Славное дело предпринято энтузиастами славянской поэзии: серия книг “Из века в век”. Вот уже шесть книг издано, дошла очередь до “Болгарской поэзии”. При издании используется билингвистический принцип – оригинальный текст и его перевод на русский язык глядятся друг в друга, что является большим испытанием для переводчиков. Надо сказать, эта работа осуществлена и добросовестно, и ярко.

Составители – Е.В. Исаева, С.Н. Гловюк, А.В. Герасимов – удачно справились с задачей: выбрать из огромного корпуса современной поэзии Болгарии стихи, наилучше представляющие страну и каждого автора; причем стихи не просто хорошие, но и способные вызвать отклик в душе русского читателя. Книга вышла разнообразна по темам, богата идеями, обильна образами. И в то же время это книга-диагноз: по ней можно умозаключить о жизненном, духовном и творческом климате современной Болгарии.

Как болгарист, знающий прежнюю литературу этой страны, с интересом принялся за чтение книги с конца, с молодых. И обнаружил: каждый ощущает свою самость, единственность в существовании. Ни народа, ни страны, истории, идей, общества – нет. Нет даже рода-семьи: отношение к отцам, дедам – позади.

Нет и отношения к родному месту: селу, долине, горе – нет пейзажей. Нет земляков, общины, соседей – некогдашней балканской “задруги”...

Но зато вышел такой, атомарный, человек на вечные проблемы: Жизнь – Смерть, Здесь – Там. В себе ощущает и ток генов жизни древней, и особо чуткий трепет жизненности: вникает в микромгновения и передает словом и образом, ассоциацией из иного уровня существования, нечеловеческого. И так опять – прочь от людей, в Бытие...

Молодые поэты хорошо образованны и начитанны, сочиняют не только из спонтанного переживания и воображения. Но нет отношения к предшественникам в национальной поэзии: к Ботеву – куда там! Стыдно современному человеку с таким архаичным романтиком и патриотом соотносить себя – экзистенциальную личность! Ни даже с Яворовым, что был бы ближе: и ночи у него, и близость смерти, и ада, и рая, метафизика... Тем более нет отношения к поэтам общественного направления – социалистам, коммунистам, борцам с богачами. Нет ни войны, ни партизанства, ни героизма, ни пафоса созидательного труда.

Так что бедновато насчет идей, мыслей. И стал я задыхаться в калейдоскопе мелких ощущений, в сенсуальности чуткой и нюансировке тонкой...

Пишущих стихи женщин больше, чем мужчин. Оно и понятно: в них эмоциональность живее. Любовь вроде и поднята в ценностях жизни – за счет умаления социальных и национальных сюжетов, соотнесения себя с целостностями такими, как народ, страна, даже культура, искусство.

Но и в любви интересные повороты. С одной стороны, сильнеет тяготение меж Я и Ты – одиноких в сем мире; а в противовес к сему – оттталкивание, вызываемое самостью свободной личности. И мужчина, и женщина более чутки к свободе, она для них ценнее, чем любовь, которая все же связь, узы, обруч, кольцо – “микрообщина” из двух во плоть едину. Это если и принимают, то разово, на ночь и миг. Нет думы о постоянстве на жизнь, о семье, детях, – что уж общество...

Зато нюансы касаний, объятий переданы тонко и образно, однако целомудреннее, чем в других национальныъх литературах: традиция болгарской патриархальности еще жива в крови нынешних поэтов.

Натиск становящейся в самость женщины, женской души я бы не назвал феминизмом, ибо феминизм – тоже общественное движение и даже социальное и политическое. В Болгарии права человека социальные и политические за полвека социализма женщинам обеспечены. Но за бытовую свободу еще борются. Мужчина все норовит жену дома держать, но уже как-то неуверенно, а женщину уже не удержишь на кухне: хотя любит и плачет, но уходит. Вот характерные стихи Маргариты Петковой “Предупреждение”:

Между кухней и постелью встала наша любовь и плачет.

Так по-детски – слезами, в голос.

...по домашнему – замарашка,

Без сережек в ушах,

Без теней на глазах,

По-мужски сдержанно,

По-женски горестно...

...Ты упорно читаешь свою газету,

Я со зверской гримасой готовлю ужин,

А она уж хрипит от плача... Я сорвусь:

“Сколько ж можно! – мне впору бы бить посуду!”

Ты подумаешь: “Да иди-ка к черту.

Я доволен работой, хочу покоя”.

... В коридоре

Любовь утирает слезы,

Собирает свои пожитки.

(пер. Е. Лапшиной)

Но и мужчина-поэт тяготится женщиной в доме – лучше гетера на стороне – и иронически про домовитую жену и мать (“Посвящение” Димитра Христова):

Ты входишь, начинаешь прибирать,

но знаешь ли, как мил мне беспорядок,

которого тобой лишаюсь я?

Порядку твоему я просто чужд,

среди него не отыскать мне место.

“Порядок” ли, чтоб стих мой походил

на сад с подстриженными сплошь ветвями,

хотя еще не наступила осень?

Все прибрано, подогнано, прилично –

и сахар с солью уж не перепутать.

Подмигиваю я, пытаясь скрыть

несвоевременный любовный трепет.

И все в порядке. Время и пространство

расчерчены с такою точной мерой,

что можно без ошибки угадать,

когда и как должны мы умереть.

(пер. О. Шестинского)

Здесь и выход в вечную метафизическую тему смерти, и бунт против заведенного, привычного стиля жизни, когда вся жизнь расчерчена и предопределена. Этот бунт рифмуется с поисками эстетических новаций – отсюда свободная форма стиха, верлибр как пафос освобождения от навязанных норм.

И все же у мужчин-поэтов проглядывают социальные и патриотические сюжеты. В “Тропке” Ивана Манолова читаем:

Без войны, без осады, жесточайшей на свете,

умираешь, село мое, – но никто не в ответе.

И не будет отсрочки, и не будет пощады.

Только старые люди тишине этой рады.

Их ладони исполнены медного звона:

на лекарство, на хлеб и на день похоронный.

... Старики, заплутавшись в кладбищенских кущах,

к мертвым тропку упрямо торят от живущих.

Лишь усну я – обратно по тропке короткой

возвращается дед мой усталой походкой...

...Моя бабка хлопочет в селенье небесном,

память детства купая в чуланчике тесном.

Знаю, встретит меня запах теплого хлеба,

когда тропку осилю, уводящую в небо.

(пер. И. Васильковой)

Так Манолов выходит в метафизику – из социального ропота о пропадающей родной деревне, о неприкаянности, ненужности стариков; и это – “без войны” разгром.

Что характерно: у нынешних поэтов, в отличие от поэтов предыдущих поколений, Ботева, например, нет персонифицированного архетипа Родины-Матери; теперь родина плюсквамперфектна, воплощена в образе “бабички”.

Однако патриотическая горечь еще слышна, как у Бойко Ламбовского:

...Страна моя все суетится – старательная ученица,

которую в новую школу отправила гордая мать.

Страна моя все суетится, отличницей сделаться тщится,

сие ж потрясающе скучно, а в целом – тому не бывать!

(пер. Н. Лясковской)

Традиционный для Болгарии мотив – комплекс неполноценности перед ложно понимаемой чужеродной “цивилизованностью” – неприемлем для поэта, он против того, чтобы силиться соответствовать чужим меркам и забывать свои...

Ламбовскому ближе другое переживание, глобально-экологическое. В ярком стихотворении “Вездеход” возникает образ железного динозавра, превращающего родную живую Природу – во Вселенную:

Шизанутая сталь, кактаклизма исчадье ползущее,

ты грохочешь и воешь от мощи и муки живой.

Впереди все пустынней сияет пространство зовущее,

позади все длинней колея, словно след ножевой.

...Ты – лишь путь... Только крошка межзвездная смертного холода,

лунный жук, динозавром танцующий на ледниках;

бог последний людей, умирающих нынче от голода,

одиночество, ревом трубящее силу и страх.

(пер. О. Добрицыной)

И опять здесь поэт предстает более гражданином мира, даже Космоса, от доистории до современной постиндустриальной цивилизации, нежели укорененным в своем народе и своей истории.

Нынешним, воспитанным по науке хомо сапиенсам не к чему прислониться: нет Веры и Любви, веры хотя бы в прогресс, надежды на лучшее будущее. Так что ощущение себя внутри целого бытия у современного образованного болгарина идет напрямую, без паллиативов, без промежуточных микроцелых, таких, как конфессия (православие), общество, партия, идеал. Такое познание метафизики существования глубоко экзистенциально, но – безрелигиозно. Однако в поисках осмысления бытия вообще и своего существования, в частности, обращаются душа и ум к заученным образам, символам, имевшим сакральное значение для предшествующих поколений. Обращаются словно в надежде: если я к ним прибегну, упомяну, может, и мне они помогут осмысленнее прожить свою жизнь, справиться с сим мигом, проблемой?

Так появляются персонажи, имена и из Библии, и из мифологии Эллады (имеющей ведь родственное, балканское происхождение). Спаренность этих архетипических рядов характерна для болгарского сознания. Недаром стихотворение Аси Григоровой “Праща”, исполненное чувства одиночества и заброшенности в мире, открывается образом Кадма, смогшего из камней сделать живых людей. А в попытках справиться с отчаянием в громаде многомиллиардного бездушного человечества поэтесса припоминает Голиафа, с которым пращою упорства справился юноша Давид.

Но и Иван Гранитский, поэт старшего поколения (в социалистические времена он был известным журналистом, заместителем главного редактора “Литературного фронта”, сейчас возглавляет крупное издательство), начинает свое стихотворение строками о хаосе ночи в городе, где душа плачет, “колышется трава забвенья”, а ум решает загадку запредельного:

...Еще немного приложить усилий,

и мы проникнем в синей мглы преддверье

Что ждет нас там – осколки Сфинкса или

Улыбка Тайной – той – Его – вечери.

Так переводит Е. Исаева, но выпрямляет по-православному: у болгарского поэта – просто образ “улыбка тайной вечери” – без соотнесения “Его”. И в этом все дело. На мой взгляд, для современных болгарских поэтов религиозная лексика – способ выражения мыслей, но не символ живой веры. Однако обращение к сему Слову-Логосу, к подобной знаковости, симптоматично. Венко Евтимов, поэт с общественным и патриотическим темпераментом, и его вливает – оживляя их – в религиозные образы в стихотворении “Реквием”; а в стихотворении “Язык за зубами”, пользуясь той же образностью, сакрализует метафору:

Приятель и враг, язык мой!

Тебя затворяет

                            решетка

зубов.

Они на тебя наступают,

прикусывают тебя,

выплевывают тебя

в своем непрестанном движенье: и алчном, и волчьем.

Зубы хотят твоего молчания.

А ты, как одна открытая рана.

Спаситель,

распятый тридцатью и двумя

с пломбами, будто гвоздями свинцовыми,

за истину

                            освободившихся слов.

(пер О. Шестинского)

С эллинистическим сознанием роднит болгарина и отношение к Космосу: это не Бесконечность, а ограниченная сфера (“сферос”, шар, не русская бесконечная равнина, а ограниченное горами пространство), отзывающаяся эхом. Отсюда важный для болгарского сознания мотив необходимости и невозможности обернуться, оглянуться. В нескольких стихотворениях обыгрывается сюжет Орфея и Эвридики. Мирела Иванова умоляет:

...Я не хочу быть больше тенью меж теней,

я не хочу быть даже тенью в твоей скорбной песне.

Я не хочу возвращаться в мертвую женщину,

не оборачивайся.

(пер. Е. Приходько)

А Боян Ангелов уже оптикой мужскою видит Орфея в вечном ожидании среди скал на берегу моря: плата за миг слияния-единения – вечность с призраком.

Поэтам антологии вообще свойственно острое ощущение времени, бессмертия – и памяти, забвения. Вот “Амфора” Славомира Генчева:

В густой трясине, между скал,

Среди растительности тесной

Беспамятный сосуд лежал

В забытом Богом темном месте.

...Веков стряхнуть желает прах

Наука вся, над ней радея,

Чтобы узреть в ее чертах

Элладу, Рим или Никею.

Так мы, когда уже близка

Пучина смерти нам предстала,

Хотим, чтоб чья-нибудь рука

Однажды дно перелистала...

(пер. А. Белова и М. Блиновой)

 

Мечта – о воскрешении...

Замечу, что и в стихах поэтов старшего поколения преобладают общечеловеческие темы и переживания. Быть может, вкус составителей в этом сказывается, которым не по душе патетика социальных, революционных, гражданственных идей, что громогласна была в поэзии начала и середины XX века. И – правы: в стихах такого рода сильнее абстракции и рационализм. Составители применили безошибочный критерий: отобрали просто хорошие стихи, где мысль, образ, красота максимально скажут уму и сердцу русского любителя поэзии и расширят его духовный и эмоциональный опыт.

Вновь встретил здесь: если русские поэты особенно чутки к пространству, то болгарские, сжатые в малой стране и в себе, интенсивнее переживают время.

Один из патриархов болгарской литературы, Валерий Петров, интеллектуал, переведший всего Шекспира, открывает антологию стихотворением “Зов детства”: старик слышит со двора детский голос, окликающий: “Валерка!”

...Но, увы, не меня вдруг окликнуло детство

тонким эхом вчерашнего дня –

у мальчишки, который живет по соседству,

имя, как у меня.

(пер. И. Васильковой)

А Георгий Джагаров в исповедании своей любви к родине в стихотворении “Болгария” чувствует, как на малом пространстве густа толща времени – и много любви скопилось:

Земля моя с ладонь... Но для меня

ты хороша, и больше мне не нужно.

...Земля моя с ладонь, невелика...

Но все ж в ладони этой в дни лихие

сломалась чаша с ядом Византии,

согнулась сталь турецкого клинка.

...Земля моя с ладонь... Но мне она

могла бы заменить все мирозданье –

я меряю ее не расстояньем,

а той любовью, что пьяней вина!

(пер. М. Павловой)

 

А вот как стискивает времена Любомир Левчев в стихотворении “Дневная луна”:

...Я чувствую твое присутствие,

луна дневная.

Едва заметная,

как след прививки.

...Я временный.

Я краткий, как мои стихотворения,

ищу предельной ясности вещей.

....О ты, подвенечной фаты белизна,

заброшенная в синеву,

ты – воспоминанье ль о ночи былой,

предчувствие ль будущего?..

(пер. В. Соколова)

Родственное метафизическое созерцание у Тютчева (“Душа хотела б быть звездой”):

Душа хотела б быть звездой,

Но не тогда, как с неба полуночи

Сии светила, как живые очи,

Глядят на сонный мир земной, –

Но днем, когда, сокрытые как дымом

Палящих солнечных лучей,

Они, как божества, горят светлей

В эфире чистом и незримом.

Художественная мысль Тютчева обращена тут к миру и эфиру, а у болгарского поэта – экзистенциальный трепет временности существования и в реалиях тела (“след прививки”), и быта (“подвенечная фата”)...

Азарт литературоведа вовлекает меня во искушение подробно и детально сопоставить художественное миросозерцание и образность поэтов Болгарии и России, чему антология “Из века в век” предоставляет богатейший материал. Но пусть эту сотворческую с поэтами и переводчиками работу проделает читатель.