покорить, завоевать. Но колониальное хозяйство можно устроить прямо на дому, не имея, собственно, самих завоеванных колоний, покоренных туземных народцев, если лишение гражданских прав сделать как бы пропуском через свою границу. И вот оно – готовое колониальное, если уж не государство, то хозяйство: готовое дать работу, но при условии, что отнимет свободу. Это такой “пограничный режим” действует с нашими бывшими республиками, в которых обитают наши бывшие сограждане. И это не условность какая-то, что они “наши”, это единственное, возможно, условие для тех, кого впускают, кому дают работу: рабсила должна говорить на одном языке со своим хозяином, должна понимать, что от нее хотят, то есть понимать, чтобы подчиняться, исполнять. Законов, превращающих людей если не в имущество, то в рабочую скотинку, можно не открывать. Отсутствие законов, то есть гражданских прав и социальных гарантий, – оно как само естество, как воздух для рабства. Может быть, кому-то кажется, что милицейские облавы в городах, на стройках и рынках – это борьба с нелегальной миграцией. Но у нас борются не с проникновением рабсилы, не с теми, кто ее использует, – а ужесточают режим ее существования в стране как внутренний. В общем, требуют платы, сдирают с бесправных еще одну шкуру, показательно высылая, да и то из столицы, жалкие группки тех, что почему-то не отрекаются от своего национального гражданства.

Вот что самое загадочное: ни один, ну ведь ни один нелегальный мигрант, нарушая границу нашего государства, не съедает хотя бы как улику родной свой паспорт. Более того, паспорт этот оказывается и важен, и дорог не ему одному. По этому паспорту его опознают и хватают органы нашего правопорядка. Этот паспорт становится своего рода залогом для наших работодателей – и чего же, если не его покорности. Миграция – это переселение. Но мы-то знаем, что к нам не проникают, чтобы у нас остаться, переселиться. В реальности из азиатских республик эшелонами к нам прибывает рабсила, содержать которую в скотском состоянии можно, взяв как бы в заложники, совершенно безнаказанно. Штрафы, их-то наложат, деньгу со всех сдерут, как будто это государству нужно оплачивать моральный ущерб, понесенный ни за что, за его же организованное таким способом принудительное содержание в бесправии не осужденных, но мало чем отличающихся по своему положению и содержанию от осужденных, рабочих в бараках. И за то, что лишили достоинства, – за это накажут самого такого рабочего, даже наказание делая по духу рабским.

Статус человека без паспорта оставляет на свободе бродяг. Но статус, скажем как уж есть, инородца, привлеченного в Россию на работу, – обрекает на режимное содержание под тотальным надзором с ограничением свободного передвижения, проверками, штрафами, арестом в изоляторах. Регистрация, даже если получена, дает легальное право находиться в пределах какой-то административной зоны, но и только. В каких условиях работают, живут – это не является заботой ни для государства с его законами, ни для общества, живущего своими новыми дикими понятиями. В глазах обывателей, законных граждан, это какие-то “нерусские”, которых можно не считать людьми в сравнении с собой. Но так, видно, заведено у господ – их ощущение своего превосходства обостряется комплексом собственной неполноценности. И оказывается, бесправные колониальные рабочие чем-то притесняют коренное население. Но дикость в том, что в общей стране люди разных национальностей успели смешаться, порой сроднились. Разделение людей по этому признаку в государстве многонациональном вести может опять же лишь к дикости. И вот уже фашистики молодые, думая, что расправляются, наверное, с нелегальным мигрантом, зарезали, так сказать, по ошибке, на московской улице… якута.

Очистить Россию от якутов или башкир – это звучит дико? Зачистить от киргизов и таджиков – менее дико? Да есть ли тогда пределы государственного лицемерия? К чему же это содружество независимых государств? Все это якобы приготовление к тому, что к нам потянутся и вернутся народы, в единстве с которыми пройден был огромный общий исторический путь. Но когда уже потянулись, тянутся – встречать, как не было этого в российской истории, потому что тогда не было бы, не возникло бы и самой России, общей для всех ее народов.

Разрушая эту общность, мы лишаем себя родины. И свою родину за один век разрушали, теряли уже дважды... Все, кто ее населял, но и строил, защищал – это был народ, единство людей. Народы рождаются в те моменты исторические, когда миллионы соединяются в единое целое, и не под страхом уничтожения за отказ от защиты чьих-то интересов – а чтобы отстоять себя как целое, то есть, по сути, свое единство защищая. Российская империя, а потом советская были созданы все же стремлением всех народов, населявших это пространство, к спасению в своем единстве, иначе не объяснить, почему защищали себя как целое, то есть воевали, шли вместе на смерть... Ну зачем было казаху-то или киргизу защищать Москву в сорок первом? Кормить и согревать русских беженцев? Кто же и кого спасал? Азиаты, кавказцы, буряты с якутами, русские... Что защищали, если не общность свою? Поэтому распалась не политическая система – это распался народ... Терпела поражения идеология – а удар пришелся по народу, распался великий народ, из сотен и сотен национальностей состоявший. Только он уже был разделен – вот что произошло... Непонятно, зачем это государство нуждалось в разделении людей по национальному признаку – в союзе национальных республик, в расчленении вплоть до автономных национальных образований своего же народа...

