Человек, который мечтал о собаке

 

Поздно вечером в переулке Разбитого фонаря мне сказали:

– Стой.

Вечер был теплый, весенний, домой идти не хотелось. Моя собака завиляла хвостом. Я остановилась.

– Гони мобильник, – сказали мне из темноты.

– У меня нету, – смутившись, призналась я.

Голос тоже смутился:

– Что, украли уже?

– Да нет, пока везло, – ответила я и машинально поплевала через левое плечо. – Видите ли, когда я гуляю с собакой, то не беру с собой телефон, так как боюсь, что в темном переулке его вздумает отобрать какой-нибудь идиот… Ой, извините!..

– Да Бог простит, – ответил он.

Я спросила:

– А вы что, верующий?

Он фыркнул:

– Такой же, как и ты: если попросить там чего… Между прочим, почему ты разболталась с незнакомцем? Не понимаешь разве, чем это может закончиться?

– Понимаю, конечно. Просто мне кажется, что у вас лицо доброе.

– На мне же маска.

– Я образно. Знаете, я просто уверена, что у вас под маской доброе лицо.

– Это у всех людей так.

– Жаль только, что мы редко снимаем наши маски, – задумчиво сказала я.

– Да… – тоже задумчиво протянул он. – Послушай, а у тебя с собой есть хоть что-нибудь ценное?

– Ну плеер.

– Вот здорово, что же ты молчишь, давай его сюда!

– Нате. А можно я кассету вытащу?

– Можно.

– А батарейки?

– Слушай, имей совесть, это же грабеж!

– Ну ладно.

Мы постояли еще немного в темноте. Я говорю:

– Как вообще день прошел?

– Ты же видишь – нормально. – Он показал мне мой плеер. – А у тебя как жизнь?

– Тоже вроде ничего. Только с личным, как говорится, привет.

– Ну это бывает, – понимающе сказал он. – Слушай, давай я тебя провожу, а то ходят тут всякие…

– Спасибо, – говорю, – не надо. Я же с собакой. Она у нас сторожевая.

– Здорово! – восхищенно сказал он. – Я бы тоже хотел себе собаку…

– Нет, – решительно сказала я, – собаку не отдам, хоть убейте.

– Я грабитель, а не убийца, – с достоинством ответил он. – Знаешь, я завел бы себе собаку, но ведь ее надо постоянно выгуливать, а я так редко бываю свободен. – И, по-моему, философски улыбнулся.

Мимо нас прошла какая-то девушка и свернула в соседний темный переулок.

– Ну ладно, я пойду, – стал прощаться мой собеседник.

– Рада была поболтать, – искренне сказала я.

– Увидимся, – пообещал он и зашагал прочь.

 

СЭР

(свобода – это рай)

1

– Привет, подруга, – сказала я. – Разве можно так людей пугать? Совесть у тебя есть?

– А тебе одолжить? – удивилась она, потирая только что ушибленную из-за меня ногу.

– Если можно, – побыстрее согласилась я.

Она достала сто рублей.

– Хватит?

Когда деньги были в моих руках, я сказала:

– Действительно, хватит! Хватит пугать моих соседей по общежитию. Зачем ты сказала Зое Михайловне: “И передайте Анечке, что ей в тюрьму надо”?

Она хладнокровно ответила:

– Я боялась, что ты забудешь. Ты же обещала сходить со мной брату передачку отнести. Кстати, спасибо, что пришла, – примирительно добавила она.

– На здоровье! – Я кивнула на ее ушибленную ногу, и мы вместе поковыляли на остановку.

До того как сесть в тюрьму, ее старший брат по делу тоже почти не вставал: не имел постоянного места работы, а после запоев писал талантливые стихи. О талантливости его стихов заявляю с полной ответственностью: в стихах я разбираюсь очень хорошо, было время, когда я искала в них смысл жизни, словно на дне бутылки вина.

Моя подруга никогда не говорила, за что все же его посадили, но когда я нашла в одном из его последних стихотворений строчку: “Собака учует ганджу, даже если спрятать пакетик в носок”, то кое-что прояснилось даже для меня.

На тюремном КПП очередь была огромная. Мы стояли почти два часа, причем на морозе. Разговаривали мало: попадая на воздух, слова замерзали и резали слух ледяной коркой, а будучи услышанными, ранили ею наши сердца.

И все-таки она спросила:

– А ты правда больше мяса не ешь?

– Правда, – сказала я.

– И что тебе мама сказала, когда узнала?

– Ругалась, конечно. Чем, говорит, я тебя буду теперь кормить? Как будто прежде в мою честь она каждый день закалывала барашка…

– А в общежитии?

– Тоже дурдом. Прихожу вчера, а эта гоп-компания мне с кухни орет: “Анечка, мы тебе петушка поймали и сварили!”

– Так твои соседи не в курсе?

– В курсе, просто они в тот вечер столько выпили, что были не в силах провести параллели…

– А потом?

– Потом я убедилась, что в мое отсутствие никто, кроме петушка, бессмысленной смертью не помер, и спать пошла.

– А эти? Пили?

– Самое страшное – ели. Потому что петушка…

Когда мы покидали тюремный КПП, моя подруга сказала:

– Тюрьма – тюрьма, а сесть негде.

Два часа ожидания мы провели стоя.

– Ты домой? – спросила она меня.

– В общежитие, – поправила я. Ибо общага – это не дом.

Когда я вошла на кухню, мои славные соседи приветствовали меня, как героя, но забыли обо мне в ту же секунду.

Во главе стола стояла бутылка, а сидел – в окружении друганов и коллег – грузчик Миша. Он жил в соседней комнате вместе со своей старенькой мамой, которую постоянно строил. Пил безбожно. Меня обожал за интеллектуальные кривляния. Я знала, что он сидел в тюрьме. Хотя, как и принято, он никогда об этом не говорил. Запястье его левой руки украшала татуировка: “СЭР”.

Он продолжил прерванный моим появлением монолог:

– Нет, если я бороду отращу, мать меня точно из дома выгонит…

Я фыркнула:

– Да уж, Миша, в остальном ты безупречен.

Он, польщенный, захохотал.

– Нет, просто она у меня жутко принципиальная.

– Хочешь яблоко? – спросила я.

– Давай, – радостно согласился он.

– Сейчас, только помою.

– О задницу не вытирай – и ладно.

– И в мыслях не было, – искренне сказала я.

Потом я ушла в свою комнату. Двери я никогда не запирала – чисто из солидарности с теми, у кого брать тоже было нечего. Сегодня пропажи имущества также не наблюдалось. Более того. На моей кровати лежала пьяная посторонняя женщина и громко храпела. Я хладнокровно, даже не придушив ее предварительно подушкой, отправилась на кухню выяснять причину дислокации тела. Держу пари, что с кухни. Надежды поменять ее, дислокацию, практически не было. Это у нас не принято.

– Миша, а что за швабра храпит в мою подушку?

– Прости, Анечка, – серьезно сказал он. – Это Наташа.

– Очень приятно.

– У нее сын тяжело болен, понимаешь? Вот она и пьет с горя. Пусть поспит, ладно? К вечеру я сам ее вынесу.

Было пол-одиннадцатого. Но нервы дороже. Я постелила себе на диванчике и поставила на стол зажженную свечу в надежде помедитировать. В дверь постучали.

– Че? – спросила я.

– Не груби, – педагогично ответила дверь.

– Ой, извините, Зоя Михайловна, я думала, это ваш муж. Я хотела сказать: че изволите?

Дверь распахнулась. В комнату вошла моя соседка. Та самая, которую предупредили о том, что мне надо в тюрьму. Волновалась обо мне, наверное…

– Подтапливаешь? – спросила Зоя Михайловна, кивнув на свечку.

Я промолчала.

– Да, надо тебе окна заклеить. А то ветер южный, холодина страшная.

Наконец она удалилась.

Но тут зашевелился труп на кровати. Настолько, что даже заметил меня.

– У меня, может, сын тяжело болен, вот я и пью, – сказал он мне, хотя я ничего и не спрашивала.

– Конечно, а что же еще делать? – разумно ответила я и выключила свет.

Женщина на моей кровати спала беспокойно, хотя перед сном полчаса вила себе гнездышко из моего одеяла. Самым страшным было то, что она разговаривала во сне. После фразы: “Нет, ну какие же здесь все суки!” я не выдержала и двинула к Мише на кухню со словами:

– Забери от меня эту мать-героиню, мне вставать завтра рано.

До сих пор не знаю, куда он ее унес.

Но я все равно не могла заснуть. И, если честно, никто, даже та несчастная, не был в этом виноват.

 

2

Позвонила моя мама и потребовала свидания.

Когда оно состоялось, она потребовала, чтобы я подробно рассказала ей о визите к врачу. Но мне не хотелось об этом говорить. Все было известно и до визита.

Когда я только кровь сдавала, медсестра сказала мне вот что:

– А что вы волнуетесь? Проживете столько, сколько на роду написано…

– Бить надо за такую философию, – сказала в свою очередь моя мама и отправила меня по врачам.

Только она забывала, что моя философия во многом совпадает с озвученной.

Пошатавшись немного по больницам, я поняла, что лечиться в таких условиях не смогу, – здоровья не хватит. И уж тем более ни за что не соглашусь лечь на обследование: что я, больная?

– Температура у тебя есть? – спросила мама.

– Температура есть всегда, – сказала я раздраженно, – и даже в морге. Только там она минусовая.

Мама вздохнула. Я подумала: какое счастье, что у них с папой еще и сын есть. Кажется, мама подумала то же самое, потому что сказала:

– Тебе от Леши привет. – Леша – это мой брат.

– Как ты думаешь, все-таки что это? – спросила она, имея в виду мое недомогание.

– Вообще–то, – сказала я, – симптомы следующие: последние полгода я не выношу пошлости бытия, систему ценностей обывателя, на меня давят стены в приличных домах и раздражают менеджеры во всех своих проявлениях.

– Глупости какие, – заметила мама.

– Проблема в том, – сказала я, – что мой организм все это отторгает физически.

– Это не зависимость.

– Зависимость. Почти тюрьма. Прекрати ненавидеть реальность, и она не будет тебя так угнетать.

Помолчав и словно что–то вспомнив, я спросила:

– Мама, а ты смогла бы из-за меня напиться?

– Конечно, – спокойно сказала она. – А ты – лечь ради меня на обследование?

– Нет, – отшатнулась я.

– А вернуться домой? А устроиться на работу? – продолжала она.

– Не хочу я в вашу клетку, – был мой ответ.

– Анечка, – устало сказала мама, – ты уже взрослая, и я скажу тебе то, что все нормальные люди понимают сами. – Я насторожилась. – Свобода – это рай.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Истинная свобода, – пояснила она, – именно та, которая от всего, возможна только в раю. На земле, Анечка, мы слишком серьезно от многого зависим, чтобы ненавидеть или игнорировать это…

 

 

3

Мы с Мишей сидели на кухне. Была ночь. Спать не хотелось. Хотелось поговорить.

– Нет, а если серьезно, – сказал Миша, – почему ты не ешь больше мясо?

– Потому, – сказала я, – что все это тоже когда–то дышало, грустило и любило. – Обычно я не говорю таких вещей за столом. – Просто мне стало казаться, Миша, что между людьми и животными довольно много общего, понимаешь?

Он пожал плечами, достал из холодильника чью-то колбасу, туго обмотанную бечевкой, отрезал себе кусочек, а потом спросил:

– Ну чего общего у тебя может быть с этой колбасой?

– Мы обе туго связаны по рукам и ногам, – задумчиво сказала я.

Миша фыркнул.

– Знаешь, что такое счастье? – спросил он.

– Свобода? – подсказала я.

– Нет, Анечка! – рассмеялся он. – Счастье – это свежие простыни и суп из того, что тоже когда-то дышало, грустило и любило…

Мы дружно рассмеялись.

– Между прочим, – сказала я, – я устроилась на работу.

– Куда? – удивился он.

– Овощи продавать.

– Надо же, с высшим образованием человек, а все равно идиот, – с удивлением сказал Миша.

– А по-моему, растения – это красиво.

– Я ж и говорю – дура. Ладно, иди спать, а то уже поздно.

– Доброй ночи, Миша, – сказала я.

– И тебе не проспать, – зевая, как старый крокодил, ответил он, и я подумала: ну разве можно его не любить?

г. Смоленск