Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2008, 1

Ока впадает в Стикс

Стихи

* * *


Ничего не бывает случайно.
Время вечно, да вечность кратка.
Ты – не тайна, но так изначально
Отдален.
              Непохожи века,

По которым нас предки сгребали,
Собирали, в сусеках мели.
Говорю тебе, вечность едва ли
Протяженнее круглой Земли.

Что за музыка там хоровая,
Разрывая пространство, звучит?
Где-то рядом любовь шаровая.
Воздух липовым цветом горчит,

Дождь шкворчит, и строчит пулеметчик,
Сочиняя строку за строкой.
Путевой всемогущий обходчик
Проверяет пути за рекой,

Дарит вечности краткий отрезок,
Перегон, переезд, перелет.
Но взрывает огонь перелесок,
И пространство над ним вопиет.

Тот ли ты, кто в воде не утонет,
Но в огне этом щедро сгорит?
Что-то в тему путеец долдонит,
Но неведом его алфавит.

 

* * *


Вот человек плывет через Оку. Еще темно: и ночь, и на веку его просвета не было, короче, ничье поместье не ушло от ночи и не пыталось, в сущности, уйти. Вот только он сюда часам к пяти утра приходит еженощно, чтобы нырнуть обратно в нежный свет утробы.
Река вздыхает длинно, словно монстр, неподалеку в ней темнеет мост.
Расшатанная нервная волна накатывает с лунного согласья на человека, на прибрежье, на страну, почти невидимую, к счастью. Ему не страшно, он себе плывет. Вот мост неподалеку, дурачина! Плывет, как плыл. Не слушает, живет, как жил. И мост для счастья не причина. И счастье, в общем, не идея-фикс, коль за мостом Ока впадает в Стикс.
И многие с той стороны моста бросались в воду, ибо жизнь пуста, другие ходят с берега на берег, от счастья к счастью, не открыв Америк, притупив нюх, совокупляясь всласть, но и у этих жизнь не удалась.
Вот над рекой установился пар. Не слышен всплеск, пловец опасно стар и мог погибнуть, как герой на водах. Но мы пришли присутствовать при родах и с места не сойдем, пока на брег не выйдет неизвестный человек. Он возвратится. Вот его собака, глядит особым зреньем, как из мрака плывет, плывет, не выплывет никак сизиф воды, и вместо камня – мрак.
Темно еще все сущее, ей-богу. От сотворенья и по наши дни – темны и толпы нас, идущих в ногу, и прячущиеся от нас в тени. Вот человек выходит к нам на травку. И он пойдет с рассветом в переплавку. И будут починять назавтра мост над волнами, идущими внахлест.

 

ИЛИЯ

“Теперь-то я узнала, что ты человек Божий
и что слово Господне в устах твоих истинно”.
                                                                 (3 Цар. 17:24)



Когда потянуло с засохших полей
Хлебами и медом, угрюмей и злей
Пророков, дающих Ахаву рецепты,
Вошел Илия на задворки Сарепты.

Она, безымянная, теша дитя
Тряпичной сосалкой, откликнулась: кто там? –
Когда он приблизился только к воротам,
Дорожною пылью едва шелестя.

Вошел и потребовал хлеба ему.
На сына взглянув, пододвинула плошки,
Сказала: осталось, осталось в дому
С ладошку муки, я поставлю лепешки.

Была у язычников засуха там,
Но зной угождал и столбам, и крестам.

Он дрогнул, увидев, допустим, Марию,
Месившую хлеб на столе перед ним.
– Не ты ли, – спросила она, – в Самарию
Одним лишь пророческим словом своим
Принес запустенье на несколько зим?

“Я лишь проводник, поводырь у другого,
Я только уста для наречья благого!” –
Хотел было крикнуть вдове Илия,
Но смолк перед хлебом и чашкой питья.

Он жестом наполнил до верхней каемки
Сосуд для муки и для масла сосуд.
Потом закемарил. Мария негромко
Молилась за сына, и алая кромка
Ползла над землей, не возделанной тут.

…Мария молилась: малыш маятой
Измыкался, Отче!
               …Три ангела смерти
Летели к ней третьего дня на постой
С небес, от которых все беды в Сарепте.

Они зависали в дали голубой
Пчелиной гурьбой над сыновней судьбой.
– Он смертен! – вскричала она с лежака.
Был мутен и немощен взгляд старика.

И каждая мать из окрестных пустот
Шептала: – О, небо! Ужели уйдет
Дитя, что недавно пустила на свет,
За мною вослед и спасения нет?!

Мария молилась. Смотрел Илия,
Как чахнет ребенок и в муках сгорает.
“Возрадуйся, – молвить хотел, – прибирает
Любимцев Господь в золотые края”. –
Но смолк перед хлебом и чашкой питья.

Лежал, как распятый, малец на соломе.
И пчелы наполнили комнату в доме.

Мария не видела из-за завес,
Как старец взметнулся и стал волнорез
С белесыми космами, крикнул кому-то:
– Я сам здесь решаю! – И в ту же минуту
И медом, и хлебом пахнуло с небес.
 

* * *

рыба рыба с розовым животом
ты уже за пазухой у Христа
но о том не сведуща что потом
и куда несет тебя темнота

это начинается вещий сон
нету рая рыбного только ад
рыбаки-апостолы на Кедрон
возвратятся засветло через сад

рыба рыба с розовым животом
на столе пасхальном на золотом
основная пища у рыбарей
потому что страшно им есть зверей
после жизни праведной – на Кресте
засыпаешь с рыбкою в животе
рыба рыба розовое брюшко
после сытной трапезы спать легко
 

* * *

Он был почти что волк, почти морской. Он жил со мной и с ней в одной квартире, и мы мирились с этим, не о мире шел разговор, но о любви мирской.

Чета имела сыновей. Она была моя ровесница, но что-то состарило ее. Моя забота была отдать себя ему сполна. Она не возражала, он – мудрец, он голову забил ей суррогатом восточных баек, в облике рогатом она была тишайшей из овец. Ты помнишь, кто Ты там, как Ты нас свел? Испорченная под Твоим призором не осознавшим дара дыроколом, впредь к ляжкам прижимавшая подол, убогая, когда не по любви, увечная, когда не полюбовно, неровно отступавшая, но словно манящая на запахи свои, я забрала матерого в силки. И прилепилась, как бы встарь сказали…

Страна жила, как тетка на вокзале: билет в кармане, тощи узелки, да вот состав не подают никак. И мы летали в истовом ознобе! Вынашивала третьего в утробе законная и плакала в кулак. Кедровником пропахшая, волной соленой, черным воздухом читинским, я возвращалась в дом ее со свинским клеймом счастливой бабы запасной.

Я двадцать лет не вспоминала их. Они исчезли всей семьею дружно, когда он научил меня всему, что должны уметь в когорте запасных.

 

ОКРЕСТНОСТИ


Всё у нас, как встарь:
Морду друг другу бьют и уходят с миром.
Пьют и говеют, гонят сивуху и дэзу.
Пули трассируют выверенным пунктиром
И превращаются в антитезу
Прошлого.
              Древним способом меньше родят,
А другой раз держат жену и семью заводят
На стороне.
              Полигамный отрок
Сам себе князь Владимир, вчера из панков,
Апологет язычества, выбирает в сорок
Веру и ходит на службу в один из банков.

 
Волглая, комариная, паутиной
Стянутая реальность, где крест в окружность
Вечно вплетен – окрестность моя, рутиной
Насмерть изматывающая,
                            за ненужность
Здесь головы не рубят, а привечают чином,
Ну на худой конец остограммят свойски.
И за любым овином
Войско на войске.
Гарнизон на гарнизоне,
                            А вечерами – ах ты –
Выйдешь курнуть на крыльцо, из соседней шахты
Нечто взлетает в небо и без последствий вроде.
Разве что вздрогнет пугало в огороде.

 
 

ТУМАН

Туман на Матрену к оттепели.
Народная примета

 
Не спать всю ночь. Не думать ни о чем. Пролистывать компьютер разморенно. Не чувствовать, как за твоим плечом уже встает туманная Матрена.

…Знать, оттепель. Зима сошла на нет. Иди живи без страха поскользнуться. Вот ускользающий нестойкий свет ночной, которым можно захлебнуться. А вот и скоротечный свет дневной, как молодость, и вечереет рано.
…Слепая баба Мотря надо мной колдует-выколдовывает рьяно. По памяти проходит до плетня, мотает цепь и тянет из криницы рассвет. И что-то торкает меня смотреть в ее синюшные глазницы. Следить, не ошибется ли во мгле своей глубокой старости Матрена.

Ах, нам бы так запомнить на земле все рытвинки, расщелинки, схороны. Я по привычке вглядываюсь в ночь, в ее туман, светящийся жемчужно. Но, чтобы воду в ступе истолочь, и внутреннего зрения не нужно.
Кто это всё тебе наворожил?! Какая ночь бессмысленная тает! Хмарь оседает, проступает мир, но слепоты немного не хватает…

Версия для печати