Сегодня в составе Российской Федерации лишь русские не имеют своей национальной администрации, то бишь “республики”. Создание чего-то подобного было бы уже началом конца своего же общего государства. Но положение, которое есть теперь, лишает права на родину именно русских, которых осталось за ее пределами около двадцати миллионов. По государственным программам, все же принятым в России, получая гражданство, работу, их переселяется сюда ничтожное количество. Даже “зеленые коридоры” в царство российской демократии, так сказать, ее законности и легальности – воистину, как угольное ушко… И здесь беспредельно то же самое государственное лицемерие: можно и нужно признать русскоязычность какого-то там населения, чтобы не признавать его национальность и прямую, то есть историческую, за него ответственность. Ведь эти русские – и они превращаются в колониальных рабочих, в скотинку, попадая в Россию. А оставаясь за ее пределами, они же – это заложники российской государственной политики, той же самой. При этом, оказывается, население Абхазии и Южной Осетии чуть ли не все состоит из российских граждан, но это уже другая политика.

В конце концов, признавая факт и масштабы “нелегальной миграции”, когда-то нужно будет признать и государству, и обществу, что “нелегальным” сделался-то в России в таких масштабах… сам труд. Рабсилой кормятся стройки, коммунальное хозяйство – это на виду и не спрячешь. Но скрыто от глаз куда больше, конечно же. Приток рабсилы в Россию и ее экономическое оживление совпадают по времени. В то же самое время ничто не оживляется, ведь не собственное население занято трудом, в котором нет для него никакого смысла, то есть выхода из своей же бедности никакого нет. И когда населению сообщают, что уровень его жизни повышается, для большинства это уровень повышения квартплаты, цен. Повысился – значит, что прожить сегодня стало еще тяжелее, чем вчера. Поэтому бедность принимает самые безысходные формы – пьяная, преступная, сиротская, а обратное, что труд имеет смысл хотя бы для того, чтобы выжить и накормить своих детей, доказывают русскому человеку таджик или узбек, но там, куда они отсылают заработанное, другой прожиточный минимум. Вот когда получается, что “коренное население” погрязло в экономическом бездействии, которое ведет к омерзительной нищете, ну а если действует и обогащается – плодится не менее омерзительное, погрязшее в роскоши и безразличное ко всему, кроме удовольствий, богатство.

Круг замыкается: какой же еще, если не порочный! Но бичевать “пороки” в России вышло из моды лет как сто с лишним… Жить можно вполне комфортно в окружении пороков, эти пороки человеческие приносят и прибыль, и удовольствие. Презрение к рабству душило русские умы лет двести лет тому назад. Однако теперь не требуют прав для кого-то, кто бесправен, – теперь требуют, напротив, лишать прав, гнать, выметать с улиц российских городов какой-то там человеческий мусор… Перемены, они все же происходят, и меняется, конечно же, сознание людей. И многое стало у нас в России возможно, чего нельзя себе было когда-то представить. Вот хозяйчик, директор охранный фирмы, строил себе загородный дом, то есть работал на него тот самый человеческий мусор, но что-то вдруг поменялось в его сознании, и он решил, что можно свою рабочую скотинку натурально приковать, посадить на цепь – а дом она все равно построит, но обойдется еще дешевле… Держал на цепи, сам судил и наказывал, если что, то есть избивал, что просходило в престижном оживленном дачном поселке. От скотства до рабства оказался шажок. Что одни люди живут в квартирах, а под ними, в подвалах, прямо в отводах мусоропроводных, тоже могут жить люди – это стало вполне приемлемо. Что же тогда станет приемлемым завтра, как поменяется сознание законных граждан, если уже сегодня чуть ли не каждый дом обслуживается людьми, место для жизни которым отвели в подвалах?

В одном таком московском доме – их еще называют “умными домами”, это где все устроено так комфортно и умно, что за это отдельно взимается с жильцов высокая плата, – в подвале даже более-менее комфортном обитала рабочая семья киргизов: молодая женщина содержала за пять тысяч рублей весь этот дом в чистоте, муж ей помогал, но ничего не получал за то, что ему разрешили жить в подвале вместе с женой. Женщина должна была родить – и рожала в этом подвале, не было у ней родового сертификата, даже паспорта, конечно же, его забрали в залог те, кто давал это место. В подвале родила, а через день ребенок умер, но, наверное, честнее сказать, погиб. Нет, не сама она его извела, не задушила, не имела даже намеренья такого, избавиться от ребенка, которого ждала, – но младенчик чем-то в этом подвале заразился. В общем, они и не должны выживать в подвалах, новорожденные дети. Когда эта трагедия в “умном доме” произошла, жильцы были очень возмущены. Их возмутила как бы грязь, к которой оказались причастны. Они-то огромные деньги платили, чтобы не беспокоиться ни о чем, а тут, оказалось, наняли обслуживать их дом жалкую нелегальную рабочую силу, поселили в их подвале – обманули, запачкали этой историей, обеспокоили. Несчастных тут же выгнали, даже не выдав напоследок жалкий заработок. Трупик своего младенца, чтобы, убравшись восвояси, захоронить на родине, тоже не получили: не положен к выдаче. Не выдали труп ребенка из морга, не оказалось у них даже на это права. И такая бесчеловечность, она возможна, законна, хоть зло настолько очевидно, что его нельзя не понимать. Это бесправие, это зло и охраняется как правопорядок. Вот почему жутко, что все и всем очевидно… Очевидность происходящего сегодня – она как приговор нашему обществу, и его когда-то что-то обязательно приведет в исполнение. И не за слезинку ребенка придет когда-то расплата, а за море человеческих страданий, слез.



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте