Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2006, 4

Неизмеряемый "Водомер"

(Андрей НИТЧЕНКО. Водомер)

Андрей Нитченко. Водомер: Стихи, записные книжки /

Сост. и предисл. Ю. Беликова. – М.: Алгоритм, 2005.

Первая книга стихов сыктывкарского (теперь уже ярославского) поэта Андрея Нитченко, лауреата премии “Дебют” 2005 года в странной номинации “Литература духовного поиска”, – событие в литературной жизни почти неприметное, тем более что и издана она Фондом памяти Ильи Тюрина (а значит – в некотором роде – в качестве отчета о работе полумаргинальной молодежной “Ильи-Премии”). Как издательский факт “Водомер” – явление для современной поэзии обыденное. Как факт эстетический – уникальное. И дело совсем не в дружеских отношениях, скорее наоборот: моя дружба с Андреем Нитченко началась с его стихов — именно они, впервые услышанные на III Форуме молодых писателей в Липках в 2003 году, подтолкнули к личному знакомству. Свойство словесного произведения удивлять я ценю превыше всего... Это, конечно, до неприличия субъективно, но в состоянии кризиса литературного перепроизводства становится чуть ли не единственным критерием отбора “своих” текстов для неглубоко погруженного в литпроцесс человека, каковым и являюсь. Еще больший эффект возникает от удивления личностью автора – особенно личностью, которая полностью гармонизирует с собственными текстами. Никакой маски, никакой позы, никакой литературный игры, никакого тусовочного расчета и ни капли честолюбия. В этом нет ничего выдающегося в узколитературном смысле, и все же в искренность такого автора верится гораздо больше, нежели в заявления тех, кто провозглашает главной особенностью своей поэтической группы (sic!), допустим, некую “новую искренность” и утверждает ее “актуальность”. Однако ни они, ни любители животрепещущей современности, а тем паче и будетлянства, как, например, Данила Давыдов, не могут не признать состоятельности этой особенной искренности Нитченко хотя бы потому, что Нитченко не просто “неактуален”, а потрясающе “неактуален” и страшно “старомоден”, да к тому же еще какой-то возвышенный буколист! Его искусная пасторальность, его гармония и философичность на фоне всеобщего и давящего урбанизма и полуюродского самоковыряния для кого-то покажутся отсталыми и претенциозными, а для кого-то — глотком свежего воздуха. Вот уж где есть разгуляться субъективности!

Свежесть и прозрачность — главное физическое ощущение от стихов Андрея Нитченко. В них много воздуха, капель и облаков: “...контуры облаков, ивы, себя чуть-чуть”; “маленький пруд с ряской у берегов”; “...белым колодцем — не пил воды ледянее...”; “Айя ягненком уткнулась туче в живот. // Так высоко, что вниз долетит — полкамня. // И вдвое выше, если вода уйдет. // Козья тропа исхожена облаками”. Примеры можно множить и множить, но лучше — читать и получать удовольствие, то есть делать то, от чего мы почти отвыкли при общении с литературным произведением, оставив сам принцип удовольствия на откуп культуре потребления. Однако Нитченко — это нечто ей противоположное: ему безразличен призыв: “Автор, сделай мне красиво!” — поскольку он красив и чист сам по себе — как личность и как стих. Красив, конечно, в классическом понимании, даже в религиозном. Лирика Нитченко ангелична, идеальна, поэт вращается в сферах небесных, либо, подобно Уильяму Блейку, видит небо в чашечке цветка — и это почему-то продолжает звучать все так же свежо, как и двести лет назад. Наверное, за счет разговорной интонации, какого-то юношеского подпрыгивания от восторга, даже графической расплывчатости:

Ангел снилось за мной пришел и сказал пора
Ну пора так пора говорю тебе видней
Он крылом меня обнял укрыло тепло пера
Запах чабреца дух яблока гул морей

Но восторг перед миром не приторен, а серьезен и тих:

И с удивленьем я смотрю на всех:
как чисто всё! Как Богу удались мы!
Уже невиданный ложится снег.
Как наша память в следующей жизни.

Спасает от банальностей и неожиданная образность — то, что принято называть “поэтическими находками” (обычно в концовке стихотворения):

Пусть защитит от фальши
нас огонек свечной —
маленький фехтовальщик,
бьющийся с темнотой.

Или:

Тихо зернится листва. Слепой пятерней
ветер ощупал лицо мое, запоминая.

Или еще:

И у любимой волосы тесны,
В них руки будто дети в темноте.

Стихи внутри книги “Водомер” переплетены между собой повторяющимися образами, лейтмотивами. Так, например, в первой части (а их всего восемь, включая последнюю – “Из записной книжки”) настойчиво возникает образ-символ – шар: в давшем заглавие всей книге стихотворении – “...рядом упала капля шаром большим”; и далее: “...Катит тишина тяжелый шар, // чтобы на упор звезды наткнуться”; “Лунатика крест и Коперника дар, // к земле из пространства катящийся шар...”. А шар, как известно, – это форма, которую принимает жидкость в состоянии невесомости, жидкость вне сосуда. Шар – идеальная форма, поскольку совершенно нестеснительна. Поэтому автор предисловия, пермский поэт Юрий Беликов, делает, в общем-то, верное замечание: “Все стихи Нитченко – попытка придать форму аморфному”, – но затем начинает заниматься этим вместо самого поэта, причем вопреки его воле и втискивая автора в прокрустово ложе соцзаказа – “Ильи-Премии”, для чего ему необходимо во что бы то ни стало увязать Андрея Нитченко с Ильей Тюриным, с поэзией которого Нитченко познакомился лишь посмертно (и познакомился, что очень важно, будучи уже старше его). На самом-то деле они совершенно разные. Если лирический герой покойного Ильи – нормальный горожанин, рефлексирующий интеллигент а la Бродский (в связи с его интеллигентством возникает невольная ассоциация с недоброй памяти Писаревым: оба умерли одинаковой нелепой смертью), то лирический герой Андрея – скорее селянин, пастушок (без всякой иронии) а la Батюшков, личность цельная и органичная.

И как личность – совершенно апофатичная, неуловимая. Так что и сам факт издания книги “Водомер” есть результат стремления загнать личность поэта в осязаемые рамки, попытка приостановить течение реки, фотография облака. Идеальный “Водомер” (тот, который принципиально не может быть воплощен в стасорокастраничной книжке) – неизмеряем, не поддается анализу и пересчету. Мне, например, стало известно, что и сам автор остался недоволен своей книгой – прежде всего, ее композицией и тем, что в нее вошли неокончательные редакции стихотворений. Но возможны ли они, эти окончательные редакции? Нитченко постоянно работает над своими стихами. И это можно проследить даже в пределах книги, куда составителем включены фрагменты его записной книжки (раздел “Закон зеркала”; названия разделам также даны Юрием Беликовым). Что особенно любопытно: здесь можно найти прозаические “заготовки” некоторых стихотворений, расположенных в основной, поэтической, части книги, – то есть фиксацию неких первотолчков, мыслеобразов, из которых потом рождается стихотворение. Автор расстроен тем, что на публику оказалась вынесена вся его “кухня”, а нам – интересно! Отсюда мы узнаем о самом сокровенном – процессе написания стихов: “Чаще всего первыми приходят стихи середины стихотворения. Одна-две строки. … Окончание обычно вычеркивается по написании или меняется до неузнаваемости. Часто оно становится началом. То есть стихи приходят в отраженном виде. Я – зеркало речи”. Но, видимо, бывает, что они и не сразу стихами становятся. Вот одна из “заготовок”:

Эта девушка потеряла кольцо на волейбольной площадке. Мы долго тогда искали его. Ворошили палые листья. Было ли оно там, или оно потерялось где-то еще?

Мы ищем Бога, думая, что Он просто затерялся среди видимых и невидимых вещей, сдвигаем одну за другой, глядим за них и под ними. Мы ищем Его так же, как мы стали бы искать вещь, думая, что Он просто спрятан лучше других.

Не предмет, не образ. Даже не дух.

А вот – выросшие из него два стихотворения, точнее, в книге – две строфы из предпоследней части-цикла “Камни”, в новой публикации (№ 1 иллюстрированного литературного журнала на CD “Девушка с веслом”, 2005) сросшиеся в единое стихотворение, к которому прибавилась еще одно четверостишие (в таком виде и процитирую):

Помнишь девочку? Ту, что кольцо
На площадке — играли в футбол —
Обронила? Десяток мальцов
Ворошили листву. Не нашел
Ни один из нас. Может, и там
Ничего не терялось тогда,
Но и все же — работа ногам,
Пища зренью… Пришли холода,
Пал снежок, и никто не узнал,
Было что-нибудь, или она
Спохватилась не там. Подобрал
Кто-то после? Никто. Тишина.
Мы ли Бога забыли? Да нет.
Мы всю жизнь проискали Его,
Как колечко в листве, как предмет,
В мире спрятанный лучше всего:
Близко, Господи мой, горячо?
Как найти — не открыл, не сказал.
И невидимый — был за плечом.
И не найденный нами — спасал.

Судить о разнице предоставлю читателю, дабы не превращать свои заметки в текстологическую статью. Замечу лишь, что поэзия Андрея Нитченко – прекрасный образец современной религиозной лирики, а сегодня, к сожалению, очень редко соединяются глубокая вера и настоящий поэтический талант – не в человеке даже, а в самих стихах. Поэтому к Андрею Нитченко применима классическая формула: поэт от Бога. Фигура сакральная. Или, как выразился Валентин Непомнящий, вручивший ему дебютовскую птичку, – поэт с Музой.

Муза Нитченко в более узком смысле – загадочный адресат его любовных стихов, скрывающийся под инициалами Е.Н.С. Однако это не абстрактная Вечная Женственность, чего можно было бы ожидать, зная любовь поэта к идеальному, это одновременно и женщина-возлюбленная, и женщина-друг, и женщина-учитель, земное существо, которое очень страшно потерять. Отсюда предельная самоотдача и жертвенность чеканных строф с рефреном “Переживи меня”, которые звучат и звучат убедительно:

Ни на вершок не важно —
кто мы — друзья, родня.
Мне пережить тебя страшно!
Переживи меня.

Любовная лирика Нитченко, как и вся его поэзия (а также и заметки из записной книжки), тяготеет к афористичности: “Блаженны недолюбленные. Им // невыносимее, чем нелюбимым”; “Время окончится. Значит – на время // Будем забыты”; “Одиночество – это не когда ты один. Это когда нет никого, для кого ты единственный”. В афоризм сжата мысль об отношении между поэтом и смертью: “Наша песня у смерти в долгу...”. Смерть — важнейшая тема в творчестве Нитченко. Хорошо, когда автор может сам прокомментировать нечто очень для себя важное – прозой о стихах (если даже о самих стихах не упоминает, но мы-то помним, помним: перед нами – поэт от Бога, поэтому не может быть у него ничего не о стихах):

— Часто ли вы думаете о смерти?

— Настолько часто, насколько я думаю вообще. Дело в том, что ее сознание — основа любой сколько-нибудь глубокой мысли. Бессмертным не нужны познание, поэзия, красота. Им нечего потерять, им нечего обрести. Смерть сообщила нам духовные потребности. Ничто иное.

При этом – никакого смертоборчества. Скорее наоборот — спокойная тяга к тайне смерти, доходящая порой до желания расстаться с собственным телом: “Отпусти меня, тело, как дом отпускает гостей <...> Нерушимый разлад между нами. Сраженья тихи. // Отпусти меня, тело, как Бог отпускает грехи”; “Почему я чую по ночам, // будто бы пытаюсь встать из тела?” И – постоянная мысль о смерти: “И думается нам: как странно – умереть. // Нас мучает вопрос – не выдумка ли это?” Смерть в глазах лирического героя Нитченко обыденна, однако признание этой, в общем-то, прописной истины рождает целый мир мерцающих образов, в которых отражаются реальные земные предметы и картины – приметы не более обыденной жизни:

Смерть — это как
В детстве отъезд из деревни
С выгоном, садом, школой за поворотом,
Белым колодцем — не пил воды ледянее —
Черной смородиной, ковкой тропинкой за огородом.

В поэзии Нитченко всего в меру: и жизни, и смерти. В меру и культуры. Культурная память и не задавливает его, и не превращается в “нормальный классицизм”, и не становится объектом постмодернистской деконструкции. Возникающие на страницах его книги имена собственные привычны и одомашнены русской культурой: Пушкин и Лермонтов, Гомер и Вольтер, Достоевский и Державин, евангелисты и боярыня Морозова, Робин Гуд и Садко, Юлий Цезарь и Тютчев. Обращение к темам великих поэтов-предшественников не оборачивается перепевом — лишь собственным эхом, идущим откуда-то из самой глубины, так что даже не заметно, что тут какая-то цитата, какая-то, прости господи, “вторичность”. Тютчевская строка эпиграфом к простому и прозрачнейшему стихотворению о Цезаре — подумаешь! Детская считалочка. Никакой тебе изощренной метафорики, никакой сложности интонаций — а почему-то не то чтобы моментально запоминается, а ложится в память как нечто давно знакомое, словно происходит чудо платоновского анамнезиса:

Неостановимо —
много лет назад —
некто шел по Риму,
торопясь в сенат.

Ирония истончена до предела, до легкой улыбки — как в контаминации крылатой ахматовской строки с надписью на подъемном кране в последних двух строках “Видения о Робин Гуде”:

Робин Гуд усмехнулся незло,
и сказал мне: “Не стой под стрелой”.

Ирония к самому себе — “Полулирический герой, // Сплошное “ты” в стихах!” Ирония, относящаяся к “борьбе” стихотворных размеров (особенно традиционных – с верлибром), облечена в форму интермедии. Здесь мы понимаем, что Нитченко видит ограниченность и тягу к шаблонности любого средства выражения: чистое вещество поэзии, повторюсь, идеально и неспособно во всей полноте воплотиться в слове. Да и слово, пожалуй, тоже само в себе не воплощается:

Как заигран каждый слог,
перекручен, ироничен,
и бессмысленно граничат
берег, бестолочь и Бог.

Несовременно? Неактуально? Современно и актуально – в том смысле, что очень необычно для нынешней русской поэзии (особенно молодой), когда соединяются сильное личностное начало, юношеская мудрость, чистая интонация и настоящее мастерство. Неизбежная и признаваемая автором как онтологическое свойство стиха ограниченность может оттолкнуть от Нитченко как от унылого традиционалиста... Но нет, у него есть спасение – в себе самом – в душе, где находится источник вечного движения, поэтому Нитченко способен к бесконечному саморазвитию, хотя одновременно и жаждет его, и побаивается. Счастливый случай (судьба, наверное) – когда явлением литературного процесса (впрочем, мало в него вписывающимся, хоть и многими любимым), когда эстетическим фактом становится не книга стихов, в нашем случае “Водомер”, а сам поэт, Андрей Нитченко, – лирический герой или героический лирик?

Мало ли кто может родиться в шахтерском поселке близ городка с морозным именем Инта – почти у самого Полярного круга...