Опубликовано в журнале:
«Октябрь» 2008, №1

Лесные люди

“Югра же людье есть язык нем, и соседят с самоядью на полунощных странах. Югра же рекоша отроку моему дивьно мы находихом чюдо, его же несмы слышали преже сих лет, се же третье лето поча быти: суть горы заидуче в луку море, им же высота ако до небесе, высечися; и в горе той просечено оконце мало, и туде молвять, и есть не разумети языку их... Есть же путь до гор тех непроходим пропастьми, снегом и лесом, тем же не доходим их всегда; есть же и подаль на полунощии...”

Рассказ Гюряты Роговича
из “Повести временных лет”, 1096 г.

Легенды: Пелымское княжество

Последними исчезают имена – не те, которыми называли людей, а те, которыми люди называли свое пространство. Вишера, Лозьва, Вижай – названия рек, унаследованные от племен, населявших территорию Северного Урала задолго до прихода угров; единственные слова, оставшиеся от давно вымерших, давно безымянных народов. Топонимы долговечней этнонимов. Имя рек – имя рода.

Летом 1483 года по этим рекам прошли судовые рати Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка-Травина, посланные Иваном III в военный поход на Пелымское княжество, которое в ту пору (правление Асыки и его сына Юмшана) достигло своего расцвета. В Никоновской и Устюжной летописях подробно описан тот поход, продлившийся шесть месяцев: горный волок через перевалы Среднего Урала, “сплав” по обмелевшим притокам Лозьвы. Ушкуи и пушки тянули бечевой; ядра, пищали, весла и тюки с провизией несли на плечах... В отличие от всех предыдущих кампаний (начиная с 1032 года, новгородские дружины неоднократно “ходили на Югру” и каждый раз терпели поражение) предприятие Курбского Черного и Салтыка-Травина увенчалось успехом: 1 октября 1483 года вогулы были разбиты, князь Юмшан бежал с поля боя. Как известно, историю пишут победители.

Сведений о прошлом манси сравнительно мало. Известно, что в XI – XII веках мансийские юрты и паули начали объединяться в княжества. К середине XIV века Пелымское, Кондинское и Табаринское княжества объединились в Пелымское Государство; малые князцы подчинились большому князю. Власть большого князя в свою очередь ограничивалась народным собранием, советом старейшин и главным шаманом (“памом”). Помимо народного ополчения в княжестве существовала постоянная армия – дружина богатырей (“отыров”); во время сражений отыры первыми шли в атаку на боевых лосях.

В отличие от оленеводов тундры – ненцев и ямальских хантов, – чьи земли граничили с Пелымским княжеством на севере, манси были таежными охотниками. Там, где путь “непроходим пропастьми, снегом и лесом”, располагалось их таежное государство. На сегодняшний день узнать об этом народе можно не только из русских летописей и записок этнографов, но и из рассказов стариков, в том числе и последнего потомка пелымских князей Константина Шешкина.

Семидесятишестилетний охотник Дед Костя, младший брат художника Петра Шешкина, живет один в полузаброшенном поселке Бурмантово. С виду он похож на старичка-боровичка: низкорослый старик с белой окладистой бородой и полупьяными, полусмеющимися глазами. В молодости Шешкин служил в войсках МВД, потом сидел за убийство. По слухам, он хранитель тайны местонахождения Сарни-Эквы (легендарной Золотой Бабы, за которой охотились все кому не лень: новгородские ушкуйники во времена Асыки и Юмшана, миссионер Григорий Новицкий в XVIII веке, отряды НКВД в конце 30-х годов). Он готов говорить часами; в его репертуаре – многочисленные предания о богатырях, князьях и войнах. Кажется, он действительно многое помнит, но бóльшая часть из того, что он с таким упоением рассказывает пришельцам, – выдумка. Правду нельзя рассказывать чужим, а из своих давным-давно никого не осталось.

Предварительные данные

По переписи населения 2002 года, в Ханты-Мансийском автономном округе (ХМАО) Тюменской области проживает около 11 000 манси. В последние годы много внимания уделяется “возрождению мансийской культуры и развитию этнотуризма”: в восстановленных деревнях строят туристические комплексы, то и дело устраивают всевозможные выставки, фестивали и показательные выступления. Паломников, стекающихся отовсюду в поисках настоящего северного колорита, приветствуют аборигены в национальных костюмах; любителям острых ощущений предлагают различные виды “экстрима”: переночевать в юрте, попасти оленей, побывать на Медвежьем Празднике или даже поохотиться вместе с манси. Словом, нормальное “сафари для белых людей”. Вряд ли кого-нибудь удивит тот факт, что традиционной культуры манси в этой стране пятизвездочных чумов и пластмассовых шаманов осталось крайне мало: около половины мансийского населения Тюменской области – горожане; подавляющее большинство считают родным русский язык.

Между тем традиционные быт и культура “лесных людей” во многом сохранились среди тех немногочисленных представителей народа, что живут в соседнем регионе, на севере Свердловской области, там, где в XV веке располагалось Пелымское княжество, а в XX – один из самых “строгих” лагерей архипелага ГУЛАГ. Считается, что в Ивдельском районе и на Пелыме осталось около 140 манси. Именно к ним приезжают исследователи из ХМАО, собирающие этнографические материалы и экспонаты для музеев. Здесь до сих пор существуют оторванные от цивилизации родовые селения (паули) основных фамилий: Самбиндаловы, Куриковы, Анямовы, Бахтияровы, Хандыбины, Пеликовы, Тасмановы, Пакины... Кстати, при всей своей русифицированности это исконно мансийские фамилии: Анямов – от “аням” (нарядный), Самбиндалов – от “сампинтал” (слепой), Тасманов – заносчивый, Пакин – тот, у кого есть шишки.

В здешних лесах находятся также два уцелевших многосемейных поселка – Тресколье и Лепля, – чуть ли не единственные места, где до сих пор говорят на чистом мансийском языке. До этих поселков, затерявшихся в тайге и не обозначенных на картах, уже который год пытаются добраться наши знакомые, занимающиеся культурой и генеалогией пелымских и лозьвинских манси, любезно согласившиеся взять нас в одну из своих экспедиций.

Прибытие

По сравнению с шестимесячным путешествием Курбского Черного все не так уж плохо: за 15 часов поезд дальнего следования покрывает расстояние от Екатеринбурга до Североуральска; от Североуральска до Ивделя (последнего крупного населенного пункта на нашем пути) – час на машине; от Ивделя – еще четыре-пять часов езды по “земле незнаемой”.

Наша команда состоит из пяти человек: три профессиональных путешественника-этнографа (Наташа, Влад и Сергей Султанович) и два энтузиаста-неофита (то есть мы с Аллой).

Наутро, высадившись в Североуральске, мы долго ищем водителя – того, который провез бы нас по тайге на своем “Урале” или гусеничном вездеходе. К полудню, договорившись о транспорте и дожидаясь оного, идем гулять по городу. По существу, это не город, а спальный район любого из больших городов предыдущей эпохи. Тут можно вспомнить многое из советского детства. Спальный район, или спальный вагон, несколько десятилетий назад отцепленный от состава.

Через восемь часов, потребовавшихся для починки огромного грузовика “Егерь”, экспедиция погрузится в кабину, и водитель Олег, за немалые деньги согласившийся доставить нас в пункт назначения, хрипло буркнет: “Поехали!”.

Участок пути до Ивделя сравнительно легкий: большей частью асфальтированная дорога, местами – грунт. Дальше начинается бездорожье, тряска по узкоколейкам, переезды “вброд” через речки Питим и Вижай. Бесконечная таежная глушь, изредка перемежающаяся с полузаброшенными селеньями и покосившимися знаками “Режимная территория”. Угрюмые темно-серые скалы. На одной из них безымянными зэками вырублены профили Ленина и Сталина. Поселок Ушма, с которого должна начаться экспедиция, уже где-то рядом.

На протяжении всего маршрута от Ивделя до Ушмы с пассажирами “Егеря” происходит примерно то же, что происходит с бельем в барабане стиральной машины. Трудно представить себе, как пробирались через эти чащобы “коренные” жители, колонизаторы двух мастей: угорские кочевники, две тысячи лет назад пришедшие с юга, в ту пору еще не оседлавшие своих боевых лосей, и отряды заключенных, прибывавшие сюда всего несколько десятилетий назад.

Для последних здесь были предусмотрены четыре режима и поселения. Это ИвдельЛаг, система из семи лагерей, учрежденная по приказу Сталина в 30-е годы. Поселок Ушма – первое в Советском Союзе поселение-колония, где заключенные и расконвоированные работали на лесоповале. Как известно, “лесные лагеря” строили сами зэки, живя в балаганах из жердей и лапника, отапливаемых кострами. Кажется, в одну из таких колоний был отправлен мой дед, выходец из Румынии (“перемещенное лицо с западных территорий”). Те, кто возвращался из таких мест, давали расписку о неразглашении условий содержания; за всю жизнь дед не обмолвился ни словом.

С конца семидесятых лагерь пустует, и до недавнего времени население Ушмы исчислялось одним жителем – манси Степаном Анямовым. Два года назад администрация Ивдельского района приняла решение построить на месте бывшего ГУЛАГа поселок для мансийских семей. Наняли строителей – бригаду из одиннадцати человек.

В вечер нашего прибытия строители, оказавшиеся шестнадцатилетними пацанами с щербатыми улыбками и “знаковыми” наколками, пришли знакомиться, не успели мы развести костер. Впечатление они производили скорее приятное: не лезли с излишними вопросами, а просто, как могли, поддерживали светскую беседу, терпеливо дожидаясь, когда нальют. Рассказывали о своей работе, о том, что строят поселок “для мансей, только манся тут жить не станет, по лесу разбегутся”... Наконец терпение подрядчиков было вознаграждено: их угостили, но – во избежание эксцессов – наливали не спирт, а доселе неведомый им глинтвейн, только что сваренный на костре. Когда глинтвейн закончился, так и не оказав ожидаемого действия, энтузиазм быстро угас, и наши новые знакомые поспешили откланяться, внезапно вспомнив, что их давно ждет бригадир.

В ту ночь мы решили не ставить палаток, а заночевать в свежевыстроенной мансийской бане. Кое-как расположились на полу и на скамейках, одолеваемые несметным полчищем комаров. Примостившись в углу, я поставил рядом с собой “противокомарную” свечку. Свечка как бы подействовала: комары перестали кусать. Но и подыхать не спешили. Летая где-то над головой, они зловеще гудели своими авиационными моторчиками. Затем в ход пошла тяжелая артиллерия – со стены на меня посыпались какие-то вогульские тараканы. Единственный выход – забраться в спальник с головой и застегнуть молнию. Не продохнуть, зато без насекомых. Под утро полубред бессонницы оформился в жутковатый короткометражный фильм. В фильме фигурировали гигантские комары-истребители, деревянные идолы с фотографий из Североуральского музея, башкирский егерь Сергей Султанович в костюме шамана. Первый сон на мансийской земле.

Ушма. Дядя Рома

Степана Анямова не оказалось дома: как раз накануне нашего приезда он ушел в горы за золотым корнем. Об этом сообщил нам один из вчерашних гостей, решивший проведать нас с утра (“От работы отлынивает, вот и пришел проведать”, – пояснил Султаныч). Максим – так звали отлынивающего работника – неторопливо брел по берегу Лозьвы в компании коренастой, низкорослой девушки с русыми волосами, сильно выдающимися скулами и раскосыми голубыми глазами.

– А вас как звать? – обратилась Наташа к спутнице Максима.

– Таня.

– А по фамилии как?

– Анямова.

– Вы-то нам и нужны... Мы тут вчера в Североуральском музее как раз запись слушали. Там кто-то из Анямовых пел и на санквылтапе играл. Это не ваши родственники были?

– А это, может, мамка моя была. Она у нас песни поет.

– А можно будет попозже к вам в гости заглянуть?

– Ага, можно, ага. Мы вон там вот живем. Только там нет никого. Все в Тресколье. А тут только мы с сестрой, и Дядя Рома вот погостить пришел. Я тут поваром работаю для строителей.

– А в Тресколье дорогу вы нам не покажете?

– Ага, покажем, да. Если Дядя Рома отпустит.

Когда они отошли чуть подальше, Наташа объяснила, что Тресколье находится где-то совсем недалеко от Ушмы, но надеяться на визит не стоит: манси никогда не показывают посторонним дорогу в свой главный поселок. Как свидетельствуют многие этнографы, это один из самых “закрытых” народов русского Севера.

– Так ведь она же вроде согласилась показать?

– Да нет, это просто у них присказка такая: “ага, да, ага...”! – засмеялась Наташа. – Вот, например, спрашиваю я как-то раз у Дяди Пети Хандыбина, много ли осталось Хандыбиных в их родовом селенье. Он мне: “Ага, ага”. “Много?” – переспрашиваю. “Ага, да...” “Ну сколько?” Он на меня смотрит недоумевающе: “Чего, чего? Так ведь... никого не осталось-то”.

Мы шли друг за другом по узкой тропинке, протоптанной между заросшим лугом и неглубоким оврагом, за которым начинался лес. Лозьва – одна из священных рек манси – разделяла поселок на две части. Попасть на другой берег (туда, где находится жилище Степана Анямова) можно было лишь по подвесному бревенчатому мосту. Половина бревен была выбита, и все сооружение было настолько шатким, что казалось, любой переход через этот рубикон легко может стать последним. Впереди виднелись полуразрушенные постройки, кое-где еще огороженные колючей проволокой.

КПП, бараки, казармы, лагерный ларек. Все постройки в зоне деревянные, кроме БУРа. Внутри БУРа всё – как после бомбежки: обвалившиеся стены, входы-выходы завалены балками и кирпичами. В общей камере до сих пор стоят нары и оцинкованная параша, но нет пола – просто голая земля, поросшая щетинистыми сорняками, какой-то хищной инопланетной флорой. В карцерах же есть и пол, и бетонные стены, есть маленькие зарешеченные окошки, через которые почти не проникает свет. Особенно впечатлила одна из этих “одиночек”. Стены в ней сплошь утыканы гвоздями, чтобы узник не мог прислониться, а пол весь в шипах – долго на нем не просидишь. Таким образом, если нары пристегнуть к стене, заключенному остается либо стоять, либо сидеть на корточках.

Местные жители постепенно разбирали бараки по доскам. Лишь несколько “предметов быта” не успели еще найти своих хозяев: среди груды досок и металлолома попадались то непарный сапог, то ржавое ведро.

На полу одного из офицерских домиков валялась книга, вернее, то, что когда-то было книгой, – ворох пожелтевших заляпанных страниц печатного текста. “В прошлый раз мы еще находили детские игрушки, – прокомментировал Влад, – но, видимо, манси их уже оприходовали... Вообще-то в Ушме было сразу всё: и лагерь особого режима с рабочей зоной, и поселения... Мне один манси рассказывал – он тогда здесь работал на лесобирже, – так вот он говорил, что на вышках, в основном, женщины стояли. Считалось, что они более бдительные, что ли, ну и пьют меньше... Здесь от самой тюрьмы, как видишь, мало что осталось. А вот в Хорпии – там всё в целости и сохранности. В общем, сам всё увидишь...”

У Анямовых нас встретил тот самый бригадир, на которого вчера ссылались ребята, не удовлетворенные нашим глинтвейном. Это был высокий мужик лет сорока, с глубоким шрамом от ножевого ранения, проходящим через всю грудь. Он смотрел на собеседника немигающим взглядом; лицо не меняло выражения, даже когда он смеялся.

“Этот – из сидевших”, – предположил Влад. Впрочем, так же можно было охарактеризовать и остальных местных жителей. Народ, видавший виды. С ними стараешься “правильно контактировать”, не говорить лишнего и все время чувствуешь, как тебя “прощупывают”.

Во дворе анямовского дома стояла кирпичная печь; рядом была подвешена сетка с вяленой лосятиной. В стену сарая было вбито несколько гвоздей, на которых покоились медвежьи и лосиные челюсти. Из двухкассетного магнитофона, установленного на ступеньках и включенного на полную громкость, доносился лагерный “шансон”.

Как известно, один из самых испытанных способов войти в контакт с аборигенами – продемонстрировать рудиментарное владение их языком или хотя бы знание нескольких фраз. Я уже держал наготове свое “Пася рума, ам намум Саша”, но в последний момент, к счастью, одумался. Наташа, человек куда более опытный и осведомленный, пошла другим путем. Поздоровавшись с сестрами Анямовыми, она сразу завела разговор об общих знакомых: справилась о здоровье Тети Ани Хандыбиной, вспомнила, что у кого-то из Пакиных недавно родился мальчик... “Так нет больше мальчика, – отозвалась Таня. – Простудился он как-то, мамка стала его солью лечить, горло ему грела. А потом заснула, не уследила – соль-то горло пережгла – и всё...”

Разговор явно не клеился. В критический момент обоюдного дискомфорта Таня вдруг спохватилась: “Так вы ж в Тресколье хотели, да? Сейчас позову Дядю Рому”. Зайдя в избу, она обратилась к кому-то по-мансийски. В ответ послышалось кряхтенье, затем – пятиминутная тирада на угорском наречье, пересыпаемая русским матом. Наконец говорящий замолчал, а через минуту резюмировал по-русски: “Всю ночь спать не дают”.

На крыльцо вышел маленький человечек с большой головой. Больше всего он походил на гномика из мультфильмов, разве что без бороды, и одежда не совсем подходящая: треники, футболка, старая бейсбольная кепка с надписью “New York”. Мы представились. “Ага, будем знакомы, да, – затараторил человечек, – я Дядя Рома. Ну это меня все так зовут, потому что мне уже за пятьдесят. Я у них, получается, за старшего, ну? А вы сами откуда будете? Этнографы, да? Пойдемте, я вам все покажу. Мансийский поселок, ага. Тут, знаете, бывает, дорогу не показывают. В тайне держат, ну. А чего таить, все равно уже скоро ничего не будет. А так вы всё запишете, пофотографируете, хоть память какая о нас останется... Ну пойдем, тут недалеко”.

По Наташиным наблюдениям, большинство манси выбирают одну из двух стратегий общения: одни не рассказывают ровным счетом ничего, другие рассказывают всё – легенды, обычаи, обряды, – но ничего не показывают, и, как выясняется позже, все рассказанное ими было придумано на ходу. Дядя Рома не принадлежал ни к одной из этих категорий. В Тресколье о нем говорили то как о юродивом, то как о местном философе. Жена его умерла при родах двадцать с лишним лет назад, оставив сына Колю. Растить Колю помогал брат Дяди Ромы, Василий. Несколько лет назад Коля перебрался в Ивдель (теперь он работает там на спиртзаводе). Примерно тогда же от Дяди Ромы “ушел” и брат Вася: пьяный охотник из другого селенья якобы принял его за лося... “Так что теперь вот живу один”, – заключил повествование наш новый знакомый. По-русски он говорил с сильным акцентом (мансийский акцент слегка напоминает эстонский), но в первые же пять минут общения его речь обнаруживала довольно обширный словарный запас.

Когда Дядя Рома говорил про “недалеко”, он имел в виду: по мансийским меркам. Сорок километров здесь считаются расстоянием, которое нетрудно осилить пешком. До Тресколья было всего километров десять, но идти нужно было через тайгу и болота, и, хотя наш проводник все время советовал нам идти “по тропинке” (“Идем лучше здесь, здесь тропинка”), никаких тропинок никто кроме него не видел. Он шел напролом. Казалось, он вовсе не замечал комаров и мошки, облепляющих все тело (вспоминались истории об излюбленной лагерной пытке, когда заключенного в голом виде “выставляли на комариков”).

Через полтора часа мы вышли к реке. “Манси никог-та не блу-дит, просто толго хо-дит”, – нараспев и с подчеркнутым акцентом произнес Дядя Рома. Пошарив в тальнике, он извлек оттуда пару охотничьих сапог: “Я их всегда здесь храню. В них легче вброд переходить”. За неимением сапог (знали бы, захватили бы бахилы из лагеря!), мы решили идти босиком: сняли обувь, закатали штаны и последовали за проводником. Это была быстротечная река. Вода оказалась высокой (по пояс), дно – каменистым. Где-то на середине Алла попала в стремнину. Я бросился к ней, поскользнулся, и один из моих ботинок выпал из рук. Течение унесло его, прежде чем я успел до него дотянуться. “Как же ты дальше пойдешь?” “Как, как, босиком, как же еще!” Выкарабкавшись на берег, мы побежали догонять остальных. Через несколько метров мои ступни уже были в крови.

– Дядя Рома, подождите, Саша потерял ботинок, ему не в чем дальше идти! – закричали Алла и Наташа.

– О-па, ух ты, о-па, как же вы так, ой-ой-ой... Ну пускай мои сапоги наденет... Как же вас угораздило, у-у? – забормотал Дядя Рома, заметно теряя интерес к нам и ко всему происходящему.

Прилив “мужской гордости” смешался с обидчивостью избалованного ребенка: я не слабак, пойду дальше как есть. Идти еще далеко, и уже больно. Надо как-то отвлечься, сосредоточиться на чем-нибудь другом. Например, на флоре и фауне. Вот птица на ветке сидит; а теперь спорхнула. Как ее звать?

– Дядя Рома, а что это там за птица?

– А это кулик, куличок лесной, – отозвался Дядя Рома, снова оживляясь, – а там вот у воды бобер сидел, видел, Саш? Знаешь, как на бобра охотиться надо?

– Не-а.

– Главное – одно правило помнить. В бобра можно стрелять только, когда он сидит к тебе спиной. Если он обернулся и на тебя посмотрел, ни в коем случае нельзя его убивать: убьешь – он души твоих близких с собой утащит... Я вот, перед тем как брат мой погиб, на бобра охотился... До сих пор думаю, может, он на меня посмотрел тогда, а я и не заметил...

Тресколье

Родовые угодья Анямовых, Пакиных, Бахтияровых – остатки страны Манчи-Ма. По их словам, “Ханты-Мансийский округ – это округ, а здесь – страна”. Последняя столица этой “страны” – Тресколье. Если верить спутниковой карте Земли (Google Earth), такого места не существует. Если не верить и идти за Дядей Ромой, в какой-то момент тайга расступится и откроется вид на поселок из семи домов, судя по всему несильно отличающийся от вогульских паулей времен Пелымского княжества. Здесь стоят типичные для манси “избушки на курьих ножках” – деревянные домики на высоких пнях-опорах. Это лабазы (“сумьях”) и жилища духов-покровителей (“ура-сумьях”). Рубленые избы с пологими берестяными крышами. Возле каждого дома – каменная печь для выпечки хлеба (“нянь варны кур”), навес для сушки мяса и рыбы (“савок”), конура-шалашик для лаек (“котюв-кол”). Нарты, чирканы, оленьи шкуры. Перевязанные оленьими жилами люльки, берестяные подсумки, рыболовные сети, сотканные из ягеля. На краю поселка – баня и “мань-кол”, отдельный сруб, где во время родов и менструации живут женщины. Электричества в Тресколье нет. Нет и огородов: манси никогда не занимались земледелием. Зато есть пустующий кароль для оленей. Последнего оленя продали десять лет назад.

Каждый дом разделен на две половины – мужскую и женскую. Над кроватями на мужской половине – задернутые занавесками божницы. На деревянных полках стоят куколки “иттермы” – вместилища для душ усопших, которым не нашлось еще места в следующей жизни. В отдельных домах рядом с куклами попадаются православные иконки. Как мне объяснили, после крещения в XVIII веке пантеон манси пополнился новыми персонажами: Христом, который отождествлялся с богатырем Мир-Сусне-Хумом (“человеком, осматривающим мир”), и Богородицей, которую считали одной из жен верховного бога Нуми-Торума. На Пасху (“Паскин День”) каждую иконку здесь угощают хлебом и водкой.

Мужчин в поселке не оказалось: все ушли в лес, обещали вернуться через несколько дней. Женщины возились на участках: пекли хлеб, стирали в ведрах, скорее всего найденных на территории бывшего ГУЛАГа, развешивали белье на веревках. Увидев нас, они быстро ныряли в дом, а через несколько минут выходили во двор в широких пестрых платьях в крупный цветок и платках с кистями. Первой вышла Тетя Шура, женщина лет шестидесяти, попечительница Тресколья. “С тех пор как я один, Тетя Шура мне как мама, – объяснил Дядя Рома. – По-русски она понимает, но не очень. Вы, что хотите сказать, мне говорите, а я ей переведу”. У Тети Шуры было широкое морщинистое лицо и длинные, черные с проседью волосы, заплетенные в косы. “Можно я вас сфотографирую?” – спросил я и потянулся за фотоаппаратом. “Не на-то, – замахала она, – я старый, пессубый...”

Тетя Шура вынесла свежевыпеченный хлеб и вяленое мясо, заварила чай из таволги и жестами пригласила всех к столу, стоявшему на участке. Рядом со столом она поставила ведро, в котором дымились ветки лиственницы – мансийское средство от комаров. Пока мы обедали, из окошка дома то и дело выглядывал мальчишка лет пяти. Это Тимоша, внук Тети Шуры. “Тимоша, иди к нам обедать”, – позвал Дядя Рома. Но Тимоша не шел – он прятался в доме, смотрел на меня из окошка и снова прятался. Я закрыл лицо руками, делая вид, что тоже “прячусь”, и его рожица тотчас мелькнула в окошке. В этот момент на мою ладонь села большая оранжевая бабочка. Осторожно подняв руку, я показал ее Тимоше. “Лапынтэ!” – засмеялась Тетя Шура. “Алка, быстро щелкни меня с бабочкой, пока она не улетела”. Но лапынтэ и не думала улетать. Я пересадил ее на другую руку, потом на стол. На столе бабочке не понравилось: мгновенно взлетев, она села мне на нос. Тимоша выбежал из дома, подбежал к нам – ручную бабочку передали ему. Тетя Шура опять засмеялась, сказала что-то по-мансийски. “Пойдемте в дом”, – перевел Дядя Рома.

В избе у Тети Шуры светло и чисто. Кровати на женской половине застелены вышивными покрывалами, на мужской – оленьими шкурами и белыми простынями: здесь спал покойный муж Тети Шуры Николай Анямов, последний шаман Тресколья. Когда-то у него был преемник – мальчик Коля, родившийся с шестью пальцами. Колю с детства готовили в шаманы, заплетали ему косы, водили в лес “слушать язык зверей”. Но в восемнадцать лет Коля, как сын Тараса Бульбы, переметнулся на вражескую сторону: влюбившись в русскую девушку Валю, будущий шаман сбежал от манси.

В правом переднем углу стоит большая печь. Вместо обоев – вырезки из глянцевых журналов, невесть как попавшие сюда, фотографии каких-то полуобнаженных топ-моделей и советских певцов, реклама иномарок и англоязычные надписи – все что угодно, главное, чтоб покрасочней и поэкзотичнее.

Рассадив всех по местам (мужчины – на кроватях на мужской половине, женщины – на полу), Дядя Рома вынес музыкальные инструменты – однострунную скрипку и санквылтап. Санквылтап – пятиструнные гусли с резонаторным ящиком, которые выдалбливаются из ствола кедра. Струны делаются из оленьих кишок. Во время игры музыкант наматывает на палец ниточку, к которой привязана куколка “йиквне-хум” (“танцующий человечек”). “На санквылтапе я не очень умею, это я вам посмотреть принес. А вот на скрипке могу немножко”. Он взял в руки осиновый смычок и заиграл песню о реке Ушма. Тетя Шура молча сидела на женской половине. “Обычно она мне подпевает, но для этого маленько налить надо...” Песни о реках, песни об охотниках, песни о деревьях. Деревья, как выяснилось, делятся на две категории. Лиственные – это русские, потому что “быстро растут и размножаются”, а хвойные – это манси, потому что “растут медленно, как богатыри”. Вообще тут всё – о богатырях. “Когда враги убивали наших богатырей, богатыри становились присматривающими духами, теперь у каждого пауля свой пупыг”. “Торум ёт, ор ёт!” (“Вместе с богом, вместе с богатырями!”). Учитывая, что средний рост манси – метр с кепкой, это “богатырство” кажется несколько смешным. Но ведь были Асыка и Юмшан, были вогульские рати. Когда видишь, как крошечный манси идет по непроходимой тайге, или узнаёшь, что седая старуха до сих пор ходит на лося (в молодости ходила и на медведя), легенды начинают казаться более правдоподобными...

Легенды: Куриковы, Холат-Сяхыл

Никиту Курикова называют “гордым манси”. Лучше, говорят, его не злить. Вспоминают следующую историю. Как-то раз Никита пошел на медведя с двумя русскими охотниками из соседнего поселка. Долго блуждали по лесу, пока наконец не столкнулись с тем, кого искали. Манси выстрелил в медведя, но выстрел был неудачным. Когда разъяренный хозяин тайги набросился на незадачливого охотника, испуганные товарищи дали стрекача. На следующее утро они вернулись за трупом Курикова. Но нашли не труп, а живого Никиту, “переодевшегося в медведя”: убив зверя ножом, охотник вспорол ему брюхо, выпотрошил внутренности и забрался внутрь (таким образом он грелся всю ночь). Сидя в таком “убежище”, раненый Никита пил медвежью кровь, чтобы восстановить силы.

С фамилией Куриковых связаны и другие легенды, которые любят пересказывать местные жители. Говорят, например, что шаман из их рода был “задействован” в загадочной истории, известной под названием “Гибель дятловских туристов” (в свое время этот случай наделал много шума в россий-ской прессе). На самом деле, задействованность шамана Степана Курикова заключалась в том, что именно он “почуял неладное”, забил тревогу и помог команде спасателей найти девятерых туристов, разбросанных по склону горы Холат-Сяхыл. Впрочем, спасатели пришли слишком поздно. Причина смерти “дятловцев” до сих пор не установлена. С медицинской точки зрения, всё и впрямь звучит довольно странно: при обилии внутренних переломов и кровоизлияний на телах не было обнаружено никаких внешних повреждений, тогда как кожа погибших туристов, по словам Степана и приведенных им поисковиков, имела “неестественный фиолетовый или оранжевый цвет”. Существует версия о секретных военных испытаниях, проводившихся в тех местах в 1959 году (год “дятловской” трагедии). Два года спустя, в феврале 1961-го, на том же перевале погибла еще одна группа, пытавшаяся повторить маршрут дятловцев и “провести расследование”. Во всяком случае, вряд ли их убил Куриков или кто-нибудь еще из аборигенов: манси никогда не бывают здесь, так как считают Холат-Сяхыл (в переводе “Гора Мертвецов”) проклятым местом. По преданию, во время всемирного потопа на этой горе искали убежище и погибли от голода девять манси.

Нынешние селения Куриковых разбросаны по Пелыму. В каждом селении – одна-две семьи. В одном из таких паулей до недавнего времени жили братья Семен и Василий Куриковы. У младшего брата была жена Полина. Случилось так, что со временем и старший брат, одноглазый Семен, тоже стал жить с ней как муж с женой. Узнав об этом, Василий выколол брату второй глаз. Жена все же стала общей, а Василию во сне начали являться менквы. Согласно одной “научной” версии, подобные сновидения суть не что иное как странное проявление депрессии, распространенное среди манси. Как бы то ни было, преследуемый кошмарами Куриков покончил с собой.

Менквы – лесные черти, великаны с заостренными головами и длинными ногтями, сотворенные Нуми-Торумом из лиственницы. По другим легендам, это – духи погибших в лесу людей.

У Альбины. Савонкан

Когда песни закончились, Тетя Шура проводила гостей, сказала всем: “Ос эмос улум”, – и нас повели в следующий дом. В тесной избе живет Альбина Анямова с дочерьми Верой и Настей, сыном Андреем, невесткой Галей Тасмановой и пятью внуками. Таня и Лена, с которыми мы познакомились в Ушме, тоже дочери Альбины. Короче говоря, нас снова пригласили к столу.

Кажется, гостеприимство свойственно всем жителям этих мест, как русским, так и манси. Как говорил один мой знакомый, которому довелось пожить у эвенов, на севере человек человеку скорее брат, чем волк; гостю всегда искренне рады. Что никак не отменяет крайней настороженности и постоянного недоговаривания, четкого разделения на своих и чужих: тебя угощают чем Бог послал, отдают последнее, но при том в любой момент готовы схватиться за ружье.

В молодости Альбина считалась первой красавицей среди ивдельских манси. Сейчас ей сорок с небольшим, но выглядит, как минимум, на десять лет старше своего возраста. Муж Альбины, Владимир, умер от туберкулеза несколько лет назад. Лена и Таня – тоже матери-одиночки. Единственный мужчина в доме – сын Андрей, но о нем говорили мало; создалось впечатление, что его здесь практически не бывает.

Сидя на женской кровати, Альбина рассматривала собранные Наташей фотографии из семейных архивов. “А это Володя, Володя, да. По отчеству не помню... Он из Пакиных был...” Наташа старательно записывала. “Он еще историю любил рассказывать про то, как волков перехитрил. Стая волков за ним как-то погналась. Он от них на дерево залез. Волки вокруг дерева бегают, уходить не хотят. Тогда он, раз, палец себе надрезал. Кровь с пальца капать стала. На одного из волков, ага. Ну так, другие волки кровь почуяли – того, на которого капало, загрызли и убежали... Вот так рассказывал”. Когда дошли до фотографии, на которой среди прочих был изображен этнограф Матвеев, ездивший в экспедиции к манси в 60-70-е годы, к разговору подключился Дядя Рома: “А так это ж Яны Пуки!” “Какой такой Яны Пуки?” “Ну, Яны Пуки, так его звали все... Это значит “Большой Живот”. Если увидите его там у себя, передайте: манси его помнят”.

Тем временем Вера, семнадцатилетняя красавица в “морошковом” платье, стараясь развлечь гостей, расспрашивала про городскую жизнь, показывала свои школьные грамоты. Ее, как и сестер, посылали учиться в интернат для мансийских детей, который находится в поселке Полуночное. Его мы видели по дороге в Ушму: свалки, разрушенные избы, тощие чумазые дети, сидящие по краям единственной дороги, провожающие проезжающий грузовик недобрыми взглядами и бросающие в него мелкие камешки. Трудно поверить в существование каких-либо социальных институтов в этом не слишком населенном пункте. Однако они существуют: кроме интерната в Полуночном имеется также дом престарелых – последнее пристанище последнего пелымского князя Деда Кости.

После обеда, пока мы с Владом и Сергеем Султановичем гуляли по поселку, фотографируя предметы быта, Вера предложила Наташе и Алле “заняться модой”: они удалились в избу, долго там что-то примеряли и наконец предстали перед нами в малицах и традиционных мансийских платках.

– Саш, а как там твой левый ботинок, еще жив? – переодевшийся, причесанный Дядя Рома выглянул из соседней избы.

– Да вроде да. Ношу его с собой, как идиот.

– А я вот тут поискал, нашел тебе кой-чего. На, примерь, авось подойдет. – Он протянул мне слегка износившийся, но еще вполне пригодный к употреблению правый ботинок.

– Ой, Дядь Ром, спасибо... Так это же ваш ботинок, как же вы будете?

– Та не-е, это лишний, у меня еще пара есть. Ты примерь, попробуй...

Учитывая габариты Дяди Ромы, я был полностью уверен, что ботинок не налезет, но, как ни странно, он оказался мне в самый раз.

– Ух ты, подходит!

– Ага, конечно, подходит, ну. Носи на здоровье. А тот, который ты потерял, это правильно, что потерял. Мы ж через священную речку переходили! Надо было ей подарок сделать, иначе бы, у-у, до поселка не добрались бы, это точно.

Кладбище (“савонкан”) принято посещать вечером, когда начнет темнеть. Оно находится в лесу, недалеко от Тресколья. Идти пришлось окольными путями. Дядя Рома пояснил: “Напрямую вам нельзя – у нас там... ну, в общем, мы там собираемся, поклоняемся речке... Так что в обход пойдем, да?” Он был готов показать нам всё кроме святилища. Святилище – это то, что манси обязаны скрывать от посторонних глаз. Вообще-то на савонкан нам тоже нельзя, но здесь Дядя Рома почему-то решил отступить от традиции.

Говорят, что “скрытность” изначально была частью культуры манси. Возможно, это правда, но, думается, разграбление святилищ ушкуйниками в XV веке, насильственное поголовное крещение при Петре I и “расшаманивание” в советское время тоже сыграли определенную роль.

Издали могилу можно было принять за обычную груду мусора – деревяшки и стекляшки, сваленные в кучу в зарослях брусники. При ближайшем рассмотрении она оказалась постройкой высотой в три-четыре бревна. Сверху лежали перевернутые нарты, на нартах – пустые бутылки из-под водки и спирта. Манси, как правило, не закапывают покойников в землю, а кладут их в эту гробовидную постройку. Иногда хоронят в сидячем положении. Со стороны головы в срубе делается отверстие, через которое покойнику просовывают угощение.

Но это еще не всё. Дело в том, что у каждого человека имеется несколько душ: 1) душа-тень, 2) уходящая душа, 3) сонная душа-глухарка, 4) возрождающаяся душа, 5) душа-сила. Последней наделены только мужчины (то бишь богатыри). Поэтому, угощая усопших, им кладут то количество хлебных катышей, которое соответствует количеству душ: мужчинам – пять, женщинам – четыре. К хлебу должна быть водка, поэтому Дядя Рома наполнил стопку и поставил ее на землю перед могилой – дал понюхать. Выливать же водку на землю нельзя: покойникам это вредно. Ну а нам невредно – налив стакан спирта, Дядя Рома пустил его по кругу. Проследил, чтобы все выпили. “Теперь надо оставить зарубки на дереве. Знак, что мы здесь были. Сначала я сделаю зарубку, потом ты, Влад. Сергей, Саша. Потом женщины. Вот так...”

Могил было много. Кто-то погиб на охоте, кто-то замерз в лесу, кого-то зарезали по пьяни; немало “забрал” туберкулез.

“А вот тут лежит моя жена... Наташ, у тебя есть какие-нибудь сладости? Положить ей надо...У нее, знаете – как это – послед не отошел при родах. Мне тогда в больнице сказали: сына можно в детский дом определить, раз мать умерла. Я говорю: да что же это такое, только что жена умерла, если еще и мальчика заберете, значит совсем никого у меня не останется... Ну оставили нас в покое, слава Богу... Коля у меня, знаете, какой – не пьет, не курит...”

У Аллы в кармане обнаружилась подтаявшая шоколадная конфета. Дядя Рома выскреб ее из обертки и положил жене. Облизав пальцы, кивнул: пора идти. Уходили с кладбища в обратном порядке: женщины, Саша, Сергей, Влад. Дядя Рома шел последним. Перед уходом он бросил через плечо ветку лиственницы – “чтобы духи за нами не увязались”.

Посошок

“Деревянные идолы, деревянные идолы... Не-а, это не наши, это у хантов такие бывают. Наши пупыны все тряпичные... Вот у русских, я знаю, спасение во Христе, да, христианство. У нас этого нет – мы все свое с собой носим. Отец мой, я помню, в Тюмень ездил, так он своих богов в сундуке возил. У нас-то, у Анямовых, родовой бог – щука. То есть не рыба щука, а бог в виде щуки, вот так. Вит ялпын аки... Ему в жертву петуха приносили. А когда петуха не было, говорили, надо русского младенца украсть и в жертву принести... – Дядя Рома выжидающе посмотрел на нас. – Ну это давно было, сейчас так не делают. Варварство. Лучше все-таки петуха... Столько традиций было, у-у... Молодежь-то этого всего уже не знает, не интересуются. Да и оленей уже нет давно, последнего десять лет назад продали, а деньги пропили... Раньше каждый год был такой праздник – вот как раз в августе, ага – там надо было оленей в жертву приносить. Все родственники собирались, съезжались кто откуда. Ну оленей нет у нас теперь, но собираться стараемся – хоть раз в год посидеть всем вместе. Вот сынишка мой Коля должен приехать... А Чехова ты, Саш, читал?” – неожиданно поинтересовался мансийский просветитель. “Читал, Дядь Ром, было дело...” “Великий писатель, ну? Вот у нас тут всё по Чехову, так мне кажется. То есть я что имею в виду...”

Что он имел в виду, я так и не узнал, потому что в тот момент раздался победный клич “баня почти готова!”, и все потянулись в лес за вениками. Это был наш последний вечер в Ушме. На следующее утро мы планировали отправиться вниз по Лозьве по направлению к поселкам Бурмантово и Хорпия, находящимся в семидесяти пяти километрах отсюда.

Мы развели костер и устроили прощальный ужин. Вообще рацион трескольцев состоит преимущественно из рыбы (щука, хариус) и лосятины во всех ее проявлениях (вареное мясо, вяленое мясо, пирожки с печенью лося, котлеты из лосятины с черемшой и топленым внутренним жиром, суп из лосятины с крапивой). Но на сей раз ни лося, ни рыбы в меню не оказалось. Зато были подберезовики, точнее, один большой подберезовик, найденный Султанычем накануне; его мелко нарезали и добавили в картофельное пюре вместе с тушенкой. Особое место в программе было отведено водке “на бруньках”, которую, как водится, пускали по кругу. Наш Дерсу-Узала выступал в роли тамады и виновника торжества одновременно. Он рассказывал бесконечные мансийские страшилки и охотничьи байки; внимательно рассматривал Наташин фотоархив; вспоминал о том, как двадцать пять лет тому назад, следуя местному обычаю, похитил свою невесту (вряд ли он когда-нибудь видел “Кавказскую пленницу”)... Справедливости ради нужно заметить, что обряд похищения невесты в Тресколье уже давно не практикуется. Хотя бы в силу того, что за последние десять лет здесь не заключалось ни одного брака, так как все жители поселка состоят друг с другом в родственных связях.

После ужина слегка захмелевший Дядя Рома почувствовал позыв к преподавательской деятельности. Взяв в руки уголек, он принялся рисовать катпосы на стене сарая. Катпосы – это родовые знаки; вместе с “сопрами” (ритуальными антропозооморфными пиктограммами) они составляют своеобразную письменность манси. По виду они напоминают скандинав-ские руны. Катпосы чертили на скалах возле святилищ или в тайге в качестве охотничьих дописей. Щитообразная эмблема, внутри которой нарисованы катпосы Анямовых и Пеликовых и проведены две диагональных черты, означает: “Здесь были Анямов и Пеликов, с ними две собаки. Убили лося”. На самом деле, система родовых знаков достаточно сложна: у каждого рода имелось по несколько катпосов, они использовались в разных случаях и отражали различные черты характера, присущие представителям рода, их занятия и семейные верования. “Вот это катпос Анямовых, вот это – тоже анямовский, но его рисовали только я и мой отец. Вот это – Куриковы, вот – тоже Куриковы, но означает другое”, – наставлял Дядя Рома и прибавлял: “Вы запишите сейчас, а то потом забудете”. Затем устроил экзамен: вот это чей катпос? Вот такая допись что означает?

Как выяснилось, такая серьезность не была наигранной: катпосы были его страстью, он собирал их по всей области на протяжении многих лет. В его собрании было больше ста родовых и именных знаков. Два года назад, решив показать эту работу ученым, он повез свою драгоценную тетрадку в Тюмень. Ученые заинтересовались. Тетрадку забрали на “посмотреть”, после чего ее поместили в музей. Между тем коллекционер надеялся на нечто совсем другое: “Я думал, теперь вместе будем работать, катпосы изучать. Лучше меня-то их никто не знает, сейчас манси все по-русски пишут... Ну ладно, не захотели вместе собирать, да, ну так хотя бы знаки мне верните, перепишите себе и верните...” Знаки не возвращали. Приехав в Тресколье, Дядя Рома начал восстанавливать свою коллекцию по памяти.

Наутро меня разбудили пьяные голоса: Дядя Рома, вспомнив, что вчера вечером у нас оставалось еще четверть бутылки водки “на бруньках”, привел к нам в гости своего подопечного Унтю Пеликова. Унтя Пеликов – парень двадцати с чем-то лет, миниатюрный, как и большинство манси. Время от времени он подрабатывает в городе, но живет в Тресколье с братом Мишей. Их родители умерли несколько лет назад. В поселке нам рассказали, что у него золотые руки: именно Унтя когда-то умудрился смастерить генератор из случайно попавшей к трескольцам бензопилы.

Четыре дня перед тем Унтя пил в Североуральске и вот сейчас – на пятый день запоя – вернулся в родные пенаты. Он еле держался на ногах, но от еды отказался, а попросил капнуть ему водки. Выпив, сразу оживился и начал разговор по существу: “Вы не смотрите, что я такой пьяный, – говорил Унтя. – Вы лучше правду скажите: вы кто по национальности? Вот ты, – он ткнул пальцем в Султаныча, – явно китаец...” Меня он принял за грузина. Когда выяснилось, что я еврей, Унтя заключил, что евреи еще хуже, чем китайцы. Дядя Рома пытался нивелировать ситуацию.

– Унтя, попрощайся, этнографы уезжают.

– Ну и пусть себе уезжают... Уезжайте, после вас такие же будут. Вы нам все на одно лицо.

– Нет, таких, как вы, не будет, – забормотал Дядя Рома, – вы Унтю не слушайте. Саша, Влад... Таких, как вы, не будет, это я вам точно говорю, да.

– Не ври, Дядя Рома, не надо врать. Убирайтесь давайте, суки, вас здесь не любят.

Они обнялись и, покачиваясь, поддерживая друг друга, зашагали по направлению к дому Степана Анямова.

Хорпия

Сплав до Бурмантова занял два дня. Быстрая вода, принявшая в жертву мой ботинок по пути в Тресколье, теперь работала на нас: течение тащило, можно было не налегать на весла, а просто время от времени выравнивать катамаран, чтобы не сесть на мель или не попасть в расческу, то есть не столкнуться с наклонившимся деревом, чьи ветки, “расчесывая” воду, создают бурное течение. По отлогим берегам тянулись “мандалы”, черно-белое чередование березовых и кедровых стволов. Если задрать голову и смотреть вдаль поверх деревьев, увидишь, как лес медленно поднимается в гору – туда, где на фоне зеленого и голубого виднеется снежник.

Странные места: кажется, окружающая действительность теряет здесь свою непрерывность, и всё идет полосами. По ту сторону леса существует освоенный твоим восприятием мир, жизнь, которая при всем своем разнообразии составляет как бы единое целое. Но вот, миновав Ивдель, ты углубляешься в тайгу – населенные пункты редеют, потом и вовсе кончаются. А через некоторое время выныриваешь с другой стороны и попадаешь в изнаночный мир, видишь то, для чего нет слов в твоем словаре.

Стоит отплыть от Ушмы на несколько километров, и картина опять меняется. Экспедиция на край света превращается в обычную “вылазку на природу” со всеми обязательными атрибутами: лес-речка, купание, костер, палатки. Перекат–плес–перекат – убаюкивающая регулярность речного маршрута. Мы высаживаемся на берег, карабкаемся по курумнику, фотографируемся на фоне антропоморфной коряги. Приветливая компания любителей анаши и рыбалки, приехавшая сюда из Североуральска, угощает нас присоленным хариусом. Словом, лагерно-мансийские реалии исчезают здесь так же внезапно, как и возникли. Разве что изредка на косе попадаются перевернутые колданки и тянет дымом: это “вижайская манся” Бахтияровы уже который день пьют, сидя у своих костров, ожидая, что какой-нибудь сердобольный водитель “Урала” приедет за ними и отвезет их “в город за продуктами”.

За Вижаем течение ускорилось, появились шиверы. Нас понесло к Владимирскому перекату. Тайга сменилась скалами и перелесками. За перелеском – поле, несколько изб. Зачалившись на песчаной отмели, мы снова оказались на Марсе. На сей раз Марс назывался поселком Хорпия. “Выгружаемся, берем вещи и идем ночевать на покос, – скомандовал Влад. – Сейчас уже поздно. А завтра с утра пойдем в поселок”. Услышав слово “покос”, все как один полезли за накомарниками, куртками с капюшонами, перчатками – и оказались правы. Над аккуратными стогами висела черная грозовая туча. Издали даже как-то не верилось, что это облако целиком состоит из насекомых. Жужжание уже было не жужжанием, а слитным гулом, заглушающим всё, включая звуки человеческой речи. Первым делом надо развести костер. Костер – вообще главное. Летом он служит основным оружием против комаров, а зимой – основным же средством спасения от холода: ночуя в тайге, здешние охотники разводят два костра и ложатся между ними, подстелив оленью шкуру. В сухую морозную ночь искры летят только вверх, так что шансы сгореть сравнительно невелики.

Если исключить комаров, место было более чем пригодным для стоянки. Кто-то предусмотрительно оставил нам кострище и деревянный столик со скамейкой. Кто были эти заботливые люди, долго гадать не пришлось: вслед за нашим катамараном к берегу пристала длинная деревянная “бурмантовка”.

Поначалу хозяева поляны – два бритоголовых парня в защитных формах, представившиеся Русланом и Максом, – держались не слишком дружелюбно, недоумевая, почему неместные столь бесцеремонно оккупировали их стан. Но когда один из оккупантов, то есть я, у которого еще утром закончилось курево, вместо объяснений и извинений попросил сигарету, хозяева неожиданно смягчились и предложили целую пачку.

– Не, пачку мне не надо. Мне бы одну сигаретку – и всё...

– Да бери пачку, чё ты, у нас еще до хрена есть. Пива выпьешь?

– Выпью. А мы тут ужин собрались готовить. Будете с нами ужинать?

Разделить с нами трапезу парни не захотели, однако достали из лодки еще пива и 0,7 коньяка “на всякий случай”. А увидев, что компания смешанная, и вовсе расцвели, стали шутить и предлагать девушкам пострелять из охотничьего ружья. “А чё, мы щас быстро в поселок за ружьем сгоняем... Пойдем на ночную охоту”.

Пока Макс заряжал ружье, спьяну не попадая шомполом в дуло, Руслан дегустировал фирменный глинтвейн и, клеясь к Наташе, требовал раскрыть ему тайну рецепта. “Да я серьезно, я завтра же сам это дело сварю. Как ты говоришь, яблоко добавить, сахар, чего еще?” “Баранину, бля, добавь, картошку”, – издевался Макс. Когда закончилась стрельба “в молоко”, было уже утро.

Вырубка, окруженная лесными массивами (с высоты спутниковой съемки она, должно быть, выглядит как монашеская тонзура). Внутри круга – еще один, огороженный забором с колючей проволокой. В центре расположено длинное белое здание в два этажа. На законопаченных окнах – решетки из ржавой арматуры. Открываешь тяжелую чугунную дверь, за ней другую, решетчатую, и попадаешь в узкий коридор. По правую руку оббитые жестью двери в общие камеры, по левую – карцеры. На низкой притолоке гвоздем нацарапано приветствие: “Тюрьма не х…, садись не бойся”. В одной из общих камер к нарам прикреплена табличка “Mare Tenebrarum” и пояснительная приписка: “латынь”. Белые стены щедро украшены тюремной живописью: огромные цветочные узоры, жутковатые мультяшные персонажи.

В отличие от Ушмы зона в Хорпии действовала до 1987-го года. Когда-то последние из политзаключенных досиживали здесь свои сроки на правах “опущенных”, как поведал один из “дедушек”, известный в поселке по кличке Дед Махно. У Деда Махно мутные глаза и неряшливая длинная борода (через нее и кликуха); одевается по-лагерному: грязная тельняшка, поверх тельняшки – свалявшаяся фуфайка, поверх фуфайки – две спецовки. Интересно, сколько ему лет? Получив первый срок “по мелочевке” чуть ли не в подростковом возрасте, Дед Махно провел в лагерях в общей сложности тридцать девять лет. Да и теперь они со старухой живут в избе, которая по своему интерьеру, страшной грязи и общему ощущению не особенно отличается от бараков. Его любимая история, рассказываемая в духе “скажи-ка, дядя, ведь недаром”, – воспоминание о лагерном бунте. “Подожгли ихний барак, а тех, которые выбегали, у входа с заточками поджидали...”

Есть в Хорпии и другие колоритные личности. Например, два Владимира. Один из них, Владимир Б., тоже седобородый дедушка-зэк, родом откуда-то с Западной Украины. Он давнишний знакомый Влада и Наташи, несколько раз помогавший им добраться до отдаленных точек (то на лодке, то на дрезине). Манси Хандыбины принимают его почти за своего. Живет он с сыном Димой, в котором, говорят, души не чает. “Да и вообще добрейшей души человек, – подытожила Наташа, – если не считать того, что на его совести два или три убийства”. В то время как жилистые руки Б. прикрепляют что-то к дрезине, Дима, круглолицый рослый увалень, заботливо отгоняет от отца неотвязных слепней.

Второй Владимир – бывший начальник лагеря. Сколько убийств на его совести, никто не знает. В свободное (послелагерное) время он “порешил”, как минимум, двоих: собственного зятя и какого-то приезжего (возможно, этнографа), ходившего всюду с записной книжкой и тем самым навлекшего на себя подозрение со стороны Владимира Иваныча: дескать, стукачок приехал. Между тем основное занятие бывшего начлага – “охранять режимную территорию”, пусть и бездействующую.

– Что же вы тут охраняете? – не понял Влад. – Ведь половину бараков уже разобрали, а вторая половина сгнила, один БУР остался.

– А это ничего, – ответил, дохнув перегаром, “гражданин начальник”. – Когда новых начнут пригонять, мы тут быстро всё отстроим.

Последний день пребывания в Хорпии был отведен для “деловых” визитов. Прежде всего надо было повидаться с Плюхами. Плюхерфельд, или Плюха, числится старостой (“мэром”) Хорпии и Бурмантова. Тетя Валя – его жена. Оба они – уроженцы этих мест, дети спецпоселенцев. Тетю Валю мучил давний, основательно запущенный диабет. Ситуация становилась действительно опасной, и, отдавая себе в том отчет, жена мэра сама обратилась к Наташе за помощью. Вроде бы обо всем договорились, Наташа выхлопотала для нее прием в екатеринбургской клинике эндокринологии, но в назначенный день Тетя Валя не приехала. А поскольку телефонной связи на севере Ивдельского района нет, Наташа пребывала в неведении относительно причины вплоть до нашего приезда в Хорпию, когда – еще до визита к Плюхам – мы узнали от местных, что Тетя Валя “жива-здорова”.

После Плюхов мы собирались отправиться к Петру и Анне Хандыбиным. С этой пожилой супружеской парой Наташа знакома дольше и ближе, чем с кем бы то ни было из ивдельских манси. Среди здешних аборигенов они пользуются особым уважением: он как первоклассный охотник и мастер резьбы по дереву, она как матрона, хранительница мансийского очага, самая мудрая женщина на Пелыме. Фотографии Хандыбиных и их дома составляют добрую половину Наташиного архива. На фотографиях – обросший щетиной, нетипично высокий манси породистой внешности, с седыми растрепанными волосами, держащий в руках оленью упряжку (только что смастерил). Хрупкая, но статная женщина с умными глазами и характерным полумонголоидным лицом, закутанная в шаль. Комната, уставленная поделками из дерева. Сосновые лодки, которые Хандыбин изготовляет в количестве четырех-пяти каждое лето.

– Ой, батюшки свят, Наташка! – заголосила Тетя Валя. – Что же ты не предупредила, что приедешь? Я бы подготовилась...

– Да как же предупредишь, Тетя Валя, телефона у вас нет.

– Да что телефон, у нас и электричество никак провести не могут. Наш-то дед уже третью неделю каждый день ходит, сам там работает, провода чего-то приладить они пытаются. К ночи домой приходит, с ног валится. Крынку молока выпьет и мне говорит: “Мать, – говорит, – срочно баню мне растопи”. Вот и сейчас его нету. А на мне все хозяйство, четыре коровы вон, еле управляюсь. Ну вы проходите, сейчас вас парным молоком с булкой угощать буду.

– Спасибо, Тетя Валя, мы ненадолго. Нам еще к Хандыбиным надо, прошлогодние фотографии им отдать, а потом в Бурмантово заглянуть, к Деду Шешкину. Как у вас со здоровьем? Мы вас прошлой осенью ждали...

– Ой, плохо со здоровьем, Наташка, ты прости, осенью не успела, тут вон видишь, как... Сама коров не подою, никто за меня не подоит. А со здоровьем плохо, ноги немеют, глаза плохо видеть стали. Да еще в деревне такое творится. Слыхали, небось, нет?

– Нет, а что случилось?

– Да Васька, наш сосед, невесту свою пожег. Пять литров бензину на нее вылил. Она тоже бедовая была, дрянь всякую на почте покупала. Ну я-то знала, что так будет. Он и первую свою жену забил до смерти. А весной двух лаек у меня прямо во дворе застрелил и съел, паразит. На охоту-то лень ходить.

– А как же милиция? В милицию вы обращались?

– Обращались, конечно, обращались. Из Ивделя приезжали, повязали его. С меня характеристику потребовали. Он ко мне пришел, говорит: “Ну что, Тетя Валя, плохую на меня характеристику писать будешь?” А чего же, говорю, про тебя хорошего-то писать? Что ты, дармоед, когда хорошего людям сделал? Ну забрали, увезли. А через два дня отпустили. Вот он третий день по поселку пьяный ходит, ружьем размахивает. Народ стращает. Мне говорят: “Ты бы Плюху своего послала усовестить его”. А я-то не хочу вдовой остаться...

На почте в Хорпии, как позже объяснила Наташа, торгуют гидролизным спиртом и героином. Истории вроде той, о которой рассказала нам Тетя Валя, случаются здесь на регулярной основе.

– А к Хандыбиным вы лучше не ходите. Туда не надо сейчас ходить.

Петра Андреича уж нет больше. От туберкулеза скончался. Он к себе в охотничий домик на Пелым ушел. Вот там и умер. Наш дед его оттуда на лодке привез две недели тому. С тех пор Анна Кирилловна запила, все время пьет, лучше к ней не ходить... Время, что ли, такое, все в запой уходят. Вон Владимир Иваныч, тот, который дежурным по лагерю прежде работал, так он тоже, дай ему Бог здоровья, нынче у нас в запое. Видели его, небось, в поселке?

До Бурмантова нас довезли на “уазике”. Пока “уазик” пылил по грейдеру, водитель Юра с гордостью рассказывал нам о том, что в эти края съезжаются “геологи и геофизики со всей страны”.

Легенды: Суеватпауль

Кроме всего прочего поселки Бурмантово и Хорпия примечательны еще и тем, что манси живут здесь среди русских. Снаружи жилище Хандыбиных (куда мы, последовав совету Тети Вали, не стали стучаться) ничем не отличается от соседних изб. Но и обрусевшими хорпийских манси не назовешь. Даже Сергей Чернобровкин – Бахтияров по матери, то есть манси только наполовину – поддерживает связь с общиной, живет, так сказать, “по обычаям”. По-русски говорит хоть и без акцента, но с теми же интонациями и многочисленными “ага, ну, ага”. Когда стало ясно, что Деду Косте пора перебираться в дом престарелых, присматривать за шешкинским домом поручили именно Сергею.

Внешне Чернобровкин напомнил мне моего финского знакомого Олави, с которым в 2002 году мы бродили по Хельсинки и ездили на север поглядеть на саамские чумы. Как бы логично: смесь русского с манси дает “промежуточный” финский фенотип. Однако “общность финно-угорских народов” в глаза не бросается. Да и сами манси, похоже, этой родственности не ощущают. Как-то в разговоре Дядя Рома упомянул, что его племянница вышла замуж за “коми-зыряна”. Воспользовавшись случаем, я спросил, насколько, по его мнению, похожи культуры коми и манси. “Коми-зыряне на манси не похожи, они на русских больше похожи... Я их язык слушал, ага, ничего не понял. С той стороны Урала живут, там всё по-другому. Говорят, мы на венгров похожи. К нам, я помню, этнографы приезжали из венгров. Их язык я тоже не понимаю”.

Впрочем, Дядя Рома лукавил: общие корни, разумеется, есть. Например, детское слово “ма” (вот она, любезная Мандельштаму яфетическая теория) означает “земля” как по-мансийски, так и по-саамски. “Ма” – по-мансийски “земля”, а “хум” – “человек”. Стало быть, люди – “махум”. И, кстати, если выискивать особенности мировосприятия в речевых структурах, можно обратить внимание на своеобразное инверсионное построение “сложных существительных” в вогульском языке: “землю осматривающий человек”, “хлеб выпекающая печь” – в русском переводе такая инверсия, восхождение от действия к причине, почему-то звучит торжественно, отсылая не то к стихам, не то к былинам.

Во время нашего непродолжительного визита Чернобровкин говорил, в основном, о своих бесконечных поисках работы, о том, что в паспорте его дочке все-таки лучше быть записанной как манси (“вдруг какие льготы перепадут”). А вот три года назад, не будучи столь поглощен бытовыми заботами, он поведал руководителю “мансийского проэкта” Алексею историю о своем пребывании в Суеватпауле (тот же самый рассказ о приключениях Чернобровкина мы услышали и от Дяди Ромы).

Название “Суеватпауль” означает “Поселение Северных Ветров”, или “Поселение Около Болота”, в зависимости от диалекта. Когда-то этот поселок, состоящий из трех родовых селений и находящийся в пятидесяти километрах от бесславной Горы Мертвецов, был средоточием культуры. Накануне Нового Года там устраивали “Тулыглап” – многодневный (точнее, многонощный) Медвежий Праздник. Судя по описаниям старожилов, “настоящий Тулыглап” был мансийским вариантом всего сразу: и еврейского пасхального Седера, и японского Кабуки, и “выставки достижений народного хозяйства”. В строго регламентированную “обязательную программу” входили молитвы, ритуальные песенные циклы, кукольный театр, сопровождаемый игрой на санквылтапе, пантомима и драматические диалоги, спортивные состязания (главным образом, стрельба из лука), даже брачные обряды. В общей сложности около трехсот номеров. Церемония начиналась под вечер (“когда сядет хотал и взойдет этпос”). В праздничном меню были представлены всяческие изыски мансийской кухни: строганина из рыбы и оленьей печени, вареная щучья икра с толченой голубикой, “нянь” из теста, замешанного на оленьей крови, похлебка из хариуса и глухаря с осиновой заболонью, лосиные губы с морошкой и, понятное дело, сакральная медвежатина.

Повседневная жизнь Суеватпауля тоже протекала в согласии с традициями. Как и в Тресколье, дома были разделены на две части по горизонтали (мужская и женская половины), а вдобавок еще и на три по вертикали. “Верхним миром” служил чердак, где хранились домашние идолы; к нему имели доступ только мужчины. Епархией женщин была “земная жизнь”, занимавшая среднюю часть жилища. И, наконец, в “подземном царстве” подвала закапывали останки принесенных в жертву животных.

В конце пятидесятых (накануне печальных событий на Горе Мертвецов) жители поселка, Куриковы и Самбиндаловы, стали ощущать неожиданно тесную связь с “иными мирами”. Космос являл суеватпаульцам фантастические видения – огненные кольца, светящиеся облака... Постепенно все это сделалось привычной частью их жизни. Но безошибочная таежная интуиция подсказывала: эти дары – не от мансийских богов. Вряд ли в облисполкоме и прочих инстанциях прислушивались к рассказам местных индейцев о паранормальных явлениях, пока из рапортов дятловских спасателей не последовало, что “космос” вступает в контакт не только с манси. Техники-метеорологи, студенты-туристы геофака пединститута, офицеры стоящей неподалеку военной части – все видели одно и то же: огненное кольцо движется в юго-восточном направлении, в центре кольца вспыхивает звезда, звезда начинает разрастаться, превращается в большой светящийся шар, через несколько минут шар обволакивается туманом и скрывается за хребтом Отортен.

Наконец, сорочий треск привезенного в “горячую точку” счетчика Гейгера и дозиметрические замеры одежды дятловцев, проведенные в радиологической лаборатории Свердловской СЭС, подтвердили догадку о непричастности Нуми-Торума. А спустя еще некоторое время Суеватпауль прекратил свое существование. В вымершем селении по сей день продолжают стоять кумирни и амбары на курьих ножках, открытые камины из жердей, обмазанных глиной, ледник-холодильник, врытый в склон холма.

Пять лет назад манси решили вернуться в свою Припять. Нарядили делегацию в составе Чернобровкина с женой и кого-то из Бахтияровых. Прибыв под вечер, делегация расположилась в одном из пустых домов. Ночью раздался стук в дверь. Поскольку гостей не ожидалось (да и не живет никто в радиусе пятидесяти километров), постояльцы решили не открывать. Стук повторился несколько раз. Было слышно: на крыльце проснулись собаки, но не залаяли, как обычно, а заскулили. На следующее утро, выйдя во двор, Чернобровкины увидели странно-страшное. “Кольчужная” половица у входа в избу была разрублена (или раздавлена) пополам, а в нескольких шагах от дома лежали мертвые лайки. “С тех пор, – сказал Дядя Рома, – манси туда ни ногой”.

Это произошло пять лет назад, то есть в 2002 году. В 2003-м в Суеватпауль наведывались представители турфирмы из Ханты-Мансийска, занимавшиеся строительством пауля-музея в ХМАО. А в июне 2004-го в заколдованный поселок приехали Алексей, Наташа и Влад. К своему удивлению, у входа в одно из жилищ они обнаружили ту самую разрубленную железную половицу. Нашлись и другие, гораздо более свежие “следы преступления”: на полу священного ура-сумьяха валялась пестрая мансийская рубашка с еще не высохшими пятнами крови.

Святилище

Мы искали древнее святилище, на существование которого неоднократно намекали трескольцы (“там за Вижаем есть одна пещера...”). Найти такое место без проводника практически невозможно. Но, думали мы, должен же был кто-нибудь из вижайских жителей (не манси) хоть раз случайно набрести на пещеру в тайге; а если набрел, то наверняка рассказал об этом другим не манси. Кто-нибудь да есть, кто бы мог показать нам дорогу.

На берегу сидели два пузатых растатуированных мужика и старуха в панаме.

– Не надо подплывать.

– Хорошо, не будем. А вы не подскажете нам, где здесь пещера?

– Пещера где? Не знаем. Мы знаем, где Шайтан-Яма.

– Шайтан-Яма?

– Она самая. Вы на ней стоите, вон видите круговорот? Мы в нее неугодных сбрасываем, ясно? Советуем плыть дальше.

Совет прозвучал убедительно. Проплыв еще пару километров, мы поровнялись с рыбацкой лодкой. На этот раз наш вопрос не был удостоен даже отрицательного ответа.

– Все не так, – забеспокоился Влад, – плутаем, плутаем, а всё без толку. Может, слышь, Наташ, зачалимся где-нибудь, разведем костер, отдохнем, а заодно и духов задобрим?

– Ага, будем камлать и в бубен шаманский бить. – Это я попытался поддержать шутку.

Но Влад говорил вполне серьезно, он уже помешивал своим рулевым веслом, направляя лодку к берегу. По лицам Султаныча и Наташи было видно, что моя шутка пришлась не к месту. Только Алла слегка улыбнулась, да и то исключительно из желания поддержать своего неостроумного друга.

– Да вы чего, ребята?

– Понимаешь, это же тебе не Москва и не Питер. Это их земля, их мир, тут другие законы действуют... Вот прошлой зимой мы ходили на Маньпупыньёр. Там у них тоже святилище. Как только стали к пещере подбираться, начался буран. Тут лишь бы ноги унести. Повернули, короче, обратно. Как повернули, метель сразу прекратилась. Мы обрадовались, решили еще раз попробовать. Не успели трех шагов пройти – опять метет... Раза четыре мы в тот день пробовали до святилища добраться – и всякий раз вот такая мистика... Это, между прочим, не первый случай. Кто с нами в экспедиции ездит, все рано или поздно о духах задумываются, даже самые прожженные скептики и циники.

Процедура оказалась несложной – развести костер, плеснуть в него спирт и сказать: “Простите нас, духи”. Разумеется, я не верю ни в менквов, ни в старуху Танвар-пекву, ткущую платье из детских жил. Но со своим уставом в чужой монастырь... Мы ведь и вправду здесь на птичьих правах – лучше эти права не качать. И, хотя обряд казался сомнительным, я в свою очередь извинился перед местной нечистью.

Следующий персонаж, с которым нас свело течение Лозьвы, был как две капли похож на своих предшественников: пузатый человек в наколках, задумчиво жующий тростинку, сидя на берегу. Но, как известно, Бог избегает повторов. В ответ на наш вопрос о пещере пузатый человек процедил “ну-ну...” и удалился куда-то в ивняковые заросли. А вернувшись через три минуты, угрюмо сказал: “Прогуляемся... Вас старший видеть желает”. Это двусмысленное приглашение заставило насторожиться даже бывалого Влада: “А вы кто вообще будете?” “Мы-то? Геологи, в общем”.

На поляне, куда нас привел лаконичный “геолог”, мы увидели ни много ни мало настоящее стойбище сибирского хана. Богатые шатры, дымящиеся костры, разостланные оленьи шкуры и прочий хабар. За большим деревянным столом, на котором лежали самодельные карты, сидела банда “Черная кошка”, ровно такая, какой ее изобразили авторы приснопамятного фильма. Даже голос у “старшего” был точь-в-точь, как у Джигарханяна.

– Пещерку, говоришь, ищешь? – Горбатый обратился на “ты” ко всем сразу. – А зачем тебе пещерка?

– Мы изучаем культуру манси, ищем мансийское святилище.

– А чего это вы мансей изучаете? – встрял в разговор Промокашка.

– Да не русских же изучать, – ответил за нас атаман. – Про русских и так все известно. А на Отортене были?

– Да, прошлым летом были, нас там Семеныч приютил, – нашелся Влад.

– Ишь ты, и Семеныча знаешь... Ну ладно. А я вас проведу к вашим мансям. Есть у них такой поселок Лепля, слыхали, может? Вот туда и проведу. Только вы сначала на меня поработаете.

– А в чем работа?

– Пробы у меня отмывать будете. Это работа мужская, по пятнадцать часов в сутки. Леночек своих тут оставите.

– А оборудование?

– Это я всё снабжу, не волнуйся.

– А ружье можно будет с собой взять? – набивал цену Султаныч.

– Это зачем?

– Я егерь, на медведя хожу.

– Медведку ты не трожь. – Горбатый смерил Султаныча недобрым взглядом. – Медведка тоже человек. Ты лучше зайчиков себе постреливай...

Последняя реплика прозвучала как сигнал: притихшие геологи один за другим встали из-за стола; мы повернулись, чтобы уходить. “Они что, Золотую Бабу, что ли, ищут?” – шепнула мне Алла.

– Ладно, телефончик я оставлю. Заинтересуешься работой – позвонишь, – сказал Горбатый, продолжая обращаться к коллективному “ты”. – А пещерку твою я тебе укажу. Она на том берегу, метров триста отсюда.

Мы вышли на берег в сопровождении всей свиты. Выстроившись в ряд, они с любопытством следили за тем, как мы отвязываем катамаран, рассаживаемся по краям и готовимся грести против течения. Казалось бы, триста метров – раз плюнуть. Но – то ли мы ослабели за день, то ли присутствие зрителей давило на психику – мы никак не могли вырулить к противоположному берегу, и течение сносило нас раз за разом. “Да, ё-мое, они же на нас смотрят, мы позоримся, как салаги! – не вытерпел Влад. – А ну все налегли на весла... раз... раз... Яны Пуки, блин...” С берега уже доносились смех и радостное улюлюканье.

По дороге к святилищу мы набрели на огромный выворотень. Под болтавшимися в воздухе корнями упавшего дерева валялись кости жертвенных животных. Наташа бережно складывала кости в полиэтиленовый пакет: по приезде их передадут на экспертизу свердловским палеонтологам. Влад и Султаныч орудовали скребками. Странно говорить о палеонтологии и археологии, собирать какие-то черепки, когда те, за чьими артефактами ты охотишься, еще живы. Пора возвращаться домой. Открывать блокнот и записывать довольно очевидную мысль о том, что все эти раскопки – не воскрешение прошлого, а поторапливание настоящего, и так уже готового целиком превратиться в пересказ или в экспонат, в музейный предмет неизвестного предназначения.

Краткая хронология

Середина I тысячелетия н.э. – освоение Приуралья угорскими кочевниками, смешение с уральскими племенами. Угры, участвовавшие в разграблении Рима Аларихом, привозят на Урал Золотую Бабу.

IX – XI вв. – выделение фратрий Пор-Махум и Мось-Махум. “Мифологическая” история: Терн-Сатнял-Хум-Отыр строит город-крепость Ломбовож на Сосьве. Первые новгородские походы в “Каменные ворота”.

XII – XIII вв. – образование вогульских княжеств. Войны с коми-зырянами и селькупами; развитие пушного промысла.

1193 г. – пятинедельная осада “Югорского городка” новгородцами.

1241 г. – победа вогулов над туменами хана Батыя.

XIV в. – неоднократные походы новгородцев на Югру (1323, 1329, 1364). Великий Новгород и Тюменское ханство попеременно пытаются подчинить вогулов.

1389 г. – Миссионер Стефан Пермский уничтожает капища Золотой Бабы.

XV в. – расцвет Пелымского государства, правление “хумляльта” Асыки и его сына Юмшана, завоевание вогулами северо-восточных владений Московского государства, разорение Усть-Выма (1455) и Чердыни (1481).

1483 г. – поход Курбского Черного и Салтыка-Травина, первая победа над Пелымским княжеством.

1484 г. – вогульские послы Юрга и Анфим ведут мирные переговоры в Москве; челобитная Ивану III от князей Юмшана и Калпака.

1496 г. – соглашение о выплате ясака Сибирскому ханству.

XVI в. – правление “совета князей”: Бегбелий, Кихек, Аблегирим, Тагай, Печенег, Кошук, Алберган и Патлик.

1563 г. – Пелымские князья объявляют свою независимость от Сибирского ханства.

1572 г. – князь Бегбелий заключает союз с ханом Кучумом и нападает на владения Строгановых.

1580 г. – вторая “Строгановская война”; князь Кихек разоряет Чердынь, Соликамск и окрестные городки.

1582 – 1584 гг. – войны с казачьей дружиной Ермака; казнь Албергана (1584).

1594 г. – победа москвичей на Конде при содействии хантов и коми.

XVII в.искоренение Пелымской династии: Аблегирим, его сыновья Тагай и Таусей и внук Учот “изведены” в плену у Московского государя. Сын Учота, Андрей Пелымский, получает разрешение вернуться на Урал в качестве наместника.

1609 г. – восстание под началом младшей ветви Пелымской династии: кондинские князья Агай, Колясим и Азипа; восстание подавлено в 1611 г.

1630 г., 1654 г. – второе и третье Кондинские восстания.

1680 г. – князь Кинча получает грамоту, утверждающую его в княжеском достоинстве.

XVIII в. – последнее “освободительное движение” под предводительством князя Сатыги и верховного шамана Нахрача.

1709 г. – учреждение Сибирской губернии, включающей вогульские селения.

1711 г. – крещение вогулов митрополитом Филофеем Лещинским.

1730-1750 гг. – первые “спецпоселенцы”: князь Меншиков, князь Долгорукий, граф Остерман и др.

1768 г. – жалованье землевладельческих грамот князьям Шешкину и Тайшину.

...

XX в. – коллективизация; развитие лесозаготовочной и нефтяной промышленностей на территории ХМАО.

1930-е гг. – учреждение Вогуло-Остяцкого АО (1930), строительство ИвдельЛага.

1939 г. – сорок сотрудников НКВД, отправившихся на Урал в поисках Золотой Бабы, пропали без вести в окрестностях горы Чистоп.

1959 г. – гибель туристической группы Дятлова на перевале Холат-Сяхыл.

1965 г. – основание поселка Тресколье.

 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте