*  *  *

Одинокий, замерзший, растерянный, полубольной,
коротаю кварталы негнущимся циркулем ног,
оставляя обрывки пространства за узкой спиной, 
словно чучело ночью, заброшен, забыт, одинок.

Мои руки повисли, как флаг у дверей казино, –
ни проголосовать, ни в карманах найти сигарет.
Я шагами пустое пространство делю, как Зенон,
не желая заметить, что, в общем, движения нет,

как и времени – только десяток холодных гудков,
злое эхо которых впустую тревожит кота,
словно отзвук моих командоровых мертвых шагов
сквозь уколы крупинок, не тающих даже у рта.


Стихи для Марии


1

Засопели теплые собаки,
засыпают толстые коты,
критики, читаки и писаки –
засыпай же, Машенька, и ты.

Тише ездят разные машины,
газ идти не смеет из плиты, 
и цветы не шепчутся в кувшине,
чтобы поскорей заснула ты.

И трамвай на цыпочках обходит
твой квартал по ветке боковой.
Только ангел маленький Господень
крыльями шуршит над головой.


2

Я пишу для Марии у кромки протухшей воды,
на обрыве буджакских степей, в двух шагах от беды,
в двух часах от войны, где стреляют на свет и на звук,
в отсиявшей Пальмире, подобной Венере без рук.

Сын понтийской диаспоры, я, полукровка-урод,
русской речи продавший хохляцкую кровь с молоком,
солью полуязычья забивший с младенчества рот,
разрываемый надвое властью родных языков, –

для случайной жилички столицы ничейной страны,
государства начальства, советов, поэтов, шпаны,
я в трамваях пишу, а потом, возвратившись в жилье,
я Заступнице Теплой тихонько молюсь за нее,

за московскую Машу, к которой, как ночью к костру,
прихожу, за любимую получужую сестру.


3

Сестричка Москва, переулков больных узелок,
спасибо за царский подарок, за поздний звонок,
твою аллергию, чаек, диковатую дрожь,
за двери, которые ты вслед за мною запрешь.

Я буду носить тебя синим значком на груди,
но все-таки должен, вдвоем докурив, уходить,
пока твои кольца сжимают не пальцы – виски,
пока меня колют, как пчелы, дверные глазки.


4

В неухоженном доме, где кошка и пес
и хозяйка, которая прячет глаза,
где, как равлик, который отца перерос,
телевизор мне рожки свои показал, –
в супергороде – скользком торговом комке
аурелии на среднерусском песке –
мне не жить и не быть, не остаться навек,
не платить виноградом за башни и снег.

Но какая-то точка, какой-то вопрос
остается, слезит, натирает глаза:
этот город, который себя перерос,
его злая нетрезвая спесь и шиза?
Эта женщина? кошка? потертый паркет?
Эти старые кеды? собака? букет?
Мои речи, горячка, неловкая прыть?
Это завтра, которого может не быть.