* * *

Поначалу может показаться,
будто в самом деле ночь темна,
но не стану темноты бояться,
пробудившись в полночь ото сна.

Если страшно станет, стисну зубы
и губу до крови закушу,
на фабрично-заводские трубы
недреманным оком погляжу.

Кто страдает от нехватки денег,
стука ставень, скрипа половиц --
безусловно, этот неврастеник
родился в одной из двух столиц.

* * *

Лучше не закупоривать крепко
окна, двери, фортки и фрамуги,
хорошо, когда б была зацепка
где-нибудь в Рязани иль Калуге.

Чтоб жила зазноба не в столице,
а в забытом Богом захолустье,
чтобы к ней под утро завалиться
щи хлебать, найти дитя в капусте.

Кто ты есть? -- задаст вопрос ребенок,
тыча в меня пальчиком однажды.
Кое-как продрав глаза спросонок,
усмехнусь я и умру от жажды.

* * *

В такую пору легче легкого
по недосмотру домочадцев,
когда десятка ты не робкого,
за тридевять земель умчаться.

По осени в уездном городе
чуть свет свежо и пахнет мятой,
и красна девица на холоде
призывно машет мне лопатой.
Косою машет мне безносая
из-за кладбищенской ограды:
в столь ранний час простоволосая,
без грима -- туши и помады.

* * *

Им отольются наши слезки.
А может быть, и выйдут боком
смертельно бледные березки
в овражке узком и глубоком.

Военным кинохроникером
запечатленные навеки,
предстанут перед нашим взором
окрестные леса и реки.

Как будто ни на что другое
земля родная не годится,
пригодна быть лишь полем боя,
где будет кровь ручьями литься.

* * *

В морозной дымке крест соборный
завидев, сразу не поймешь,
быть может, попросту моторный
аэроплан на крест похож.

В иллюминатор краем глаза,
от страха проглотив язык,
гляжу, и страшная гримаса
порой мой искажает лик.

У пассажиров от волненья
сердца стучат наперебой,
но звуки ангельского пенья
слышны сквозь двигателя вой.

* * *

По кончикам кошачьих ушек
понять, откуда ветер дует,
хотя таких, как я, пьянчужек
погода не интересует.

Имея склонность к разговорам
метафизического свойства,
я, глядя вдаль печальным взором,
испытываю беспокойство.

Меня охватывает трепет.
Страх божий мной овладевает.
Малец из снега бабу лепит
и с наслажденьем разбивает.

* * *

На чисто символическом -- все движется --
противоборстве двух начал,
и занавеска на окне колышется,
и пляшет на волнах причал.

Лишь в сумерках, когда никто решительно
добра от зла не отличит,
накал борьбы спадает незначительно
и дождь по крыше не стучит.

Угрюмые, как будто второгодники,
которых молодость прошла,
Святые ввечеру глядят угодники
на нас из дальнего угла.

* * *

Тяжкие удары слышу я,
будто бы железная дорога
рвется на просторы бытия
в двух шагах от нашего порога.

Ветер поднимает в небо пыль.
Снег кружится над сухой осокой.
И моста опора, как костыль,
посреди реки торчит глубокой.

Я не сразу понял, что в груди
сердце может так тревожно биться,
словно показалась впереди
за песчаной отмелью граница.

* * *

В ожиданьи прибытия поезда
время есть лишний раз убедиться,
сколь пахуча подчас и забориста
в привокзальном буфете водица.

Небольшое число посетителей
возле стойки просительно жмется,
слышу я , как их злобных гонителей
шаг печатный вдали раздается.

Перетянутые портупеями
вижу я мускулистые торсы.
Словно старого парка аллеями
маршируют во мраке матросы.

 

* * *

На протяжении тысячи лет,
как от далекой звезды,
так со столба освещения свет
льется на нас без нужды.

Необходимости нет никакой
в том, чтобы видела ты
сад обнажившийся, полунагой,
вмерзшие в глину цветы.

* * *

Краеугольный камень обнажился.
И я увидел, что, по сути дела,
давным-давно в труху он превратился,
он раскрошился, как кусочек мела.

И я себе представил мирозданье,
что держится на честном слове только,
стрекозьих крыл над речкой трепетанье,
там где вот-вот моста начнется стройка.

Размах широкий пойменного луга,
и у кузнечика сердцебиенье
столь частое, должно быть, от испуга,
в густой траве столь горестное пенье.

* * *

Накануне воздух мутен стал,
будто пепел по ветру развеяли,
будто летописец не соврал --
нашими костьми поля усеяли.

Выпадет однажды черный снег,
что не будет преувеличением.
И вокруг посмотрит человек
с отвращеньем, а не с огорчением.

* * *

Среда кислотно-щелочная.
Труба фабрично-заводская
торчит, как будто перископ,
Россия не дремала чтоб.

Она меж тем спокойно дремлет.
И я спросонья вижу, как
вконец ослабший ветер треплет
немало претерпевший флаг.

* * *

Прямые потомки охотников и рыболовов
пишут картины и сочиняют стихи,
и это простительно, если природа сурова:
ветрено, снежно, не видно ни зги.

И наледь, покрывшая за ночь оконные стекла,
вешнему солнцу не растопить никогда,
красивая бабочка за зиму сникла, поблекла,
если померкла ее красота.

* * *

Голая правда – и ничего
более, будто бы кожа да кости --
нет ни кола ни двора своего,
можно в отчаяньи лопнуть от злости.

Но, приглядевшись внимательней чуть,
видишь вкруг дома в сугробах глубоких
собственноручно проделанный путь
поутру парой существ одиноких.

* * *

Легкий, как клочок бумаги писчей,
промелькнет внезапно мотылек,
тот, что вкусной и здоровой пищей
ради всякой дряни пренебрег.

Этого достаточно с лихвою,
чтоб назавтра наших мертвяков
подышать осеннею порою
мы повынимали из шкафов.

Более всего меня пугает
под забором брошенный тулуп,
потому что он напоминает
бедного поэта хладный труп.

* * *

Никому не известно доподлинно,
даже лучшему ученику,
даже членам масонского ордена,
почему я уснуть не могу.

Звезд особое расположение
в час полуночный сводит с ума?
Бесконечная, на протяжении
чуть не круглого года, зима?

Месяц вышел, как в детской считалочке,
из тумана и скрылся опять.
Ноги свесив, сижу я на лавочке.
Как наскучит, улягусь в кровать.

* * *

Что-то приключилось с моим голосом,
будто стал он тише и ровней,
будто стал клониться в поле колосом
раз за разом разве что сильней.
Хочется окликнуть мне любимую,
но из уст ползет змеиный шип,
отвести судьбу неумолимую,
но колесный только слышен скрип.

Кажется, что двери закрываются
и летит вразвалочку вагон.
В сумерках слова мои сливаются
в непомерно долгий-долгий стон.

* * *

Ангел мой в ворота постучится
и взойдет неспешно на крыльцо,
и чудесным светом озарится
неизменно бледное лицо.

Птица встрепенется, хрустнет ветка.
В доме среди ночи свет зажгут,
думая, что поутру соседка
их пришла позвать с собой на пруд.

Дети успокоятся не скоро.
Взрослые улягутся в кровать.
Только отголоски разговора
долго будут в воздухе витать.

* * *

Язык не отсох у того, кто солгал,
и руки не отвалились
у тех, кто навскидку оружие брал,
чему мы слегка удивились.

Но были решительно изумлены
полуденным солнечным блеском,
полуночным тусклым сияньем луны
над узеньким перелеском.