Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2008, 7

ХУШ

Недельный роман. Окончание

О к о н ч а н и е. Начало см. “Октябрь” № 6 с.г.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Четверг. 16 февраля

Глава 1

Взялся за ХУШ – не говори, что не дюж

1

Утром меня разбудил звонок, но не рев будильника, а писк телефона. Этот звук тихой сапой пробрался сначала под подушку, а потом медленно, но настойчиво, словно сквозь пелену из пуха и пыли, зарылся в сон, прогрызя корку, а затем и подкорку, чавкая все громче и чаще.

Очень плохое предчувствие охватило меня. Будто кто-то копается в моем грязном белье, как мыши в луковой шелухе. Когда тебя резко выводят из сна, что еще фонтанирует образами и страхами, нагрузка на сердце резко увеличивается.

– Алла… – выдохнул я, а уже потом, взяв трубку, сказал, стараясь звучать как можно бодрее: – Алло! Это ты, Алла? – потому что только моя племянница могла меня потревожить в столь раннее время. – Что случилось, Алла?

В ответ в трубке раздался незнакомый мужской голос с осведомляющей жесткой интонацией:

– Это не Алла!

– Кто это? – недовольно покачал я головой, со всклоченной щетиной на ней.

– Это Федор Сергеевич Бабенко.

– Федор Сергеевич Бабенко? – переспросил я, мысленно прокручивая картотеку всех своих знакомых. – Вы куда звоните?

– Вы только не волнуйтесь, вас беспокоит капитан Федеральной службы безопасности. – И, словно вспомнив, что позвонил слишком рано, фээсбэшник в замешательстве добавил: – По очень важному делу.

2

– А… – протер я глаза и зевнул, словно давно ждал их звонка, словно их звонок не один год сидел в моем подсознании и стал чем-то обыденным и привычным. И я не удивился, когда он после долгого шуршания наконец-то показался наружу и явил себя свету. Я уже давно был готов к такой ситуации. С другой стороны, могло быть и хуже – ведь в моем подсознании также сидели и страхи за Алю.

– Вас это не удивляет? – спросил капитан ФСБ.

– Нет, нисколько. Рано или поздно это должно было произойти, – честно ответил я, зная, что ко многим из моих знакомых и друзей они уже обращались. Многие мои коллеги в институте, где я преподавал культурологию, давно сотрудничали со спецслужбами.

– Мы могли бы с вами встретиться и поговорить с глазу на глаз?

– Зачем? – А правда, зачем мне встречаться с глазу на глаз с серой мышью?..

– Мы знаем, что вы в хороших отношениях со многими людьми, нас очень интересующими. Например, в газете вы активно вступали в дружеские дебаты с нацболами и фашистами. И они к вам хорошо относятся. Впрочем, это не телефонный разговор.

– Ладно, давайте завтра.

– Нет, завтра может быть уже поздно, – отвечал незнакомец.

“Что за спешка? – подумал я, не медля направляясь в сортир, так меня пробрала волна внизу живота. – Все-таки радиотелефон – великое изобретение”.

– Давайте сегодня. Я могу подъехать в любое удобное для вас время и место.

– Сегодня так сегодня, – согласился я. – Давайте тогда в ресторане “Рай”, это в цоколе гостиницы “Эльбрус”. Там очень приличная кухня, впрочем, вы должны знать.

Вначале я хотел было пригласить его домой, угостить финиками с чаем и попросить заодно купить свежих лепешек. Но потом подумал, что это чересчур гостеприимно по отношению к спецслужбам. Что скажут коллеги по цеху, если узнают? А раз все равно надо выходить на улицу, то лучшего места для завтрака не найти.

Да, наглости мне не занимать, но должен же я как-то попользоваться их служебным положением. Раз они сами его так вероломно используют. К тому же лучше по привычке разобраться со всеми неприятными делами с утра, чтобы потом не забивать себе голову.

– Хорошо, – согласился с моим предложением Бабенко. – Тем более ресторан “Рай” буквально в двух шагах от вашего дома – только дорогу перейти. – Он явно кичился своими познаниями в местной кухне.

– Вот и договорились! – обрадовался я, сливая в унитазе воду, а сам подумал: откуда им известен размер моих шагов.

– Тогда через час в “Рае”.

– Отлично, но только учтите, я не успеваю позавтракать. Так что молочные реки и кисельные берега будут на вашей совести.

3

Спустя час я был в ресторане. Я узнал своего собеседника по кожаному пиджаку и маленьким темным очкам восьмеркой. Видимо, для конспирации. А кожа была в моде у братков лет десять назад. И сегодня выглядела ужасно комично, как в дешевых боевиках.

Впрочем, когда я подошел поближе, то увидел, что это очки для тренировки глаз. С дырочками. Много, видимо, приходится вглядываться через замочную скважину или выслеживать в бинокль.

– Здравствуйте, это вы агент 008? – спросил я, подойдя к столику вплотную.

– Да. – Он снял очки и устало улыбнуся светлыми глазами. – Федор Сергеевич Бабенко, – протянул он руку, вставая из-за стола.

Я тоже представился. И уставился на столик, на котором уже красовались две белые чашки, два чайника, масло в фарфоровой масленке, маслины, оливки в вазочках, хлеб кусками в плетеной корзинке, сыр “Дор блю” с голубой плесенью и “Камамбер” с белой плесенью, нарезанные ломтиками на большой тарелке. Основным блюдом была рыба в кляре.

“Рыба в кляре, человек в кожаном футляре”, – подумал я, вспоминая, что сегодня как раз рыбный день. А такую скользкую рыбку голыми руками не возьмешь, все равно вертлявая выкрутится и выскользнет. Значит, надо держать ухо в осетро.

4

Ничем не примечательное лицо. Увидишь и не запомнишь. Хотя вполне открытое и располагающее. После того как он уйдет, останешься в полной убежденности, что разговаривал с человеком которого давно знаешь и которому, как давнему знакомому, безусловно, можно доверять.

– Много приходится читать отчетов и смотреть в оба глаза, – пояснил Федор Сергеевич, увидев мое внимание к очкам, которые он положил на стол. – Глаза, знаете ли, устают.

“Глаза водного цвета, прозрачные, на выкате, можно сказать, рыбьи”, – отметил я про себя.

– К тому же эта чертова близорукость, – добавил он, прерывая минутное неловкое замешательство.

– А пиджак-униформа, – спросил я, – тоже поистерся на работе? – Конечно, невежливо с моей стороны. Но должен же я был как-то защищаться от его пристальных кристально чистых голубых глаз. Перехватывать инициативу, что ли.

– Я просто принципиально не ношу вещей из шкур животных. А куртки на синтепоне мне носить запретили. Вот и приходится использовать кожезаменитель. Все-таки часто сопровождаю высокопоставленные персоны.

Так, начав нашу встречу-допрос, я узнал, что мой визави по первому образованию биолог. Сначала он был энтомологом. Но неожиданно на последних курсах сменил кафедру и стал заниматься этологией – наукой о поведении животных, краеугольным камнем которой является стремление к власти. Потом увлекся этнологией и даже написал кандидатскую диссертацию. Но страсть ловить бабочек осталась в нем, перепроецировавшись на страсть ловить преступников и экзотических шпионов. “Знаете ли, тогда очень модны были шпионские детективы”, – его фраза. Он перебрался в органы, стал чекистом по предложению одного коллеги, прикрепленного, как тогда водилось, к институту.

Вот такой незатейливый карьерный рост честного советского чекиста. Пройдя путь от жучков-паучков, наш агент 008 дорос до большого человека, чтобы через органы вновь вернуться к жучкам. Еще я узнал, что Федор Сергеевич по-прежнему очень симпатизирует зеленым. “Хотя они и продажные твари”, – опять его выражение.

5

– Ну что, давайте завтракать. Чай, кофе? – Он потер руки в предвкушении трапезы.

– Чай.

– Тогда за зеленых, если не возражаете? – пошутил он, разливая зеленый чай по чашкам. – Чокаться будем?

– Нет, – улыбнулся я.

– Угощайтесь, не стесняйтесь. Я ведь, знаете ли, тоже не завтракал, – сказал он с таким аппетитом, что мне показалось, он готов наброситься на еду, как зверь.

– Спасибо.

– Спасибо вам. А то мы что-то все обо мне да обо мне. А вот вы?

– Что? – насторожился я, уже было потеряв бдительность.

– Только скажите мне: вам в последнее время ничего не приходилось слышать этакого неприемлемого и опасного для ответственного гражданина страны? – вновь внимательно изучая меня, разведчик заговорил чересчур витиевато, подбирая слова. – Неприемлемо шокирующего для обывателя, так сказать?

– Приходилось, – сказал я, намазывая масло на кусок свежайшего белого хлеба.

– Да, и что же?

– Я почти каждый день слышу шокирующее и опасное. Так вы включите телевизор и тоже услышите.

– Да я не об этом. Мой… – Тут он сделал паузу, словно обдумывая, каким образом ко мне лучше обратиться, чтобы, с одной стороны, еще больше расположить к себе, а с другой – не быть чересчур фамильярным; мне даже показалось, он сейчас скажет “мой дорогой друг”. Но он сказал по-другому.

– Мой дорогой брат, вы, наверное, уже слышали о трагической гибели вашего коллеги профессора Петрова Степана Ивановича?

– Да, и что? – ответил я. – Вчера мне действительно позвонили и сообщили об этом неприятном происшествии. Но мы с убитым плохо знали друг друга и практически не общались. Здоровались за руку на официальных мероприятиях и собраниях, не более того. Печально конечно, но в этом городе убивают каждый день…

– Мой разговор с вами, на самом деле, очень прост. Нам требуются информаторы, как бы это грубо ни звучало. Если вы вдруг что-то где-то услышите о своих друзьях-ученых… Или в студенческой среде…

– Хорошо, – поспешил я его искренне заверить, мне нечего было скрывать. – К тому же грех не помочь в такой ситуации.

Только потом я понял – это был рассчитанный ход. Как может преподаватель отказать в помощи и сотрудничестве, когда дело касается убийства его коллеги.

6

А тогда, понимая, что его ход сработал, агент 008 расцвел в своем благодушии.

– Да вы угощайтесь оливками, не стесняйтесь! – снова начал шутить он. – Мне этот ланч все равно оплатят, вот я и шикую. Уж очень я люблю зеленые оливки, в них больше соли земли, а вы?

– Я…

И вдруг, пристально взглянув мне в глаза и не дав ответить, он стремительной скороговоркой спросил:

– Террористическая группа “XVIII” с лозунгом “Джихад до Судного дня!” – это вам ни о чем не говорит?

И тут я понял, что ради этого единственного, пригвождающего натренированного взгляда, брошенного после неожиданного вопроса, он и хотел со мной встретиться.

– Нет, – не моргнув глазом, ответил я. – А почему вы спрашиваете?

Главное – отвечать быстро, уверенно, не задумываясь. Отбросив все эти “знаете ли…” А то можно заронить зерно сомнения и однажды, подметая пол, нарваться на засланного жучка-скарабея.

– Нам попала в руки тайная тетрадь эмиссара с Ближнего Востока. И в ней отдельной строкой указана некая тайная группа. – Он взял карандаш и нарисовал на салфетке “XVIII”.

– И вас это сильно беспокоит?

– Не то чтобы уж слишком, – развел он руками, – но наш отдел курирует все молодежные экстремистские группы. А об этой группе мы узнаем впервые. Вот я и подумал: может быть, вы в институтской среде слышали что-нибудь о “восемнадцатилетних”?

– А с чего вы взяли, что это молодежная группа, и при чем здесь я? – Разговор приобрел оттенок серьезного поединка.

– В институте, где вы работаете, в одной из кабинок туалета нашли граффити “XVIII”.

– Ну знаете ли. – Теперь пришла моя очередь улыбаться. – В туалете да еще в институте…

– К тому же, возможно, профессор Петров тоже стал жертвой одного из членов этой группы.

– Какого члена? – не понял я сразу. – Подождите, с чего вы это взяли?

– Рядом с его трупом была обнаружена распечатанная на принтере записка “Джихад до Судного дня!” и подпись – “XYIII”.

Я промолчал, подумав: так вот почему так много следователей крутилось вчера у нас в институте!

– Думаю, я могу на вас рассчитывать и вы не разгласите ту конфидициальную информацию, которой я с вами сейчас делюсь. – Агент продолжал, не отрываясь, пристально смотреть мне в глаза

– Да, – кивнул я.

– Возможно, эта группа и профессор Петров причастны к одному нераскрытому теракту. Ну вы помните, взрыв в автобусе со студентами несколько месяцев назад.

Возникла пауза, во время которой я даже не шелохнулся. Для меня все это было несколько шокирующим. Если честно, я ожидал обычной вербовки и предложения к сотрудничеству. У меня есть друзья среди всех национальных и политически групп. Но тут…

7

– И вы до сих пор их не поймали? – поинтересовался я. – У вас же столько зацепок и приемов!

– Да, следов они оставили немало. Но наши поиски, к сожалению, пока ни к чему не привели. Пока все нити обрываются. Вы же знаете эту прогрессивную молодежь, – будто начал жаловаться на тяжелую долю ФСБ, – используют всевозможные технические новинки. Отправляют из интернет-кафе письма. Послал – и был таков. Наверняка, и к вам на экзамены ходят с какими-нибудь штучками вроде наушников и приемников. Да еще их техника идет на шаг впереди спецслужб. Впрочем, это ненадолго… – Взяв паузу, поспешил развеять мои сомнения в некомпетентности спецслужб Федор Сергеевич. – Они себя уже выдали, – неожиданно заметил он. – И, думаю, вы нам в этом можете помочь?

– Я?! – опять изумился я.

– Такая надпись ранее помимо туалета, была замечена на стенах одного гаражного кооператива и на асфальте недалеко от гостиницы. А еще мы нашли вот такие стихи. – Он протянул бумагу: мол, это вам ни о чем не говорит? – С вами, кстати, никто из студентов не делился своими литературными способностями?

Джихад до Судного дня!

Пусть знает целая страна.

Целая страна! Большие города!

Джихад до Судного дня!

Я прочитал стихи и не увидел в них ни утонченности, ни изыска собственного стиля. Обычный речитатив, молодежная сленговая риторика площадей с претензией на вызов. Такое мог бы написать сегодня любой доморощенный чтец рэпа.

8

– И главное: вдруг это всего лишь надпись на асфальте, всего лишь литературные эксперименты каких-нибудь недорослей? А преступник использовал эту надпись, чтобы сбить следствие с толку.

– Всего скорее так и есть, – согласился я. – Как преподавателю литературы мне трудно это прокомментировать. Средние эпатажные стихи, вполне свойственные для столь юного возраста.

– Хотя я печенкой чувствую, – не сдавался ФСБ, – неспроста все это.

“Странно, – подумал я, – древние римляне гадали по печени быков о воле богов. А сыщики и следователи гадают по своей печени. Одно из двух – либо интуиция даже в криминалистике великая вещь, либо сыщики быки”.

– Но как преподаватель вы, может быть, сталкивались с подобными текстами в студенческой среде? – Он говорил, и на него было жалко смотреть. – Или, может быть, видели в телескоп, кто ошивается у гостиницы, кто делает подобные надписи? Может, вы замечали кого-нибудь из ваших студентов поблизости?

Тут я покраснел – меня застукали за моим любимым занятием смотреть в подзорную трубу на людей и на футбольное поле аэродрома.

– Так вы наблюдали, как я наблюдаю? – Как-то все это выглядело неприлично! Виновато ли плохое зрение или страсть к неизведанным землям и путешествиям, ведь каждая квартира-семья-человек – это неизведанная страна.

– Поймите, это моя работа. Если в прочих сферах работают другие, то с подростковыми экстремистскими группировками работаю я. – Тут он сделал паузу и достал сигарету. – Помимо этого я, как специалист по детям, курирую с нашей, питерской, стороны безопасность подготовительных мероприятий конгресса “Дети мира против террора”, проходящего в рамках саммита сорока самых развитых стран. А окно вашей спальни как раз напротив отеля, где живут делегаты. Как видите, я с вами очень откровенен. Надеюсь, что и вы тоже будете со мной взаимно откровенны.

– Хорошо, – согласился я второй раз, понимая, что тоже нахожусь под подозрением.

– Тогда скажите: а вы можете поручиться за благонадежность вашей племянницы Али?

– Так это вы за ней все время следите?

– Все время!.. Да я только, собственно, пару раз, – как будто засмущался агент 008.

– Простите, вы намекнули мне, что я поступаю аморально, заглядывая в окна других людей. А теперь вы мне скажите, неужели вы считаете себя вправе следить за личной жизнью молодой женщины?

– Кто-то должен все держать под контролем, – добродушно улыбнулся Федор Сергеевич. – Но поверьте, я ни в коем случае не превышаю своих функций и слежу не по собственной инициативе и прихоти. Меня попросил за ней следить ее муж, Мунир Муазович. Вы только не подумайте, не из-за подозрений, а для ее же блага, в целях ее личной безопасности… Приходится и нам подрабатывать внеурочно. Я ведь по совместительству еще работаю и на Мунира Муазовича. Обеспечиваю безопасность постояльцев гостиницы.

– Так вот откуда вы знаете про этот ресторан?

– В наш век вообще-то, если хочешь жить, умей вертеться. А Мунир-ага мне доверяет, раз уж мне доверили обеспечивать безопасность гостей саммита... Счет, пожалуйста, – закончил свою мысль, эффектно щелкнув пальцами, агент 008.

9

Мы еще о чем-то мило беседовали, пока официант не принес агенту 008 счет на 80 у.е. и пока тот, отсчитав наслюнявленными пальцами купюры, не попросил кассовый и товарный чеки, что-то записывая в блокноте. Я же взял салфетку и начал на ней тоже производить свои расчеты.

Если честно, после того, как он сказал, что следит за моей племянницей, на душе стало как-то гадко. И, чтобы избежать дальнейших разговоров, я сосредоточил свой взгляд на другом.

– Что вы делаете? – спросил он.

– Так просто, – потер я виски, прикрывая одновременно уши, пытаясь не поднимать лица.

– Восемнадцатилетние, – придвинулся я ближе к салфетке. – Уверяю вас, восемнадцатилетние – это первый-второй курс. А первокурсники-второкурсники стараются поскорее перейти на другой курс. Ведь институт, как и тюрьма, и армия, и больница, – маленькая модель страны. А салагами в ней быть не почетно. Так что, по-моему, восемнадцатилетние никогда не станут себя так называть.

– А что же это, по-вашему?

– ХУШ. Может, это, – пристально глядя на салфетку, заметил я, – от тюркского “добро”, “счастливо оставаться” или “всего доброго”. По другому говоря прощайте, или “простите”. А у эмиссара в блокноте записано римскими цифрами “XVIII”, потому что ему просто незнакомы ни само слово, ни кириллица.

– Вы думаете, они смертники?

– Если они смертники, подрывная группа террористов, – пожал я плечами, – то они тем более не стали бы обозначать себя римскими цифрами. Но вы не беспокойтесь… Дело в том, что они обязательно себя выдадут дерзкими, мальчишескими выходками – не смогут удержаться. И вы их обнаружите без моей помощи.

– Если бы все было так просто! Современные системы очень мобильны, – тяжело вздыхая, встал из-за стола Федор Сергеевич. – Впрочем, мне уже пора идти на службу.

Раскланявшись, ФСБ вышел, я же в раздумьях, кто все-таки заплатил за завтрак: он или моя семья в лице Мунир-аги, поспешил за ним. Правильно в народе говорят, государство не обманешь.

 

Глава 2

Дидактический город

1

Это дидактический город. Он учит и ставит на место. Он обучает детей алфавиту по формам гепатита – А, Б, С. Уроки труда у него проходят за разгрузкой вагонов и мытьем машин. Уроки математики – за попрошайничеством и воровством. На уроках химии они изготавливают одурманивающие суррогаты и бомбочки. Биологию изучают через оказание сексуальных услуг. А еще ставят физиологические опыты выживания на себе и собаках. Физику познают через опыт разрушения всего и вся на своем пути. Макетами раскачивающего мира здесь выступают качели-орбиты и качели-маятники в детских городках. На уроках рисования они исписывают стены и потолки в подъездах и лифтах.

Самый же легкий и обожаемый урок – ОБЖ (основы безопасности жизнедеятельности), обожаемый потому, что проводится на заброшенных стройках, в готовых в любую минуту обрушиться зданиях, в подвалах и на скользких крышах. Открытый показательный урок – под открытым небом. Хорошее наглядное пособие и материально-техническая база.

Если захотите, вы можете присутствовать в качестве эксперта РОНО на этом уроке. Хотя вы, собственно, и присутствуете на этом открытом уроке каждый Божий день. Потому что каждый день вы встречаетесь с открытой формой туберкулеза у этих детей. И даже сталкиваетесь с ней в закупоренном, удушливом метро.

Говорят, что они вандалы, что от них одни беды, что они неуправляемы, невоспитуемы. Но разве вы в своем детстве не познавали мир, ломая подаренные игрушки? А у этих детей нет других игрушек, кроме собственной жизни и мира, что окружает их!

2

Хотите узнать дух этого города? Хорошо, я проведу вам экскурсию, я ведь сталкер-экскурсовод. Я знаю каждый уголок этого города, каждый двор, крышу и подвал.

Это дидактический город-гувернер в сером казенном платье и с желтой физиономией. На его лице педагогически отсутствует краска, отчего на фоне выморочных глаз складывается впечатление, что лицо облезло от плохого климата, как штукатурка.

И вот этот гувернер уже заносит указку петропавловского шпиля, чтобы обжечь тебя холодком по пальцам. Звездануть со свистом, как пронизывающий ветер.

Хотя любой педагог знает: первое правило воспитания – не бить. А если уж бить, то бить жестоко и наотмашь, чтобы не было никаких шансов. Бить, как крыс за крысятничество. Самое жестокое наказание допустимо только за одно прегрешение – за ложь. За ложь своим. Только за ложь и следует наказывать, чтобы не врал близким. Не врал тем, с кем делишь кров и пищу.

Пусть знает, что за все простят, кроме лжи своим. Если же наказывать за другое, то все равно сокроет, а потом на улице сделает. Улица, она такая. Она жестче дома. Она только и учит, как врать и выкручиваться. Она делает из беспризорников химеру двуличную.

И дальше они уже потеряны для общества. Редко кто из них доживает до сознательного возраста, не говоря уже о стержне, который может помочь ответственно принимать решения. Потому что семья – это и есть тот самый защитный стержень ребенка. Без семьи дети сбиваются в химерные дикие стаи, к которым никого не подпускают и близко. Они никому не доверяют. Но все равно их выкашивает, как траву. Они бродяжничают, попрошайничают, оказывают сексуальные услуги.

А главное – они социально не встраиваемы. Познав раз свободу, они не могут от нее отказаться. Они очень чувствительны к несправедливости и равнодушию. Даже когда их разбирают по домам и приютам, они сбегают на свободу, почувствовав малейшую несправедливость. Мол, вымой посуду за двумя сотнями людей и пол в коридоре в триста метров длиной, и тогда тебе все простится, и ты сможешь посмотреть мультфильм. Разве так относятся к своим детям в семье, разве, чтобы сходить в кино или съесть мороженое, им приходится так ишачить?

3

Я стоял на углу дома и издали смотрел на занесенную металлическую указку шпиля. Чем она для меня станет в следующую секунду? Вряд ли защитным стержнем. Мимо меня проходили люди, не обращая никакого внимания, будто я поставлен лицом в пятый угол непробиваемой стены равнодушия.

Холодный ветер высекает из глаз слезу. И вот уже весь мир кажется выпукло-несправедливым. “Слеза ребенка – думаю я, – это та призма, тот алмаз, через который его страдания проецируются на всю историю его жизни и на судный день”.

Слеза ребенка – как священный сосуд со своей биоструктурой и биополем, со своими биоколебаниями и резонансной энергетикой, с ритмами, соответствующим организму, как и любая часть тела, как живой ноготь или волос. Но влага – лучший хранитель информации. Влага – как матрица всего сущего. И рано или поздно все слезы детей сольются в страшный поток. И в Ноев потоп.

Начав ходить в мечеть, я узнал от живущего там Вали, что наше сердце – маленькое зеркало и оно отражает весь мир. А мир – это и есть Всевышний, потому что каждую секунду он присутствует в каждой точке пространства.

– Как может маленькое зеркало сердца отражать весь мир? – спросил я тогда.

– Наше сердце, – пояснил Вали, – как глаз, который видит только одну точку в микросекунду; в другие микросекунды за счет быстрого перемещения зрачка он успевает зафиксировать еще несколько кадров. Остальное же восстанавливает по памяти, дорисовывает, как компьютерная программа, для которой задали несколько параметров.

Так же и сердце дорисовывает будущее из прошлого, потому что Всевышний вне времени и пространства. Он одновременно и в прошлом, и в будущем. А что такое мир обычного человека? Прежде всего, это его близкие. Его семья и друзья. Его соседи и знакомые. Его сослуживцы и однокурсники. И просто прохожие.

Мы все очень сильно друг с другом связаны, вы даже не подозреваете, как мы крепко связаны. И как жизнь каждого зависит от жизни соседа или простого знакомого.

4

“Джихад до Судного дня! – твержу я вновь и вновь. – Джихад до Судного дня! Мы больше не дадим себя в обиду. Мы будем драться и накажем лицемерный мир взрослых. И умрем шахидами. Сказано ведь: “Будьте, как дети, и войдете в царство Мое”.

Нам неведом страх смерти. Смерть в нашем молодом возрасте вообще не воспринимается как некий конечный феномен. Юный возраст – единственное время, позволяющее, не задумываясь, жертвовать своей жизнью ради великой идеи.

Да, мы не боимся смерти, потому что мы дети. А раз мы не боимся смерти, значит, мы искренне верующие. Наша религия наивна и прямодушна. Это самая молодая религия. Можно сказать, детская по возрасту среди всех мировых монотеистических.

Лицемерный мир дал нам неплохой урок, отвернувшись от нас, как отворачиваются от глупостей. Хотя известно уже, ни в коем случае нельзя отворачиваться от ребенка, пусть он даже говорит глупость или творит шалость. Но еще хуже – ставить в угол и отнимать любимые игрушки. Потому что если в тот момент, когда ему плохо, от него отворачиваться, с ним не разговаривать, то у него пропадет вера в семью, справедливость и старших, как олицетворение мира людей и справедливости.

А потом начинается фрустрация, а из фрустрации вырастают страхи и комплексы в виде чудищ. И я отчетливо вижу грядущие призраки. Я знаю все, что с ними будет. Все, что их ждет, – потому что сам это прошел. Они будут кружиться по городу и сгинут бесцельно и бесследно, распылятся, распадутся.

Тем, кто побывал на улице, уже трудно отказаться от пьянящей вседозволенности и неорганизованности. Трудно заставить себя учиться или жить в домах-интернатах. Они начинают гулять. Прожигать свою жизнь.

А поскольку жизнь жестока и требует платы по счетам, за эту необузданность и расхлябанность рано или поздно приходится платить таким жестким режимом, как камера в тюрьме или отдельный карцер полметра на два и еще на полтора метра под землю.

Все это я пытался объяснить ребятам, призывая их к дисциплине и конспирации, призывая их к покорности всевышнему. Их ненависть к прогнившему, лицемерному миру взрослых и жажду разрушительной свободы нельзя просто так проиграть на задворках истории. Ее нужно организовать и направить в нужное русло или канал. Еще один канал этому городу не повредит.

Пусть это молодая, здоровая энергия, что скопилась внутри этих ребят, закипит и прорвет плотину, сметая все на своем пути. Пусть наводнение, вода, пришедшая под напором, сотрет с лица Земли весь этот гнилой мир.

5

Первый раз я обратился к этой силе, когда мне случилось наказать старого педика. Однажды я разглядывал журналы у лотка на Московском вокзале и ко мне сзади подкрался незнакомый мужчина.

– Мальчик, хочешь подзаработать?

Холеное лицо и руки. Сладострастная самолюбивая улыбка. Толстые губы.

– Как?

– Давай займемся с тобой любовью.

– Да пошел ты! – ответил я и ушел в зал ожидания смотреть телевизор.

Но он нашел меня там и сел рядом. Я отодвинулся немного.

– Да ладно, – сказал он, – я пошутил. Предлагаю тебе стать моделью. Будешь фотографироваться для модных журналов, рекламировать нижнее белье. Да что ты там сидишь? Давай садись ближе, поболтаем.

Я молча встал и вышел из зала ожидания. Меня всего просто трясло от возмущения и страха. На вокзал я решил пока не ходить. Позже от ребят я узнал, что этот старичок – сутенер. Заманивает к себе ребят посмотреть телевизор, переночевать в квартире, поесть тортик. А потом насилует и заставляет работать проститутами.

6

Судьба еще раз столкнула меня с ним. Это было в туалете кинотеатра. Во время показа бесплатного фильма для беспризорных. Последнее время, в том числе через центр бездомных “Эрмитаж”, рисунки и картины бомжей выставляли на специальных выставках, а самих сто восьмых стали привлекать к участию в театральных постановках. Тенденция, однако, а тут еще и бесплатные киносеансы.

Накануне я встретился с Куртом, и он мне рассказал об этом. Мы решили сходить все вместе. И вот в туалете кинотеатра этот козел силой попытался принудить меня к порочной связи. Он подкрался, пока я отливал, сзади. То ли я не закрыл защелку в кабинке, то ли она висела на соплях и дверь была прикрыта неплотно. Этот старик попытался силой согнуть меня пополам. Я хотел вырваться, но ботинки скользили на обоссанному полу. Я, не удержав равновесие, упал и ударился локтями об унитаз. Я был почти сломан, и мне очень хотелось заплакать от возмущения. Но, с другой стороны, я понимал, главное сейчас – не сдаться и не заплакать. Завалившись на спину, я начал пинаться ногами и орать благим матом.

– Что с тобой? – спросил Курт, когда я вылетел из туалета без пальто. Пальто этот козел сорвал с меня, когда я, отпихнув его, все-таки побежал, высвобождая руки из рукавов.

– Там сейчас на меня напал старый педик, помнишь, я тебе рассказывал? Он набросился на меня со спины.

– Что, изнасиловал? – заулыбался Курт.

– Да пошел ты!

– Ладно, не дрейфь. Давай проучим эту суку, – предложил Курт. – Я давно сам хотел его вздрючить. Иди и скажи этому педику, что ты согласен за деньги. Но только не здесь. Помнишь, за углом есть заброшенный дом с тремя подъездами?

– Ага, – кивнул я, еще не зная, соглашаться ли на план Курта. Было противно даже смотреть на этого козла.

– Давай, иди, замани его в этот дом… Да не дрейфь ты!

7

Было уже поздно, и я позвал педика. Сказал, что согласен за триста рублей. Но не здесь.

– А где, мой мальчик?

– Есть здесь одно укромное местечко!

Когда мы зашли в глухой подъезд, у меня все внутри съежилось: а вдруг ребята еще не пришли или перепутали подъезд? Или я перепутал. Эти секунды тянулись невообразимо долго. Сердце мое бешено стучало, пока я стоял напротив улыбающегося старика. Когда мы входили, педик поддерживал меня под руку, а потом развернул лицом к себе и расстегнул ширинку – мол, давай начинай.

И тут за спиной старого пидора я увидел скользнувшую тень. Она показалась из-за приоткрытой двери, а потом я увидел и лицо Курта. Неожиданно его рука поднялась и кирпичом ударила старика по голове. Как по взмаху волшебной палочки, из подвала и с верхних пролетов налетели пацаны и начали пинать упавшего в живот и в лицо.

Меня тоже охватил жуткий восторг, я тоже пинал и пинал этого урода, утоляя голод обиды. Я не хотел дотрагиваться до него руками и никак не мог остановиться. Восторг от чувства собственной силы захлестнул меня с головой. А когда Курт сказал: “Давай снимай с него штаны, поможем ему справить его потребности”, – я вместе с другими пацанами стащил с него брюки, благо ремень и ширинка были уже расстегнуты, а заодно и лакированные ботинки. В следующую секунду из трусов вывалился сморчок на катамаране. Курт нагнулся и резким движением бритвы-опаски надрезал мошонку. Кровь брызнула на стены. Сквозь разбитое лицо, точнее, не лицо, а одно сплошное месиво кровавых мясных губ, вырвался стон боли.

8

Мы оставили умирать этого козла прямо в заброшенном доме. Спустили только за ноги в подвал. Ни подняться, ни позвать на помощь он не мог. В каком-то экстазе мы пошли дальше по улице, что-то выкрикивая и замахиваясь на все, что попадалось на пути. Одни швыряли камни, другие слова, вспоминая недавнее действо и хвастаясь друг перед другом мрачными подвигами.

– А я его в печень! – кричал Вася.

– А я!!! А я!!!

Я тоже был в эйфории. Вскоре мы вышли в парк, где уже ничто не могло помешать выражению нашего восторга и где мы встретили одного бомжа. Он сидел за бетонной колонной коллектора, спустив штаны. Сначала мы думали, что он опорожняется, но потом заметили, что, глядя на совокупляющихся собак, он натирал своей затвердевшей наждачной пятерней шкурку члена. Его ладонь бешено ходила вверх и вниз, пытаясь высечь искру. Вот они – рука, член и страсть – вечный двигатель и безграничный резервуар человеческой энергии. Что еще нужно для счастья?

– Ату его! – крикнул Курт. – Истребим эту мерзость!

Все с ревом кинулись на бомжа, а тот, завидев приближающуюся озверевшую толпу, путаясь в штанах, пытался убежать с места преступления. Но против молодых и стремительных пацанов у него не было никаких шансов.

Беззащитного пьяного бомжа со спущенными штанами догнали в дубовом молодняке. Кто-то в прыжке бросился ему на спину и повалил на землю. Кто-то сразу обрушил сто восьмому на голову дубины своих тумаков.

– Режь ему мошонку сразу! – крикнул Вася Курту. – Полюбуемся, как он мучается...

И тут на меня нашло отрезвление.

– Вы что делаете? – заорал я. – Вы что, хотите убить ни в чем не виноватого безобидного человека?

Но было уже поздно.

– Какой он человек! – оттолкнул меня Курт. – Посмотри внимательней. От них воняет. Лучше умереть, чем быть такими.

– Он мешает нам работать, – убеждали меня другие, пиная окровавленного бомжа. – Мы санитары леса. Мы очистим землю от этой заразы.

9

Они вели себя, как фашисты. Мне было ужасно стыдно, стыдно за радость и восторг, который я испытал, набрасываясь на бомжа. И еще меня охватил ужас от того, что я испытывал эту радость. Два сменивших друг друга в течение каких-то секунд чувства. “Неужели во мне живут два человека, – впервые закралось у меня тогда подозрение, – один человек инстинкта со звериным лицом, а другой, стремящийся к справедливости и правде?” И вот теперь этому второму стало стыдно глядеть на забитого и беспомощного человека со спущенными штанами и надрезанной мошонкой.

Я как мог, пытался убедить ребят, что так поступать нельзя, что эти несчастные бомжи ни в чем не виноваты, что многих может поджидать такая участь.

Но мог ли я убедить их в том? Дикие, необузданные мальчишки, заключившие меж собой негласный договор. Высшей ценностью у них была дружба до гроба без предательства и доблесть в добыче пищи. Культом у них являлись огонь и тепло. Их идолом была теплотрасса.

– Эти старики собирают наши бутылки и занимают наши точки, – рассудительно пояснял, оправдывая себя, Василий. – После них так воняет, что в этом месте уже невозможно поесть. Они наши конкуренты. А на свободе, как в лесу, конкурент конкуренту враг.

– Ладно, успокойся, – хлопнул меня по плечу Курт. – В конце концов этот старик и так бы скоро коньки отбросил, а мы ему всего лишь помогли.

– И многих вы так обрезали? – спросил я, глядя на мучения бомжа.

– Обрезаем впервой. А убили уже порядком. Потом либо сжигали, либо закапывали. Нам за это даже деньги приплачивают.

– Кто?

– Да есть тут одни. Из тех, кто на бездомных кошек и собак охотится.

 

Глава 3

Прожект инженера Жарова

1

Вскоре, впрочем, жизнь Юсуфа разнообразилась. Ему надоело просто дежурить у ворот и убирать конское дерьмо и небесные экскременты в виде снега и дождя. Потому что надоело гулять и рассматривать Питер без гроша в кармане. Хотелось леденцов “Ландрин” или еще какого монпансье. Хотелось прокатиться на трамвае и откушать сдобную булку с желудевым кофе. А чтобы заработать чаевые, нужно разносить дрова и воду.

К тому же право проникновения в чужие квартиры теперь само по себе не удовлетворяло Юсуфа. Изучение жильцов и расположения комнат вызывало лишь раздражение и желание жить, как люди. В силу того, что появлялись все новые изобретения, такие, как лампа, телефон и водопровод, традиционная нищета переживалась теперь Юсуфом как глубокая ущербность. Ему самому захотелось чего-то большего, чем сундук за ширмой. Какого-нибудь развлечения, что ли, вроде этих забавных игрушек, или хотя бы карманных денег на аттракционы в Александровском саду, или на билет в цирк “Чизонелли”, или в синематограф “Пикадилли”.

И поэтому Юсуф старался, гнул спину больше других. Он уже заработал право быть полноправным членом артели, и ему стали поручать разносить дрова и воду по квартирам жильцов.

2

С какой завистью Юсуф смотрел на те дома, где были лифты и телефоны, водопровод и центральное отопление! В таких домах нового типа дворники не разносили воду и могли связаться с жильцами в случае надобности через коммутатор телефонной подстанции. Они не гнули спину и, если что, взлетали вверх на лифте. И чаевые получали поприличнее, потому что жилье в таких домах стоило дороже, плюс еще жильцами оплачивались услуги лифтеров и телефонистов. Один только лифт обходился в два целковых. А значит, и жильцы были на порядок состоятельней.

Их же дом был архаизмом для центра города, хотя в свое время стал первым пятиэтажным каменным домом на всей Конюшенной. Управляющий – престарелый Евгений Павлович – хотел лишь спокойно дожить свой век и с подозрением относился ко всему новому. А у владельцев Нобелей голова была занята другими проблемами.

– У меня такое чувство, что дальше может быть только хуже, – частенько произносил Евгений Павлович свою любимую приговорку.

Куда уж хуже, думал Юсуф. Прежде чем подняться на пятый этаж с охапкой дров, ему приходилось порядком попотеть. Пределом его последних мечтаний было стать швейцаром в современном доходном доме с лифтом и телефоном и отапливать только парадную лестницу, брать с жильцов верхних этажей за поднятие на лифте и вызов к телефону чаевые. Даже натирать красивый мозаичный пол и лакированные перила казалось Юсуфу блаженством.

3

– Устал? – как-то спросил жилец мансарды, оторвавшись от бумаг, когда шуршание их заглушило шуршание березовых брунек, ссыпаемых Юсуфом на пол возле печки-буржуйки.

– Немного. Вам растопить печь? – вытерев со лба пот, спросил Юсуф скорее по инерции, зная, что жильцы мансард потому и снимают такое холодное жилье, что не могут себе позволить потратить лишнюю копеечку.

– Давай, давай затопим печку, поставим самовар! – оживился жилец, явно радуясь собеседнику и потирая руки. – Согреем чаю. Чаю хочешь? С сахарком?

Странно, подумал Юсуф, до сего дня одинокий нелюдимый квартирант, значащийся в списке как инженер Жаров, не то чтоб чаю, разговора-то не предлагал. А тут на тебе – с сахаром!

– Нет, – отказался Юсуф, – мне еще дрова по другим квартирам надо разнести.

– Что же это ты, малец, начал с самого верхнего этажа? – спросил инженер. – Думаешь, так ты сэкономишь больше сил? И правильно делаешь, что думаешь. Похвально, похвально. Но скажу я тебе, братец, вот что. Энергия сжигается в теле человека неравномерно, ибо, когда мышцы разогреваются, ее требуется меньше, а когда забиваются, то больше. Я бы на твоем месте начал со средних этажей, например, с третьих. А потом, когда мышцы разогреются, полез бы наверх. А первые оставил бы под конец.

“О чем это он? – не понял Юсуф. – Я вообще ни о чем не думал. Какая мне разница, с каких этажей начинать? Тут за день так набегаешься, что мышцам и остывать некогда. А то, что запыхался, – это мои проблемы”.

Ну не перегрелся ли он сам, экономя свою энергию, этот квартирант, думал Юсуф, глядя на раскрасневшееся, возбужденное лицо Жарова. Вообще-то от почтительно раскланивающихся с постояльцами старших дворников он знал, что этот инженер выполняет на дому какой-то важный заказ. Порой целыми днями не выходя на улицу, он постоянно в своем засаленном халате корпит над замысловатым чертежом, что-то все время рисует с линейкой. А потому финансовые затруднения у него носят временный характер, до тех пор, пока заказ не будет выполнен. Так что с этим Александром Юрьевичем Жаровым нужно быть повежливее.

4

– Давно пора эти дома оборудовать лифтом и телефоном, – словно читая мысли Юсуфа, продолжил инженер. – И, в сущности, это не так сложно сделать. При наличии, разумеется, свободного времени я бы мог предложить проект и составить план работ, так и скажите Евгению Павловичу. Точнее, раньше мог бы. Но сейчас уже и не знаю, будет ли у меня время, – широко улыбнулся Жаров. – Вообще у меня сегодня прекрасное расположение духа. Я нашел для себя теплое местечко. Так и передайте…

– Сами скажите! – огрызнулся Юсуф. В конце концов он еще ни какой-нибудь швейцар, чтобы улыбаться в ответ на каждую улыбку.

– Да ладно, ладно, чего там! – Инженер словно не обратил никакого внимания на невежливость Юсуфа. – С утра, видите ли, ходил по рекомендации в одну контору, и меня приняли на работу… Знаете, кто мне помог? – вдруг ни с того ни с сего перешел на “вы” Жаров. – Сам товарищ Сулейман! А вы знаете, кто такой товарищ Сулейман? Товарищ Сулейман – это великий инженер и великий человек. Он отвечает за все электричество в этом городе. Возглавляет общество “Электросила”. Кстати, товарищ Сулейман тоже считает, что давно уже пора оборудовать всё электродвигателями и облегчить тяжелую долю рабочих. А как только машины начнут выполнять работы за людей, например за вас, у нас у всех появится больше времени, чтобы развиваться, читать книги, участвовать в политической борьбе за свои права и за лучшую жизнь. Революция начинается не тогда, говорит товарищ Сулейман, когда люди живут плохо и все время думают, как бы найти лишний кусок хлеба, то есть занимаются физическим выживанием, а когда они начинают жить лучше. Когда с помощью машин у них появляется свободная нервическая и физическая энергия.

Так впервые Юсуф услышал о Сулеймане. И, слушая эти речи, опять заподозрил неладное.

5

Когда инженер только попросился на житье-бытье в дом “хозяина”, Евгений Павлович послал Юсуфа выведать у предыдущих квартиросдатчиков, насколько благонадежен новый жилец. Всегда ли Александр Жаров платил в срок и не напивался ли допьяна. Были ли у него какие-нибудь проблемы с властями, не ругался ли, не дебоширил ли с соседями и не остался ли у него должок за квартиру. Все это делалось во избежание неприятностей, и Юсуфу даже дали тридцать копеек на извозчика, потому что ему предстояло отправиться на южную окраину столицы в Коломну, где раньше снимал комнату инженер.

– Нет, – сказал дворник Федор. – Жилец тихий, спокойный, платил в срок и исправно. Только вот полиция почему-то о нем сведывалась. Но почему, мы не знаем. Вы спросите о том у его бывшей хозяйки, возле техноложки. На Загородном, кажися. Могу, если надо, точный адрес посмотреть.

– Не надо. – Юсуф не стал говорить ни о полиции, ни о техноложке, потому что ему новый жилец показался симпатичным. К тому же, желая сэкономить, он уже все ноги стоптал, пока шел, как Муса, вдоль петляющего Екатерининского канала до Египетского моста.

А теперь ему еще идти назад, по безлюдному, словно Синайская пустыня во время бури, городу. “Адский огонь низвергает искры величиной с целый дворец, подобный желтовато-черным верблюдицам”, – вспомнил Юсуф аят, глядя на выкрашенные в песочно-желтый цвет, с черными подтеками, дома и дворцы и на горбатые мосты над Криушей, Пряжкой и Мойкой.

Питер, особенно в Коломне, очень походил на Синайскую пустыню. Такой же безлюдно-пустой и каменно-холодный. А в центре, с глыбами-пирамидами зданий, со сфинксами и столпотворением людей, он походил на столицу Египта. Картинки с изображением Мемфиса и Фив Юсуф видел в книжной лавке Смирдина, что на Невском. Побыстрее бы уже добраться до обетованной земли Невского.

6

Пока Юсуф вспоминал обстоятельства своего путешествия в Коломну, инженер продолжал разглагольствовать о том, как машины в скором времени облегчат труд людей, и о восьмичасовом рабочем дне. И вообще грядет эпоха, когда труд людей станет намного приятнее.

– Ведь уже целый век прошел с того момента, как усовершенствован паровой двигатель. А у нас до сих пор используют труд детей! – возмущался Жаров, указывая перстом на Юсуфа. – Посадили в тюрьмы и физически уничтожили лучших инженеров: Кибальчича, Морозова, Кржижановского, Кропоткина. Но нет, прогресс таким образом не остановишь. Гоббс и Руссо со своим “Общественным договором” доказали, что природа, которая и есть Бог, и весь народ как воплощение общей воли гораздо разумнее всех царей и королей, вместе взятых. А Маркс возвестил миру о явлении нового мессии – пролетариата, что выведет человечество в райское будущее. Скажи, Юсуф, это разве не рождение новой религии? Наступает великая эпоха смены одних царей царями новыми, а именно техникой и наукой. Грядет царство знания, точного расчета и математического доказательства. Человек уже научился подниматься в воздух. А скоро появится такой лифт, что вознесет простого человека не только выше царей, но и выше богов! Сами-то монархи и вся их монархическая династия первыми в России установили себе в Зимнем безопасный лифт. Первыми, да вот только тринадцать лет спустя после первого лифта. Ха-ха-ха! “Безопасный лифт фирмы “Отис”. Ха-ха-ха! Тринадцать лет спустя. Забавно, не правда ли? И это-то в век прогресса! Да знаешь ли ты, что “Сименс и Гальске”, компания, в которой я сейчас работаю, уже в 1880 году установила первый в мире электрический лифт? А сам “автоматический ловитель” был изобретен аж в 1852 году. Полвека прошло, а мы все пешком поднимаемся. Отстает, отстает матушка Россия от прогресса! – разглагольствовал инженер социальных лифтов, шагая по комнате в сальном халате и нервно пощипывая свою жидкую бородку. – А пора бы уже сделать побольше лифтов для простого народа, а не заставлять одних ходить через темную, неосвещенную лестницу, а других через отапливаемый парадный вход.

7

Юсуф не понимал, о чем так жарко говорит и над чем так заразительно смеется Александр Юрьевич. И чего это он вдруг так привязался к лифтам? Для Юсуфа главным было извлекать свои уроки из жизни. И слова Жарова он впитывал в себя как часть урока, стараясь все запомнить. Потому что в любой момент Жаров мог спросить, понимает ли Юсуф, и если понимает, то пусть повторит.

Однажды, выясняя предыдущее место жительства очередного жильца, чиновника-статиста Пафнутия Аскольдовича из какого-то городского ведомства, Юсуф отправился через Троицкий мост на Каменноостровский проспект. И там в доме № 24 он остановился у вывески “Технологическая контора инженера Г.Г. Кольсгорна”. Ниже значилось: “Электрические подъемники, подъемные машины” и еще ниже: “В комплекте кованые решетки из кузниц Сан-Галли”.

– Знаешь ли ты об этом, мой милый мальчик? – вернул инженер отвлекшегося Юсуфа в комнату.

– Нет, – помотал головой Юсуф.

– Да, да, и взаправду, откуда же тебе все это знать? Ты, поди, и читать толком не можешь. Но я смотрю, ты интересующийся. Скажи честно, ты сирота?

– Да, – кивнул Юсуф.

– Хочешь, я тебе буду давать уроки? Чтобы ты не был вечно домовой и дворовой прислугой. Хочешь научиться математике и физике? Понять суть природных явлений и разобраться с тем, что происходит вокруг?

– Очень.

– Тогда давай договоримся так. Я тебе буду давать мелкие поручения: отнести бумаги или сходить в магазин. Работы у меня много, сам видишь, из дому выходить некогда, а взамен я буду тебя учить некоторым азам. Договорились?

– Хорошо, – согласился Юсуф.

– Обучение и образование – великий свет прогресса, юноша. За знанием будущее и отдельного индивидуума в частности, и всего сообщества, так сказать. И надо, надо не забывать о малых делах. О каждом отдельном человеке. Пора, пора идти в народ. А когда ты выучишься, мы тебя в народную школу определим. А потом и в инженерное училище.

– В инженерное училище?! – обрадовался Юсуф.

8

– Но не думай, что все тебе дается даром. Мне сейчас особенно нужен помощник. Мне некогда будет ходить по лавкам. Две работы как-никак, и надо успеть вовремя. Ты меня понимаешь, малай? – вдруг прервавшись, спросил инженер.

– Что? – вздрогнув, переспросил Юсуф, уже витавший в нарисованных перспективах обучения.

– Син бене белиерсун? – переспросил Жаров, вдруг перейдя на кавказско-татарский язык.

– Откуда язык знаете? – удивился Юсуф.

– Помогал строить электростанцию в Баку. А там, чтобы работать с обозами, хочешь не хочешь, а пришлось выучить.

– Электростанцию?

– Да, для завода Нобеля в Баку. Нужно было переводить промыслы с пара на дешевую и эффективную электрическую силу. Там я и познакомился с Сулейманом. Помогал ему газету “Искра” выпускать в типографии. И там же видел храм огня в Суруханах. И как поклоняются столпам огня и бьющему из-под земли фонтану горящего масла огнепоклонники. И понял, что в огне будущее, и тоже почти стал зороастрийцем! – засмеялся Жаров.

– А знаешь ли ты, что такое пары? Что такое тепловая энергия? Пары – соль и перец земли. А если захочется рафинада, то, пожалуйста, – газы. Видел бы ты, какие фонтаны под давлением газов хлещут в Баку из-под земли! Такой высоты и такой силы, что только десять тысяч пудов груза и пятьсот человек за сорок дней смогли остановить фонтаны. А выбросил такой разбушевавшийся фонтан восемь миллионов пудов нефти. Да они не то что лифты, они весь дом в небо поднять могут! А в основе всего тепло огня, что в недрах нашей земли-матушки. И тогда я убедился, что есть такая сила, что может вывести города на орбиту…

“Не знаю, как города, – подумал Юсуф, – а он сейчас точно взлетит”.

9

Инженер Жаров к своим сорока с лишним годам выглядел как подросток. Маленький, щупленький, он был ниже Юсуфа и yже его в плечах. Из-за такого телосложения Юсуф совсем не воспринимал Жарова как старшего по отношению к себе. К тому же у Александра Юрьевича были юношеские, болезненно горящие, глаза и светлые, встрепанные по-мальчишески кудри, которые походили скорее не на рыжий костер, а на бледно-соломенный столп, готовый вот-вот вспыхнуть при ярком разряде очередной молнии на лице инженера.

При взгляде на лицо, и на хрупкую фигуру, и на весь облик Жарова создавалось такое впечатление, что он болен туберкулезом или какой-нибудь лихорадкой.

Юсуф и не предполагал, что Жаров, выходец из духовной семьи, увлекшись чертежами и техникой, поссорился с отцом из-за нежелания учиться в духовной семинарии. Хотя в приходской школе учился и оттуда за хорошие успехи был переведен в реальное училище, которое окончил тоже легко. К вузу готовился самоучкой, покупал на книжных развалах Питера книги, сам поступил в Институт инженеров путей сообщения, но был отчислен за участие в антиправительственной демонстрации. После отчисления жил случайными заработками, пока ему не удалось восстановиться в институте по ходатайству преподавателей. Но если не судьба, то не судьба. Во второй раз Жаров сам бросил научную деятельность и по Волге спустился на Кавказ, где начал работать на строительстве туннеля через Суруханы. Там, на Закавказской железной дороге, талантливого юношу заметили и предложили место в “Каспийско-Черноморском нефтепромышленно-торговом обществе”.

И там-то через местную ячейку РСДРП Жаров познакомился с товарищем Красиным, строящим электростанцию и работающим в Бакинском товариществе.

Но не только инженерная работа интересовала Жарова. В Баку он помогал выпускать и распространять газету “Искра”. И с этой же газетой чуть не был пойман в то самое время, когда пытался “поджечь” Кавказ. Отсидел в тюрьме и на каторге, где подхватил чахотку. После возвращения и ссылки все университетские города и промышленные центры были для инженера Жарова закрыты на восемь лет. В поисках заработка он эмигрировал в Германию, а затем в Англию, где помимо работы пытался поправить свое здоровье. Обычная биография революционного авантюриста.

10

Вообще же Жаров слыл очень способным инженером с нестандартным мышлением, способным конструктивно решать поставленные задачи, и немного лукавил, выдавая себя за непристроенного инженера. При желании он мог бы сконструировать хорошую взрывчатку и даже ракету.

– Да мало ли где мне по моей работе пришлось побывать! – продолжал разглагольствовать Жаров. – Я вот, например, в Германии и в Англии по службе бывал. И что интересно, там в 1890 году за однокомнатную квартирку в год мне приходилось всего сто рублей платить. А здесь все сто пятьдесят. И то, если повезет. За двухкомнатную разница уже семьдесят пять рублей составляет не в нашу пользу. Хотя у нас несравненно больше домов в четыре, пять и более этажей. Там, и в Берлине, и в Лондоне, преобладают, в основном, небольшие семейные коттеджи в два этажа. А таких инженерных махин, как в Питере, мало. Так о чем это говорит? О том, что у нас больше спрос?

– Наверное. – Юсуф по-глупому пытся поддержать разговор. Хотя Жарову никакой поддержки и не требовалось, был бы лишь благодарный слушатель, чтобы в моменты отдохновения поделиться всеми своими воспаленными идеями.

– Но спрос спросом, а дороговизна ведет к чрезмерному переполнению квартир. Посмотри, сколько кругом нищих и беспризорных, попрошаек и приживалок! Они целыми днями шатаются по городу. Думаешь, откуда их столько здесь?

– Не знаю, – пожал плечами Юсуф.

– Их земля отвергла, а огонь привлек. Машины поменяли равновесие в этом мире. И теперь труд землепашца обесценился. Он ничто против производства фабрик. Желая приобретать современные товары, дворяне, привыкшие жить в роскоши, все более нищают. А дворяне и крестьяне – две половинки одного целого. И те, и другие живут от земли. И вот уже наводняют люди сохи город, потому что огонь оказался вдруг сильнее земли. А огонь всегда против земли. И то, что Александр Второй освободил крестьян, не наделив землей, ерунда. Это не он, а развивающаяся промышленность их обанкротила и выкинула на улицу. Посуди сам, по статистике в 1894 году в Питере было четыреста фабрик и заводов, а сейчас уже, почитай, тысяча заводов и шестнадцать тысяч торговых предприятий. Это пятая часть промышленности страны. А статистика, брат, великая научная сила. Нет, прогресс не остановить… И хотя извозчиков за это же время тоже увеличилось вдвое с двадцати шести тысяч, это ничего. Это временное явление. Скоро их заменят автомобили и трамваи. Грядет великое время технической революции!

11

Когда чай вскипел, Юсуф с удовольствием его попивал, рассматривая разные вещи на столе Александра Юрьевича. Ему нравилось смотреть на коробку для графитных стержней “O. Leonardi & Co”, на зажим для бумаги с рекламой “Русского общества всеобщей компании электричества”, на коробки для карандашей мануфактуры А.В. Фабера, на коробку с канцелярскими принадлежностями и устройства для заточки карандашей фирмы “Рапид”. Собственно, глядя на письменные и счетные принадлежности, он и учился у инженера Жарова читать по слогам, равно как учился читать по городским вывескам и афишам. И даже считать.

Считать сначала, сколько новых слов сказал в своих рваных предложениях дерганый собеседник. А потом и сколько суждений. Откуда он, интересно, знает все эти цифры и названия? Какой умный человек!

Хотя вообще этот сумасшедший инженер напоминал Юсуфу больше деревенского дурачка Рашида или питерского чудика-душевнобольного.

Он, может быть, потому и выкладывал свою теорию вслух Юсуфу, как бы оттачивая и тренируясь на нем, потому что боялся говорить о ней увлеченным идеей марксизма товарищам. А тут мальчик – чистая душа, который вряд ли толком поймет, а если и попытается пересказать полиции, то уж точно получится полный бред.

12

– Я тут давеча Достоевского Федора Михайловича читал, – развалившись на диване, говорил Жаров. – А он пишет, что все кругом, вся Европа и Россия, будто заражены некой чумой, моровой язвой, которая носится в самом воздухе, обитает в газе и вселяется через газ в тела людей. И будто бы этой язвой разрушаются целые города и даже целые народы. А имя этим газам – революция.

Ну так вот, на Кавказе, в Балаханах, я понял, что это за газы. Это энергетические газы, это джинны. А в нашем городе они из тлеющих торфяников. Россия напоминает мне один сгусток темной, непонятной энергии, которая держится за эту землю не как за почву, а как за некое пространство физическое, в котором может обитать, черпая подпитку экстенсивным методом – сегодня там, а завтра здесь. Эта энергия движется, кочует, как шаровая молния, как перекати-поле. Почему так убоги русские деревеньки, почему неказиста и не прибрана русская провинция? Россия до сих пор ходит в дырках, и эти дырки разрастаются в одну сплошную черную дырищу-прорву…

– Ой, мне еще черную лестницу убирать, туда частенько ходит прислуга, – не желая в мороз выходить на улицу, вдруг спохватился Юсуф. И пулей вылетел, зная, что в свободную минуту обязательно зайдет.

 

Глава 4

Город чудиков

1

Хотите ощутить дух этого города, тогда следуйте за мной. Ибо это дидактический город. Он учит, он ведет, он ставит на место. Он рушит надежды и создает видимое благополучие. Так как у каждого в этом городе есть свое место, где он может прочувствовать и понять всеми фибрами души, всем телом его дух.

Понять и почувствовать, что слишком много на себя берет и что далеко не все в его власти. Этот город так много соединяет в себе и так много дает. И, как следствие, вскоре ты должен потерять нечто очень важное. Потерять самое ценное и единственное, что имеет, например, свою свободу. А может быть, потерять и самого себя в “Крестах”. Ибо слишком много имеешь здесь, в пристанище шизофреников.

Здесь, где тебе неожиданно станет плохо. Где ты ощутишь себя полным ничтожеством. Где ты заболеешь и встретишь холодную женщину в постели, которая не согреет, не спасет. Где все ложно, все фальшиво, где слабый пол красит волосы в нереальные багряные и медно-рыжие цвета, чтобы компенсировать недостаток красок. Где даже деревья, словно бледные тени, ищут такую краску, чтобы сохла быстро, не разрушаясь и не осыпаясь под порывами сильного ветра с залива. И не смывалась мгновенно холодным душем дождя.

2

Спасаясь от этого дождя в середине февраля, я спускаюсь в пролетарскую блевалку-пивнушку на Васильевском острове. И встречаю здесь столько низко склонивших голову, подавленных и раздавленных обстоятельствами, как и ты, чудиков. И явственно ощущаю: им тоже плохо.

Ибо здесь, в срамной забегаловке, что находится в подвале, я ощущаю дух этого города. Да, только здесь, в замызганной, заплеванной забегаловке, где посетители ссутулили плечи и пригнули головы. Зачем они пришли сюда, эти странные люди? Неужели есть – не чудики ли они? Я глядел на них – на горбатых, как мосты, придавленных к мрамору столешниц, словно к граниту берегов, людей. На одинокую женщину с ребенком – чистую, светлую, как белая ночь, как летний сад. Зачем она зашла в такое странное, страшное место с этим ангелом? Не оттого ли, что здесь дешевле чем где бы то ни было? Здесь, среди бомжей и алкашей, где нет положительного примера и где ее ребенок смирно сидит с портфелем-рюкзаком, достав учебник и пытаясь, пока есть время, решать примеры. А она, белокурая и нежная, разворачивает бутерброд, вынимает из целлофана, чтобы как-то согреть и накормить малыша. Нет, это не бутерброд, это пышная ватрушка с мякотью творога, с ореолом желто-розового сосца в центре.

Мать-одиночка, мать-героиня, мадонна, думаю я, глядя на эту милую женщину... Никому и никогда еще не удавалось ей помочь. Никогда.

3

А вокруг нее пьяные мужчины. Алкоголики, бомжи, гастарбайтеры. И два солдатика жмутся, считают мелочь: “Давай уже, заказывай”, – подталкивает один другого в спину. “Что, тогда по кофе и бутерброду?” – растерянно спрашивает первый, и по его затравленному голодному взгляду видно, как ему хочется кофе. Хочется и колется.

Если только смурное асфальтное, как и небо этого города, пойло, конечно, можно назвать кофе. Ячменный напиток, сваренный из ячменных зерен с Сенного базара, да еще разбавленный желтым порошком сухих сливок из пакетика.

– Мне не надо, – отвечает второй, – я лучше потом пива на улице дерябну.

Кто они: дембеля, дезертиры или отпускники? Или их выгнали из учебки, с учебных стрельб, чтобы научились стрелять для дедов сигареты и мелочь на водку? По внешнему виду – по желтым лицам и воспаленным глазам, по шинелям и бушлатам – их можно принять за дезориентированных деморализованных дизентерийных дезертиров…

ДДДД – стучат от холода зубы обоих. Разгромленная армия. Оборванные, замызганные, они словно отнимают у своих лошадей ячмень, а у дикарей собачатину и кошатину, что наверняка подают в этой забегаловке…

Не так же ли они возвращались сто лет назад с немецких фронтов, наводняя Петроград?

4

А в дальнем углу совершенно пьяная, опустившаяся и какая-то затравленная женщина с жалостью-завистью в глазах смотрит на маму с ребенком. Кто она? Почему спилась? Может, она бывшая подруга местной рок-звезды, что ездил, кутил и пьянствовал, не просыхая. Был когда-то псевдодиссидентом. Выступал в клубе “Сайгон” против войны во Вьетнаме и Афгане и вообще против всех войн. А теперь вот прославился и стал гуру. Обрел всемирную славу и заморскую веру. Поет другие песни и проповедует другие истины.

А она, когда-то во всем потакавшая возлюбленному в любимом деле и за этим делом поистаскавшаяся, еще недавно была частью богемы, женой кумира на гребне славы... И, пытаясь угнаться за просветленным, спилась просветленными горькими слезами любви. Женщины тоже склонны к алкоголизму. Дольше привыкают, но уже не излечиваются. К тому же стресс от ушедшей любви, когда кумир ее бросил… Она, наверное, до сих пор его любит и поет по подворотням его песни. Кто, спрашивается, за нее отомстит?

А вот мужик с азиатской внешностью не пьет. Пока еще не пьет, держится. Гастарбайтер – униженный пролетарий, прибывший в этот город на сезонный заработок. Побросавший на родине свои персиковые сады под цветочным одеялом и рисовые и чайные плантации. Хотя в этом городе долго без пшеничного и ячменного пития, на одном рисе и чае, не продержаться. Не так ли было перед революцией? Приехавшие из своих деревень и сел, кишлаков и аулов, спустившиеся с гор и небесных степей, становились дешевой рабочей силой и пушечным мясом…

5

Впрочем, больше всего меня интересуют не спивающиеся работяги и гастарбайтеры, не бородатые мудрецы и бомжи. А юный паренек в легкой куртке. Совсем пацан, что сидит, как-то оцепенев, положив руки на колени и уставившись в жирную точку-миску на столе. Перебирая губами и что-то бормоча себе под нос.

Кто он? Почему одет не по сезону?

Сбежал ли он из дома, из детской колонии, из части суворовского или кадетского училища, от дедов и офицеров?

А может, он сбежал из больницы, может, он больной, шизофреник, очередной, разговаривающий сам с собой и слышащий голоса чудик. Голоса людей, что встречаются ему на каждом шагу и нашептывают на ухо, что никто, кроме них, ему не поможет. Никто не спасет теплым словом. А лишь странным образом подтолкнет еще ближе к бездне.

Вот жирная тетка, изображающая из себя официантку, протискивается меж столиков и приносит ему горячий коктейль с соломинкой, а он, как корова с большими выпученными глазами и пухлыми губами, начинает ее жевать. Я же ловлю себя на мысли, что где-то это уже видел, где-то это со мной уже было.

Здесь, в забегаловке, седьмой гость – он как раз седьмой. Если считать мать с ребенком, пьянчужку-бомжишку, двух солдатиков, гастарбайтера. Чудик – седьмой. Я, получается, уже восьмой.

А когда, выпив свой напиток, он встает и направляется к выходу, я иду за ним. Потому что питерские чудики – это моя страсть. Они попадаются здесь везде и всюду, стоит только приглядеться. И я не очень расстраиваюсь, если теряю или упускаю из виду одного из них. Потому что в этом городе приходится больше всего чудиков на метр квадратный. А метры квадратные здесь самые эталонные, потому что это самый европейский город страны.

6

Идеально выстроенный европейский город. И Васильевский остров с идеально, словно линейками в школьной тетрадке, расчерченными линиями улиц. И вся твоя судьба в этом городе давно прописана, будто в прописях для первоклашек.

И вот по этому непостижимому городу, городу чудиков и шизофреников, я иду за странным пареньком. Иду, чувствуя себя неуверенно в завтрашнем дне, и отсюда повышенная нервозность. А по-другому не получится. Ибо в основании этого города два чудища – пустота и туманность. И в этой пустоте-туманности ты внезапно можешь столкнуться нос к носу с тем, кого преследуешь, или с тем, кто за тобой идет. Например, с Таахиром в толстолинзовых очках.

Проводив его до дверей “Технического букиниста”, я пошел к метро по одной из линий Васильевского острова, чтобы сесть на автобус и отправиться по параллельной линии на службу. И вот, следуя по очередному своему магическому маршруту, я столкнулся с Таахиром на одном из перекрестков. Сколько их, этих чудиков! Сколько их в этом городе!

– О, привет, Ирек! – обрадовался Таахир. – Как я рад тебя видеть!

– Привет, привет, – опустив глаза, отозвался я.

– Что ты здесь делаешь?

– Да так, прогуляться вышел! – Не мог же я сказать, что заподозрил Таахира в глупости и неадекватности, и решил последить за ним.

Хотя у меня есть оправдание. Теперь я подозреваю всех, потому что подозреваю даже себя. Теперь мне кажется, что в каждом из нас сидит по две сущности. А у чудиков вторая сущность наружу. У них вторая сущность наиболее проявлена, потому что именно через нее они соприкасаются со скрытыми мирами, которые тоже проявлены в этом чудо-городе.

7

– Пойдем посидим в кафе, – предлагаю я Таахиру.

– Да я только что покушал! – отказывается он благодушно. – Хотел в “Букинист” зайти, у а них учет.

– Тогда давай прогуляемся, разомнем ноги, покурим. – Я беру Таахира под руку, и мы идем по городу-призраку с горящими факелами витрин.

– Слушай, давно хотел у тебя спросить, – увлекаю я Таахира в сторону баржи биржи, – а ты случайно не знаешь, чем занимался твой отец? Ну какой физической проблемой?

– Точно не знаю, – поморщил он лоб. – Но догадываюсь.

– И чем же, по-твоему?

– Пирокинезом. Двигающимся огнем.

– А поподробнее, – предлагаю я, – можешь ты объяснить чайнику?

– Ну если чайнику, то можно, – смеется довольный собой Таахир. – Ты видел, как выкипает вода в чайнике? А потом и сам чайник раскаляется и начинает гореть?

– Ну, – киваю я.

– Плазменный внутренний тип горения. Сверхтекучие электроды образуют мощный электромагнитный вихрь, сжигающий объект изнутри, – увлекается Таахир объяснением для чайников. – Например, при пирокинезе человек сгорает изнутри на ровном месте. Причем сначала закипает вода, и ожог носит больше внутренний характер, кожа темнеет, а одежда и место вокруг очага даже не страдают. При смерти тело должно быстро остывать. А тут наоборот, долго невозможно до человека дотронуться.

– Не может быть, – с недоверием заглядываю я в глаза Таахиру: не перепутал ли он опять чего, начитавшись статей из Интернета?

– Почему же? Вулканы копят энергию и горят по такому же принципу. Через трещины земной коры лава движется наружу и если жидкая, то растекается, а если плотная, то до поры до времени сдерживает газы и варится сама в себе, а потом те взрываются, и образуется взрыв-извержение изнутри.

– Но человек на девяносто процентов состоит из воды, – начинаю спорить я, – и, чтобы загореться, требуется мощный источник энергии, большой заряд, и, как он там образуется, непонятно.

– Вот именно, – задумавшись, соглашается Таахир, а потом, помолчав, добавляет: – А еще он работал над новым видом топлива, как-то связанного с водородом. Думаю, эти две проблемы неразделимы.

– Подожди, – сказал я, – с твоей памятью – может, ты помнишь: твой отец никогда не называл фамилии Петров?

– Что значит “называл”, это же его друг! – возмущается Таахир. – В самом деле! Петров даже бывал у нас в гостях и на день рождения папы обязательно приходил. А еще они вроде бы вместе ездили в иранский город Баоболь на место падения так называемого геофизического метеора, или шаровой молнии, который непонятно откуда взялся, свалился на голову и разворотил несколько домов.

“Перегорел, – думаю я о профессоре Петрове. – Мне кажется, я тоже скоро сгорю, не дождавшись самой операции”. Есть единственное объяснение всему – большие перегрузки и перенапряжение. Но, как бы ни было тяжело, надо разобраться в сложившейся ситуации. И поэтому я предлагаю Таахиру проехаться на такси. На минивене “Форд” нового типа с синими сидениями с высокой спинкой, на самых задних местах, чтобы нас никто не мог услышать.

А сам думаю – верить ли Таахиру? Не получится ли с его рассказом, как со штрих-кодом на бутыли? Я продолжаю расспрашивать вновь и вновь, каким бы трудным для меня ни было общение с Таахиром на физические темы.

8

Попрощавшись с Таахиром, я остаюсь еще более озадаченным, потому что не могу даже предположить, какой еще выверт выкинет этот город-призрак. Какой еще пирокинез устроит нам этот город воды? Озабоченный, я стою и вспоминаю, как однажды мы с ребятами решили ограбить и сжечь ларек. Он стоял на отшибе, на пустыре, и продавал водку и сникерсы только днем, а ночью закрывался на амбарный замок. Курт и компания выследили, что в три часа ночи продавец чупа-чупсов покидает свой пост и уходит спать домой, оставляя киоск-призрак в полном одиночестве. Место пустынное, тихое. И вот уже горбылем, железками и монтировками мы поддеваем дверь, гнем петли, срываем замок и проникаем внутрь нашего рая. Кругом столько шоколадок, лимонада и жвачек! Водки и сигарет!

Страшно идти на такое в первый раз. Но, с другой стороны, посты расставлены, а внутри столько выпивки и курева, жарева и парева! А если повезет, еще и денег надыбаем.

Ворвавшись в киоск, мы набиваем пакеты и карманы. Кидаем жвачки и сникерсы за пазуху и в штаны, пока Курт включает микроволновку и кладет внутрь банку с каким-то дезодорантом-дихлофосом. И еще включает камин, который так плохо обогревал продавца в эту зиму и не давал ему выспаться. Ну ничего, после того, как киоск бабахнет, продавец наспится вдоволь. Курт, раскупорив одну из бутылок со спиртом “Рояль” и оросив стены и прилавок, поджигает киоск.

– Чтобы замести следы, – поясняет он, – все, давай быстро, уходим.

Мы все тикаем, как жидкость из бутыли, убегаем и издали, из-за гаражей, смотрим на зарево. Трах-тара-рах, – взрывается микроволновка фейерверком.

Курево и жарево у нас в карманах. Мы идем по дороге и надуваем пузыри жвачек.

И все вроде бы хорошо, но какое-то беспокойство на душе. Я оглядываюсь и вижу, как за нами медленно ползет черный, обгоревший киоск. Призрак летучего корабля движется за нами, пока мы идем и идем. Он движется медленно, беззвучно, не обгоняя и не приближаясь. Он такой черный, что почти сливается с ночью. Страх охватывает меня. Уж не будет ли киоск теперь преследовать меня всю жизнь?

– Ну все, – говорю я, – попались.

– Не бойся, – улыбается Курт, – от судьбы, что следует за нами по пятам, не уйдешь.

Он выходит на середину дороги и встает лицом к киоску. Киоск тоже останавливается и зажигает фары. Только теперь до меня доходит, что нас преследовал громадный джип с выключенными огнями, а не гроб на колесиках.

“Доигрались, – думаю я. – Нас выследили менты или бандюги”. Я начинаю судорожно вспоминать, не вынимали ли мы магнитолу из подобной машины.

В свете фар я вижу, как Курт о чем-то говорит с вышедшим из машины мужиком в кожаной куртке. Ослепленный, я вижу только силуэты и как мужик протягивает что-то Курту в конверте.

Затем машина-киоск, резко газанув, разворачивается и уезжает по трассе прочь. А немного растерянный Курт возвращается к нам.

– Все, – говорит он, – баста, теперь тактика меняется. Теперь мы не убиваем бомжей, а бережем их, холим и лелеем.

 

Глава 5

Ночная бабочка Али

1

Из мечети Али вышел чернее черного. Его лицо было чернее, чем низкие густые облака, что, словно вулканическая перхоть, заволокли небо. Серые снежинки отрыжкой огненной геенны, планируя, осыпались на землю.

Направляясь к гостинице, Али не знал, зачем он туда едет и как он будет один в окружении джиннов переносить эту ночь. Если джинны – это энергия, как сказал Вали, то они везде, они вокруг нас. В холодильнике, в вентиляторе, в телевизоре. И даже трамвай, который вез его сейчас по городу, пока он, прислонившись горячей щекой к окну, оттаивал морозный узор, работает на электродвигателе.

Али заметил про себя, что такой тонкий узор может быть только на акварельных разводах крыльев шелковистой бабочки. Он таял и исчезал от прикосновения разгоряченного юноши, в мозгу и крови которого вихрем электродвигателя крутилось последнее наставление Вали: сгореть одному на костре своей любви.

Все в этом городе работает от электродвигателей, и он тоже, как пояснил Вали, одержим джиннами страсти. Но он ничего не может поделать со своей любовью к Алле.

Сам не помня себя, Али добрался до гостиницы, будто джинны подхватили его и перенесли. Раз уж с ним случилось такое, теперь он был полностью уверен, что попал в гостиницу страны тысячи и одной ночи благодаря проискам джиннов. А иначе как объяснить ту ловушку, в которую он угодил, перенесясь с одного конца земного шара в другой за считанные минуты? А его экскурсовод и группа еще не вернулись с другого конца города. Они, кажется, по программе должны были пойти то ли в театр, то ли в цирк, то ли на мюзикл. А может быть, отправиться за город – в Павловский или Екатерининский дворец.

Нет, в гостинице он никак не мог находиться. Он это понял сразу, как пришел. Быть одному среди всех этих холодильников, вентиляторов и телевизоров для Али было невыносимой мукой. Но главное, музыка, что разрывала сердце юноши и которую он уже не мог переносить физически. Тело Али горело, а душа ныла. Музыка. Али знал, что не переживет еще одну музыкальную ночь в одиночестве.

2

Собравшись с силами, Али опять вышел в черный-черный город тысячи и одной полярной ночи. И только фонари. Только фонари да подсвеченные лотки торговцев солнечными фруктами.

Сам того не замечая, Али, как в забытье, вышел к рынку возле метро, прилавки которого ломились от маленьких солнц: апельсинов, мандаринов, лимонов и хурмы. И большое красно-рыжее закаточное солнце – разрезанная тыква. Маленькое солнце в зените – янтарный виноград. И банан-полумесяц. Или долька мандарина. Не успел он оказаться среди торговых рядов, как тут же был атакован навязчивыми выкриками.

– Мальчик, не проходи мимо, бери, что хочешь! Посмотри, какой фруктик!

– Мальчик, бери рыба, только что из Каспий, за сто семьдесят рублей отдам. Холодный копчения, от сердца отрываю.

А один фрукт даже разрезал-разломил гранат пополам, представив на суд зрителей сверкающие рубиновые зерна. Все, как на подбор, прекрасные продавцы.

– Да нет, мне не фрукты нужны.

– А что? Спрашивай меня, все, что хочешь, достану или на худой конец покажу-подскажу.

– Где мне найти мою девушку?

– А какая она, брат? Может, мы ее видели.

– Она очень красивая. Она самая красивая!

– На Невском ищи. Там самые красивые девушки! – посоветовал один торговец. – Пальчики оближешь!

– Не девочки, а персики! – поддержал его сосед. – Купи же для своей девочки эти прекрасные свежие персики! Слаще, чем у меня, ты во всем мире не отыщешь. Посмотри, какой аромат!

“Опять всплыл этот Невский!” – подумал Али. А уже полчаса спустя он сам всплыл из тоннеля метро на Невский, словно подталкиваемый туда самой судьбой.

3

Ночной Невский поразил воображение Али сразу, как он вынырнул из подземного перехода, потому что Невский днем и Невский вечером – большая разница.

Неоновые вывески, рекламные щиты и фонари-огоньки различных оттенков: красного, сияющего белого и искрящегося голубого, – кружились вокруг полевого изобилия цветов. Весь спектр огня: кареглазка эгерия, тагес мальвовая, пеструшка сапфо, бархатка бордовая, буроглазка мегера, голубянка икар, инжирные и пурпурные огневки, голубянка бурая, ленточницы красная и зефир березовый.

А чуть поодаль, во дворах, орион сумрачный и северная титания. Не на них ли держится небо? А может, город и небо держатся и сияют яркими красками на торфяниковой мирмидоне или болотной эвфросине? Голова Али кружилась от взмахов крыльев бражника медового. Но всех более поразила цветом аркания болотная. Ведь этот город – на болотах, и газ торфяной кружит голову.

Али видел, как перезревшим бананом в небе над самой его головой свисает полумесяц. Некоторые виды тропических бабочек, например, морфеи, знал Али, любят перебродивший банановый сок. Привлеченные его ароматом, они слетаются к бананам, а после одурманенные кружатся в пьяном танце. Совершенно беззащитных, их можно брать буквально голыми руками, что и делают местные жители и европейские коллекционеры.

Но даже дурман цветов и красок не мог полностью оглушить юношу. “В этом городе, – думал Али, – искусственный огонь витрин и газы из разломов создают мираж”. Но рано или поздно мираж исчезнет, все краски растворятся и он останется один на один со своим тусклым, нерадостным одиночеством”.

Так рассуждая, Али шел по Питеру. Он не знал, что ему дальше делать и как быть. Главное, теперь не оставаться одному, не возвращаться в номер. А вот так ходить взад-вперед, любуясь огоньками, пока не свалишься замертво.

4

Шершавый, словно меховой, ветер потерся о полукруг луны и высек искру-молнию. С неба закапал, а потом начал лить с невероятной силой дождь. Серые здания тут же промокли и стали нависать над Али новыми тучами. Горожане начали хлопать цветастыми зонтиками, распуская над головой крылья из нейлона.

Словно стараясь убежать от дождя, Али на одном дыхании пролетел весь проспект от края до края. Он пролетел Невский так стремительно, что голова закружилась. Ему казалось, что у него вырезались крылья, что у него тоже есть распустившийся зонт. Невский, сплошная прямая, вдруг от этого головокружения стал искривляться, переходя в Старо-Невский. И Али даже показалось, что какое-то здание готово обрушиться на него, или он на крутом вираже пошел в резкое пике. И подражая тем атлантам, которых он видел во время экскурсии, Али прижался к стене спиной, как бы подпирая ее и опираясь сам.

Отойти он не мог – было бы несправедливо, если б такое замечательное здание вдруг рухнуло. Он еще потерпит, он сильный, – архитектуру надо беречь. Он так стоял и словно во сне видел, как к нему подходит девушка в черной накидке и сетчатых чулках. Ее тело трепыхалось от холода, словно угодило в паутину чулок. А агрессивно накрашенные большие ресницы, как лапки паука, уже устремились к оцепеневшему от страха Али. При этом глаза траурницы были цинично жестки.

– Закурить не найдется? – Симпатичная девочка приблизилась к застывшему атланту, выпуская изо рта пар, словно поднимая пыльцу.

И тут же вспыхнул огненный лепесток цветка у конца стебля-сигареты. И сложенные крыльями губы потянулись к этому огоньку. Ведь бабочки-траурницы всегда складывают крылья так, чтобы солнце светило на них прямо. Утром к востоку, в полдень на юг. А вечером к западу устремлена их вафельно-розовая кайма на широких печальных впалых крыльях. Живой бьющийся компас.

5

Короткие черные волосы с фиолетовым отливом, схваченные по окружности головы розовой вязаной повязкой, черная кожаная юбка и черный же бесформенный балахон-накидка, полностью скрывающий фигуру, придавали незнакомке загадочный вид.

“Почему она так легко одета? – подумал Али, разглядывая девушку. – И что она делает на холодной улице одна?”

Он знал, что такие виды бабочек, как траурница, зимуют в стадии взрослой особи и весной, проснувшись, радуют наш глаз раньше других. А в феврале в этой стране тысячи и одной ночи уже чувствуется приближение весны, чему свидетельство обильный дождь. Снег еще не сошел, а бабочка уже проснулась. Хотя вполне возможно, что эта особь принадлежит к южным траурницам, что прилетела сюда на лето и сразу угодила в паутину.

Вся в черном, с прожилками-разводами на балахоне, с ярко накрашенными губами и намалеванными веками, девушка, и правда, походила на бабочку-траурницу. Ведь эти бабочки любят сидеть на дорогах, расправив черно-бархатные крылья с карамельно-розовой каймой.

– Хочешь провести со мною ночь? – спросила бабочка, колдовски взглянув на Али своими черными глазами.

– А сколько это будет стоить? – спросил Али.

– Для такого красавчика совсем недорого.

6

И вот уже Али протянул руку, и она вцепилась в нее, как утопающая стрекоза в спасательный круг лилии. Дальше они движутся по Невскому вдвоем. И края ее балахона развеваются, как крылья.

– А куда мы так летим?

– Ко мне в гостиницу, – сказал Али.

Он еще не знал, как проведет ее мимо ресепшна и швейцара. Но ему было все равно. Главное, нашелся собеседник, который мог выслушать все его наболевшее.

– Ничего, я помогу тебе, – шепнула Али на ухо траурница. – На несколько часов ты позабудешь о своих страданиях.

Али понимал, что поступает против всех правил, но это жрица любви – профессиональная утешительница одиноких мужчин, и она поможет ему забыть Аллу. С кем, как не с ней, скрасить мучительные минуты ломки?

По пути траурница попросила купить джин-тоник. И Али купил ей джин, сам дернул за чеку банку, и пена с шипением, словно из банки лезла змея, вырвалась наружу.

Они шли, и траурница дрожала у него на руке. Она смотрела Али в рот и слушала его рассказ о любви к Алле с неподдельным напряженным вниманием.

7

– Я не могу больше идти, давай уже ловить такси, – капризно просит траурница. И вот они уже плюхаются на пружинистые сидения.

В такси он смог лучше рассмотреть траурницу. Девочка была не просто мила, она оказалась настоящей красавицей. Страшная и одновременно влекущая красота ее освещалась слабым светом автомобиля, и лицо ее выглядело еще более нереальным в мелькании нечетких и быстрых теней проносящегося мимо города. На мраморно-бледной коже темные, глубоко посаженные глаза пылали непонятным, одновременно пугающим и притягательным огнем.

“Но кто знает, что скрывается в ее сердце? Может, под прекрасной личиной личинка в червоточине глаз”, – так подумал Али, потому что сам почувствовал, как от близости рядом сидящей женщины в глубине его живота закопошился сладострастный червяк.

– Милый, заедем по одному адресу, – предлагает траурница. – Мне нужно кое-что передать матери.

Прерывая свой рассказ, Али отпускает ее и с нетерпением ждет в машине, пока она не вернется, чтобы продолжить свой рассказ для нее.

– Посмотри, что у меня есть, – показывает траурница порошок в пакетике, отчего пламя в ее глазах жадно сверкнуло. – Это тоже нам поможет забыть о твоей несчастной любви!

Помочь – теперь это так называется! К счастью, на ресепшне никто из персонала не останавливает их. Лишь провожают хитро-понимающими улыбками. Он берет ключ и бегом по лестнице, чтобы не столкнуться с Анной, – налево, направо и до упора.

В комнате траурница в нетерпении скидывает сапоги и босиком подбегает к инкрустированному столику.

– Иди сюда, – зовет она Али к добытой ею и рассыпанной по столу пыльце.

Али нагибается и, опираясь ноздрями на трубочку-стебель, вдыхает-захватывает порцию божественной пыльцы. Тело Али передергивает, от попадания в нос порошка хочется чихнуть, но чих получается внутренним, что-то приятно щекочущее бьет Али в голову, и он начинает медленно улетать.

8

Ночью над крышей мироздания полным-полно падающих звезд, скользящих по наклонной метеоров, взмывающих в космос гонорейных ракет, туманных серебряных сгустков и сифилисных фейерверков. На этот раз стена точно обрушилась, крышу снесло, и в комнату ворвалась улица со всеми ее продавцами сладких губных помад и продавщицами вафельных тортов и мороженого, улица с яркими витринами-окнами гудящих автобусов и щелкающих троллейбусов. В небе февральском мириадами лепестков вспыхнул, расцвел и потух-повял хризантемный салют, осыпаясь продолговатыми чешуйками.

Траурница толкает Али в грудь, он опрокидывается спиной на кровать и в следующую секунду видит над собой нависшие хищные глаза девушки. Огонь в ее глазах гипнотизировал и сжигал без остатка.

Во мгновение ока, распахнув крылья своего пончо и закрыв глаза, на Али усаживается великолепная бабочка-траурница. Ведь за неимением цветов бабочки садятся на сладких мальчиков, с губ которых еще не испарился вкус янтарно-зеленого и малинового мармелада.

9

И вот уже под “траурный марш” начинается странный танец. Али старается быть до предела нежным. Он боится спугнуть или грубым движением порвать крылья бабочки, боится даже коснуться своими пальцами ее губ и снять с них едва видимую пыльцу слов, без которой ей уже не подняться в воздух.

А порхающая в сантиметрах над ним бабочка-траурница раскачивается из стороны в сторону, извиваясь и стараясь удержать равновесие на стебле Али, время от времени поднося руки к вискам, словно поправляя прическу. Края балахона взлетают, заслоняя шатром своих крыльев весь свет и все на свете. И в этот момент на мозг Али капают-осыпаются черные чешуйки.

Чувствуя, что он на пределе и уже не может сдерживать порывы своей страсти, желание обладать этой красавицей, Али рванул что есть силы навстречу бабочке, словно пронзая ее насквозь острой иглой.

С лоснящегося стебля его закапал прижигающий разверзшуюся мясистую рану сок, а бабочка, забившись в судорогах, словно в припадке сладкой боли, без сил замертво рухнула Али на грудь...

 

Глава 6

Женщина, работающая от себя

1

Город чудиков, город – мертвая зона, где рано или поздно неизбежны большие взрывы, выплески пузырей и энергетических сгустков. Погрев руки о горячий кофе через пластиковые стенки стакана, попускав пузыри дыма от сигареты к мутному солнцу, что само выглядело, как пузырь через запотевшие окно, я выхожу на улицу и иду куда глаза глядят.

А здесь глаза глядят на четыре стороны света, каждый раз под прямым углом, каждый раз перпендикулярно телу. Потому что здесь, на Васильевском, пространство расчерчено по линейкам-линиям. Запад – север – юг – восток. Идеальный европейский город, кажется, я уже говорил…

Я шел, пока не устал и не присел на лавочку. Мимо меня, толкая старую детскую коляску, проследовал пьяный, обросший, средних лет мужичок. Во всем его обреченном виде, в грязной куртке, в заправленных в говнодавы грязных штанах, и в шатающейся походке была какая-то безысходность. Допотопная коляска, отметил я про себя, глядя на мужика, который словно вылез из канализационного люка, искупавшись в грязи. На Васильевских линиях только потому не прорыли каналов, что боялись потопа. А человек вот все равно утонул, но даже утонувший в алкоголе, он пытается спасти жизнь маленького ребенка.

Само то, что он вез малыша в этой допотопной коляске, сам еле держась на ногах, как только что сошедший на берег матрос, – тронуло меня до глубины души. Он как Ной, подумал я, и сердце мое тут же заныло от сострадания.

Я пошел за мужчиной, который уже перешел дорогу и направился к метро. Нагнал я его, когда он толкал коляску через сугроб у обочины. Неужели он, отец, повезет малышку на метро, потому что у него нет денег? Я уже собирался предложить ему пару сотен на такси.

Резкий треск раздался в тот момент, когда я как раз заглядывал ему через плечо. Промерзшая на морозе пластмассовая ручка хрустнула, как ветка, под нервным нажимом этого тщедушного, еле волочившего ноги мужичка. Благо в коляске не было ребенка. Лишь детские вещи и куклы, которые, наверное, кто-то выкинул на помойку.

Я знаю, как ломаются пополам люди. Ломаются легко. Я знаю, как разбивается и трескается мое сердце. Мужик взял коляску под мышку и юркнул под землю.

2

Однажды я долго стоял у только что вселившегося магазина и смотрел на голые манекены в витрине. Пластмассовые то ли мужчины, то ли женщины с изящно оттопыренными пальцами и важными лицами уже заступили на свой пост. “Вот кто держит небо этого города, вращая его на пальцах, как тарелки с безе, – подумал я. – Вот кто настоящие атланты”.

Официанты из бара напротив изящно разносили куски фирменного мяса на больших блюдах.

Официанты – те же манекены. Официанты – вешалки для еды. Поди сюда, принеси то. Какая грудинка, какой окорок! Так, забава. Я стоял и долго смотрел на них в окна кафе, как на манекены, не ощущая ничего, кроме стыда. Потому что в этом городе официанта выбирают как президента.

Я видел, я знаю, в театре рабы – лицедеи. В ресторане рабы – официанты. Но и теми, и теми управляет режиссер. “Эй, человек!” – щелкает пальцами режиссер. И официант мчится на полных парах, словно это по щелчку пальцев перемещается, скрипя и кряхтя, часть декораций. Каждый режиссер в глубине души мечтает работать в театре кукол. Каждый начальник мечтает быть режиссером в таком театре. Мы, грузчики и подсобные рабочие, тоже были куклами в руках хозяина-режиссера, двигали декорации по щелчку его пальцев. Верона, Эльсинор, Севилья, Лимасол, какую кухню предпочитаете?

3

Если найти на помойке старую, выброшенную куклу и, резко схватив ее за волосы, оторвать ей башку вместе с паклей волос, моментом напустить в отверстие сгустки клея “Момент”, то потом, прижимая дыру к лицу и вдыхая мокрым носом ароматы, можно поймать с этой куколкой такой кайф-видение, будто ты занимаешься сексом с лучшей куколкой из сексшопа. Можно просто улететь через образовавшееся отверстие в параллельные миры... Эй, не весь еще клей пересох, еще мы можем клеить баб…

А потом ходить под этим кайфом целый день, сравнивая колонны и шпили с фаллосом, а многочисленные арки и подворотни с глубоким влагалищем. Холодный город располагает к взрыву страстей.

Помню, нанюхавшись с компанией Курта клея, я пошел проветрить мозги и пьяным прошатался все утро. Мне было так плохо, так тошнило, и болела голова! Я кружился и кружился по перпендикулярам и параллелям, ища себе пару на ночь. Только на ночь, потому что все мы – куклы, пластмассовые душонки. И я тоже, оторви и брось отморозок, шел на пластмассовых ногах. Хотя клей и не герыч, но, учитывая то, что я не ел больше суток… Я шел-кружил и уже готов был свалиться в первом попавшемся подъезде. Или упасть прямо на улице и отморозить все конечности. Я думал, что отброшу коньки, так меня мутило, или попаду под машину.

И вот в таком жутком состоянии я случайно набрел на красный крест и красный полумесяц. Заведение для бездомных “Эрмитаж”. На кухню для сто восьмых, где меня подобрали прямо у дверей и затащили вовнутрь, где на меня одели чистую сорочку. Где дали таблетку от головной боли и вылечили. Где таким, как я, давали возможность помыться и вдоволь поесть. Вот это эмпатия.

Там среди ухаживающих за бездомными была девушка в платочке, очень похожая на мою тайную страсть из кафе “Лицедеи”, но только не такая яркая и зажигательная, а очень тихая и скромная. Я долго не мог понять: видение ли это? Наркотический дурман? Она кормила бомжей, как маленьких детей с ложки, и была всем нам родной сестрой милосердия.

Я ел с большим аппетитом. Или еда была очень вкусной. Кажется, я уже трезвел, и требовались похмелье и хорошая закуска. А еще я с трепетом смотрел на девушку через туман слез и думал, что одни убивают бомжей, а другие их кормят. И что поистине у каждого из нас в этом городе есть свой двойник, свое альтер-эго.

После этого случая больше я в “Эрмитаж” не возвращался. И даже обходил его стороной, потому что стыдился. Стыдился показывать девушке, похожей на Лялю, или ее второй прекрасной сущности свое истинное бездомное, неприкаянное лицо. Уж лучше мы будем встречаться в кафе “Лицедеи” на капустниках. И она будет не такой прекрасной, а я не таким ужасным.

4

Однажды в зале ожидания на вокзале я видел сюжет про эмпатию. Девочку лет одиннадцати-двенадцати в хорошей одежде посадили на тротуар возле магазина. Она сидела, прижавшись к кирпичной стене спиной, с разводами мела на куртке и джинсах, с заплаканными глазами… Из ста мужчин только двое поинтересовались, что с ней, причем один из них был со своей женой. Женщин, подошедших к ребенку, было более пятидесяти.

Моя тогдашняя временная подруга, комментируя этот сюжет, сказала: “Ничего удивительного, женщины просто более любопытны, чем мужчины”. После этого комментария я с ней расстался. Навсегда.

Для меня женщины – святые существа, а любопытные женщины – существа дьявольские. А кто такие манекены – мужчины или женщины? Есть ли у них эмпатия? Голые или в фартуках, они смотрят на меня с бездонной печалью в глазах.

Я шел по пересекающимся и непересекающимся параллелям и думал, что меня, как куклу, дергают за нити судьбы. Дергают, начиная с пуповины матери, и что эти нитки сейчас, как скрестившиеся улицы. Я шел и думал: не ради ли абсолютной свободы я собираюсь совершить теракт? Не для того ли, чтобы проверить: а есть ли она – это абсолютная свобода?

Но в отличие от Раскольникова, которого мы проходили в десятом классе, я не собирался переступить. Наоборот, я хотел, чтобы все было по воле Всевышнего, потому то больше всего меня интересовало – а есть ли он, мой Всевышний Демиург, и все ли осуществляется по его закону?

И мне очень интересно, к чему может привести его высшая воля, чем все это может закончиться. Одно из двух, думаю я. Либо все сорвется в последний момент – и мы несвободны. Либо, если теракт состоится, то мы свободны в своем выборе. Потому что ни одна религия мира не может одобрить такое зверство, как убийство детей.

5

Погревшись в метро, я вышел на промозглый ветер. Передернув плечами как затвором, засунул руки в карманы, будто вставил обойму в автоматическую винтовку, и пошел вдоль улицы.

Идеально проложенные линии, словно прошитая на машинке швейная строчка, как протянутые телефонные провода или линии электропередачи. Я пошел по своему обычному мистическому маршруту мимо Петропавловки к рынку, чтобы сесть там на трамвай и отправиться на службу. Навстречу мне попались уличные музыканты, что совсем не умели играть, однако бренчали и пиликали.

Я до сих пор вспоминаю одного электрика, что приходил в общагу чинить телефон и электричество. Он носил инструменты в футляре из-под виолончели, чтобы выглядеть интеллигентно. Но это ему не помогло. Он часами резал и соединял провода, будто настраивал свою виолончель. А девушкам он говорил, что может починить даже швейные машинки.

И все ждал, что у одной из девушек окажется швейная машинка и она пригласит его на чай. Такой у него был план. Ведь швейная машинка, как и чай, – всего лишь предлог. Мне кажется, он специально тянул у меня резину, ожидая, когда ко мне заглянет кто-нибудь из соседок. Или ему не хотелось оставаться одному. Девочки в общаге занимались тем, что шили на продажу прихватки и кукол-баб на чайники. Он все ждал, что кто-нибудь войдет и прихватит его.

Но этот единственный пришедший ему в голову план выяснить, кому из баб он приглянулся, почему-то не работал. Порой он даже думал, что женщины в наше время уже не вышивают крестиком. А потом однажды, за нарушение инструкции и техники безопасности, угодил в “Кресты” и там сгинул.

А что такое техника безопасности в этом городе, думаю я, когда трамвай словно не идет, а плывет по заиндевевшим рельсам и вроде все катится по колее, но в любой момент может соскочить и сорваться? И ты толком не знаешь, куда ты приедешь и сломаешь ли ногу. Не знаешь, что с тобой будет в следующую секунду. Недаром в этом городе так много психов и чудиков.

6

Одна моя знакомая официантка говорила: в этой работе, как и в любой другой, есть свои сложности и радости. Из радостей – наблюдать за людьми и предметами. Упал нож – придет мужчина, упала вилка – женщина. И тому, и другой подай столовый прибор. Всего лишь прибор, которым можно как убить, так и осчастливить. Все в этом мире – всего лишь инструмент, прибор. И мы тоже, говорила она. Главное правило нашего кафе – “улыбаемся и машем всем”, говорила официантка. И больше сказать нечего. Люди разные бывают, но это правило подходит для всех идеально. Что бы ни происходило, “улыбаемся и машем”. Кому-то улыбнешься – улыбается в ответ, а кто-то пугается и начинает нервничать, и тогда ты начинаешь обмахивать его полотенцем, – так она мне объясняла.

Меня же до сих пор мучает вопрос: неужели Ляля добровольно стала официанткой-нянькой для сто восьмых? Для этих впавших в старческо-детский маразм и беспомощность бомжей. Хотя вполне по своему статусу могла бы нигде не работать. А я, уже хлебнувший свободы, не мог и не хотел нигде работать. И, думаю, уже никогда не смогу. Более того, я презираю всякие подобные виды работ…

Утром следующего дня после встречи с девушкой из “Эрмитажа” я попал в мечеть. Я шел по улице все еще, кажется, в наркотическом опьянении. Я не знал, кого благодарить и куда идти еще, и совершенно случайно выбрел к мечети, где и встретил ребят. Азама, Хатима, Баталя и Дженга. Благодаря этой встрече я поступил в техноложку и получил крышу над головой. Случилось это все, как я выяснил позже, в Ночь Предопределения, в благословенный месяц рамадан. Поистине, Всевышний открывает большие возможности перед ставшим на его путь.

(Полностью вторую часть романа
можно прочитать в бумажном варианте журнала.)

Версия для печати