Опубликовано в журнале:
«Октябрь» 2007, №3

Тамарисковый парк редких земель

Беседа с Василием Аксеновым

Считается, что тамариск – древо жизни – наряду с финиковой пальмой был создан на Небесах. Тамариск – вечно зеленое растение – библейская манна, манна небесная. В весеннюю пору он выделяет сладковатую жидкость, быстро застывающую на воздухе в виде белых шариков, похожих на град, и по вкусу напоминащую хлеб с медом.

Смолистое дерево пустынь особо почиталось в Месопотамии и Палестине. В Древнем Египте его связывали с воскрешением бога Осириса, в Китае – с бессмертием, в Японии – с дождем. В шумерской магии тамариск широко применялся для изгнания зла и очищения. В христианском обряде венчания произносятся слова:

“Пальцы мои – тамариск, кости небесных богов!”

 

Ирина БАРМЕТОВА: И поэтому слова сочинителя в самом начале романа – Тамарисковые аллеи схожи с комсомолом – смелое заявление. Когда знаешь ваше прошлое, творческую биографию, ваши либеральные взгляды, такая поэтизация кажется странной...

Василий АКСЕНОВ: Для меня самого это странно было. До сих пор не понимаю, как появилась фраза: “таков и наш исторический комсомол”. Позже пришло осознание, что она возникла неспроста: с нее началось развитие комсомольской темы.

Потом в романе была предложена иная расшифровка аббревиатуры “комсомол”: коммерческий союз молодежи. Это не просто игра слов, это – попытка разобраться в истории возникновения нового для нашего общества явления – олигархии?

– Верно.

Современность – вещь коварная и губительная. При неосторожном использовании может, как кислота, разъесть художественную ткань вымысла. Вы рискнули писать о современности, и временная пауза между действием романа и событиями наших дней – минуты.

– По правде, я начинал этот роман, не зная, какой он будет – современный или какой-то иной. Сначала захотелось описать аллеи тамарисков, и где-то там сидит старый сочинитель и наблюдает за всем, что происходит вокруг. У него предчувствие; он что-то сочинит, но пока не ведает, что это будет. Все же роман - не просто телетайпная лента событий, как в газете, В романе есть постоянный возврат в прошлое, не далекое, но все-таки прошлое.

Единственный выпрыгнувший из прошлого – мальчик, которого все принимают за англичанина. Его первое появление в волнах океана (как рождение Афродиты – из пены морской) напомнило персонажа с полотна эпохи Возрождения, но не в идиллической гармонии мира, а экспрессивно…

– Да-да-да. Отчасти это парафраз моей повести для детей “Мой дедушка памятник”, написанной в 1972 году. Там автор выходит на набережную Коктебеля, видит 12-летнего мальчика и начинает с ним говорить.

Это и была отправная точка романа?

– Вначале я думал, что такой же мальчик и будет главным лицом всего романа: вокруг него и начнут раскручиваться все события. Но потом почувствовал, что это не совсем то. Очевидно, тут сыграла роль история жизни Ходорковского. Конечно, отчасти, это не значит, что роман возник из желания описать все это , но какие-то отзвуки этой истории возникают. Стало ясно, что в романе один из героев должен оказаться в тюрьме. И этот кто-то в тюрьме начинает вспоминать всю свою жизнь. Тогда я очень скоро понял, что это как раз отец моего юного героя.

То есть мальчик из далекого теперь Коктебеля сейчас сидит в тюрьме.

– Да, тот самый мальчик, с которым 35 лет назад встретился Василий Павлович. Я начал прослеживать моего героя в “бликах” 78-го года, 80-го, 85-го, 91-го… Конечно, такой мальчик, как Геннадий Стратафонтов, а именно так звали моего героя той повести, никуда больше не мог пойти, как именно в комсомол. И он стал таким вундеркиндом режима, империи. Именно его в конце 70-х годов послали в Америку для участия в движении “Молодые лидеры мира”, а дальше – непременно МГИМО. Институту международных отношений нужны были такие приближенные и надежные… А вот молодой герой оказывается вовсе не английским мальчиком Ником, а русским Никодимчиком, сыном Гена Стратова. И, в общем, это все не просто сегодняшний день с самыми актуальными событиями. Вы видите, время отходит назад…

Африка – континент, с которым герой романа связывает надежды рождения совершенной человеческой расы. Африка нуждается в великом идеалисте, и вы описываете бывших комсомольцев, не жалея красок, наделяя их идеальными качествами.

– Во всяком случае, человеческими. Вы знаете, Ира, я помню, как я в 69-м году приехал в Академгородок новосибирский и провел там несколько недель. Я познакомился тогда с комсомольцами. Раньше к ним у меня было очень недоверчивое отношение: все же, действительно, в основном это была конъюнктурная, какая-то хапужная группа… А за их плечами вообще – страшная палаческая комса времен гражданской войны. Но вот не только я, многие замечали, что к концу 60-х уже появились в комсомоле странные, другие люди.

Редкие.

– Очень редкие. Они любили джаз. Они любили современную живопись, поэзию, это вообще… вся эта поэтическая лихорадка и новая проза… Я помню, был 62-й год, после просмотра фильма по моему “Звездному билету” нас пригласил Лен Карпинский – секретарь ЦК комсомола. Мы с ним беседуем, и я осознаю, что он – просто один из нас – человек совсем другого направления. Это он-то, сын любимца партии Карпинского, сам рожден в высшей номенклатуре и так далее. И в то же время говорит о вещах, о которых ни в какой газете никогда не прочтешь. Мы говорили о недавнем новочеркасском восстании. Страшная тема. Причем он, конечно, не одобрял это восстание, но картина, которую он описал нам – мне и режиссеру Зархи, – была картиной молодежного восстания. Среди прочего, он, например, рассказывал о молодых мотоциклистах, которые там появились и всюду сновали, осуществляя связь баррикадчиков. Помимо мотоциклов у них были любительские радиостанции. В эфире мелькали сообщения: “Говорит радиостанция “Бесстрашный Орел” и т.д. Я тогда подумал: вот бы об этом написать роман. Беседа была почти доверительная, правда, все же закончилась она фразой: “Так или иначе, но, товарищи, я должен вам сказать, что, если фильм будет такой, как роман, комсомол выскажется против”.

Потом я с ним вновь познакомился в компании моих друзей. Вы знаете, он стал диссидентом, его выгнали из партии… И вот такие появлялись и в Новосибирске. Они уже в 69-м году организовали первое капиталистическое предприятие, которое называлось “Факел”. Это предприятие осуществляло первый наем, искало соответствующих ученых в Академгородке и подписывало с ними контракты. Заводы и различные производственные учреждения давали им заказы на всевозможные разработки. Ученые получали деньги, в разы большие, чем они когда-либо могли заработать. А финансирование первичное начиналось с фондов комсомола, которые шли под грифом “совершенно секретно”. Возникали различные клубы, например, клуб “Интеграл”. В нем, помню, проводили дискуссию: “Правомочна ли однопартийная политическая система?”

Неужели в то время возможно было такое?

– Да. Дискуссия проводилась как театрализованный дивертисмент: оппонентам давались эспадроны, они фехтовали, результаты записывались на доске…

А потом эти ребята решили 7 ноября, в День революции, устроить демонстрацию под флагами разных партий, как тогда, в 17-м году. И они прошли перед трибунами городских властей с анархическим флагом, флагом кадетов, эсеров и так далее. Партийные мужи были в недоумении: “Это что такое?” – “А это наши комсомольцы сделали вот такое костюмированное шествие”. Вот в таком духе это все и развивалось. Думаю, что к концу своего существования комсомол уже представлял альтернативную партию – партию молодых. Ведь тогда была борьба против герантократии. Борьба уже шла почти открыто, потому что по тем временам и сам Горбачев был молодым. И вот эта вот альтернативная партия первая заявила о самороспуске. Первое советское учреждение, советская политическая структура, заявившая о самороспуске.

Ген – один из таких. Он мечтает изменить, улучшить человеческую расу гуманным путем?

– Гуманным, как Альберт Швейцер, или мистическим; не забывайте, ведь он попадает под влияние Вулкана. И мы не можем сказать, что это за влияние. У Гена было не просто стремление к обогащению, как у большинства тогдашних довольно отважных и, в общем, очень дерзких людей, решивших идти в несуществующее.

Вы имеете в виду начало перестройки?

– Да, начало русского капитализма. Эта совершенно невероятная лихорадка обогащения: нахапать как можно больше и быстро потратить, жить вовсю. А мой герой мечтал употребить богатство для преображения человеческого рода, для преображения России, преображения Африки. Именно поэтому он и встал во главе огромной корпорации. Чего не скажешь о его прекрасной жене. Она-то была более прагматичной. Это она первая подписала тот исторический договор, когда призвали бывших комсомольцев или почти бывших “помочь родине”.

Геологический термин – “редкие земли”, который стал названием романа, он имеет и обобщающее значение?

– Мой американский друг профессор-физик Валера Маевский как-то звонит мне в Биарриц из Вашингтона и сообщает, что нашел в Интернете стихотворение Семена Кирсанова. Как известно, Кирсанов, поэт с филологическим образованием, славился своей словесной изобретательностью. Он в поисках рифмы на “небо” нашел в словаре название – неодим – и был потрясен фонетической трансформацией этого редкоземельного элемента.

Гиперссылка

Может быть, так с корабля открыватель земель увидел и остров Борнео. И мне захотелось, чтоб мир начинался на “нео”: неомир, неодень, неожизнь! Неолит – со следами костей и улиток, неофит – от пещерных камней до калиток. Неосвет, неодом, неомир! Пусть он будет всегда неоткрытым, необычным и необжитым.

О, мое новое “нео”! Мое озаренье мгновенное – небо необыкновенное. Так у речи на дне мне, как капитану Немо, открылись подробности будущих слов и их необъятнейшие неовозможности.

Почему же опять упрекают меня в необдуманной неосторожности?

Семен Кирсанов

Он пленился не только звукописью, но тем, что он редкий, понимаете? Тогда-то и возникла у меня метафора редкости: редкоземельные металлы, редкость Земли-планеты в контексте Галактики, вселенной – мы других таких не знаем, где так вольно дышит человек, – и редкость человеческого племени как такового в свете этих необозримых космических пространств. Расстояния своей огромностью вообще стирают всякую материалистическую философию. Например, когда говорят: “Эта звезда довольно близка к нам, ее можно достичь за пять миллионов световых лет”. Ну что это такое?

Абстракция, которую понять невозможно.

– Совершеннейшая мистика. И люди – такие вот редкостные продуктики этой космической каши, а среди людей есть редчайшие. Я выбрал этот термин “редкие земли” для названия книги потому, что мне показалось, что он вполне уместен для общей метафоры романа, речь в котором идет о редкости как таковой. А уже потом пришло название корпорации – “Таблица-М”. Таблица Менделеева. Валерий мне прислал кучу вещей из Интернета, и у меня они все запели… Там была фонетическая близость с какими-то русскими словами, эти перекаты, неожиданные, возникающие обстоятельства со всеми этими гадолиниями, и лютециями, и самариями... В общем, возник какой-то новый мир. В связи с этим фигура другого героя – Макса Алмазова, сибирское рождение которого странное и загадочное. Никодимчик-то африканский. Кстати, я где-то прочитал, что именно в Габоне есть такой вулкан, в котором, по мнению некоторых ученых, произошел какой-то колоссальный космический, так скажем – поворот. Там, возможно, и возник Адам.

В любые времена есть место предательству одного человека, и этому есть хоть какое-то оправдание: человек слаб… Но страшно, когда предается целое поколение. Все, что случилось с Геном и его соратниками в нынешние времена, – это история еще одного потерянного поколения?

– Потерянного и обманутого. Возьмите отцов моего поколения. Среди них масса революционеров, солдат революции, искренне веривших. Сколько их уничтожено в этом кровавом колесе? Я думаю, больше, чем осталось. А дальше – война, ушли на убой миллионы молодых людей. Сколько из них осталось? Процентов тридцать? Вернулись с войны, думали, что все пойдет иначе. Ничего подобного, опять все закрутилось. Обманули. И затем шестидесятники. Тоже надежда – социализм с человеческим лицом. “Все, мы все переделаем, у нас будет другой, цветущий, демократический, европейский социализм”, да? И вновь полный обман, кончившийся удушением Венгрии, подавлением Чехословакии, а у нас 1

Новочеркасск, восстание в Муроме, в Средней Азии. В общем – опять все оказалось липой… Дикое похмелье, разочарование… В перестройку призвали молодых и объявили: “Демонтаж, господа. Надо начинать снова… Вы должны участвовать в перестройке. Вы – молодые, энергичные, вы не просто какие-нибудь там комсомолята, а уже интеллектуалы – идите, дерзайте, становитесь миллиардерами. А родина у нас всегда останется”. Ну и ринулись все становиться миллиардерами. И что из этого получилось – опять потерянное поколение…

В романе есть одна полумистическая организация – МИО. Лишь в конце повествования мы узнаем ее истинное название – “Мать-и-Отец”. Вы придумали этому явлению название – скрытнобольшевизм. Вы полагаете, что есть аналог этому в нашей действительности?

– В этом я просто не сомневаюсь. В организованном или неорганизованном виде, но эта структура, даже не структура, а целый пласт скрытнобольшевизма существует в нашей стране. Скрытнобольшевизм невольно приходит в голову всякий раз, когда я слышу выступления прокуроров или иных чиновников. Надо сказать, что существуют более или менее открытые площадки вот таких людей, где они могут высказываться. Это опять же я почерпнул из реальной прессы дня. Оказывается, у нас не только Общественная палата существует. Есть такой журнал “Терра нова” на русском языке, его издают интеллектуалы Силиконовой долины в Калифорнии. И там очень много различных мемуарных и актуальных интервью. В одном из них я прочел о какой-то Академии, где заседают маршалы, генералы, какие-то крупные конструкторы той эпохи, люди, что считают себя солью земли советской. И в этой Академии идут различные обсуждения. Одно из них с темой “Героические подвиги охраны лагерей и взаимодействие с заключенными во время Великой Отечественной войны” я использовал в эпизоде, где фигурирует АОП – Академия общего порядка. Главная мысль этого обсуждения была в том, что якобы благодаря “подвигу охраны” и “взаимодействию” десятки тысяч заключенных приобрели новые профессии.

А я-то полагала, что это чистейшей воды авторская выдумка…

– Это доклад генерала внутренних дел, произнесенный на одной из сессий данной академии. Такие сведения дает журнал “Терра нова”.

Вы считаете, что скрытно-–большевизм непобедим?

– Может быть, у нас и непобедим, в этом что-то этническое, не знаю.

То, о чем вы размышляли в “Вольтерьянцах”, в “Москве-кве-кве” и в “Редких землях”, соединилось в некий авторский манифест философского звучания. Особенно это проявилось в сцене освобождения из тюрьмы Гена, когда вместе с ним выходят все герои ваших книг.

– Вам понравилось? Теперь критика будет рычать – Аксенов пиар своим героям устроил.

Вполне возможно… Как пришла идея освобождения героя?

– С кем он сидел, я не знал совершенно. Потом предположил, что в камере возможно расписать “пулю”, а преферанс – значит, еще трое-четверо. Что это за сокамерники? Может быть, мои герои: Фил Фофанов из “Желтка яйца”, Саша Корбах из “Нового Сладостного стиля” и Игорь Велосипедов из “Бумажного пейзажа”? Их было только трое. И так все шло до тех пор, пока Ашка не задумала штурм фортеции, освобождение всех. Каким образом? Взяткой.

Самое сильное оружие у нас.

– И вот этим оружием открываются все камеры, падают все замки. И кто уходит? И тут меня осенило: выходят-то мои герои, значит, эта тюрьма была узилищем всех моих героев..

Действие романа происходит в России и Франции. Жизнь американского русского сочинителя в Биаррице напомнила жизнь американцев на Лазурном берегу у Фитцджеральда.

– Да? Из какой вещи?

“Ночь нежна”. Но жизнь русских в Биаррице – это уже совершенно другое. Шикарный прием в приватном шато описан с достаточной иронией.

– Ну, конечно, как все подобные мероприятия, они просто часто бывают смешноватые такие. Вот это написано не с натуры. Я воображал… Например, на прием я пригласил потомков генерала Шкуро, которые в действительности во Франции стали фармацевтами, юристами. Если живешь во Франции постоянно, все время наталкиваешься на таких людей. Если их собрать вместе, получится что-то интересное: комсомольские коллективы, и песни комсомольские, и потомки белой армии, добровольческой армии.

Вы не даете этому потерянному поколению никакого будущего. Ничего, совсем ничего. Самое тяжелое для меня – гибель Ника. Вам не было страшно ?

– Очень страшно. Ник растворяется в море, из воды он выскакивает к отцу уже не таким огромным, каким ушел, а обычным, чудным, милым, трогательным мальчиком. И они уходят куда-то вовне жизни. Уходят из бытия – отец, сын, Дельфина, ее ребенок, который должен был родиться с ненавидящим взглядом, а родился, как сверкающий взгляд. И надежда тут есть, но она метафизическая – на возникновение нового, непостижимого нам человечества. Пока мы не знаем, что еще там будет. Они уходят из нашего грешного мира в идеальную сферу.

А остальные как?

– А остальные будут жить. Жить со своими ошибками, со своими воспарениями, мечтами и мерзостями, так как мы еще не преодолели весь этот путь.

– “Пришлите мне книгу со счастливым концом”, – восклицал поэт. Когда писались “Редкие земли”, думали ли вы, что роман выльется в развернутую метафору современности с печальным концом?

– С моей точки зрения, все-таки есть светлая нота. Так или иначе, все мы уходим из этого вечного мира, но как уходить – совсем уже без всего? Совсем просто в черную дыру – бух, и все?

Где сохранятся редкие земли человеческие?

– Да хотя бы вот на последних страницах они появляются как стишки. Они внутри языка поместились…

То есть вы считаете, что это все сохранится в языке, языке как родине, которая нас не предаст?

– Замечательная идея. Язык – это вообще наша музыка, да?

И редкие земли.



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте