Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2005, 7

Стихи


		*  *  *

В этой пресной воде повседневных забот 
я давно онемел уже	– рот открываю, как рыба. 
Мне бы несколько слов настоящих! Мне бы несколько нот 
среди скрипа и хрипа. 
Что в трамвае твержу сам себе посреди толкотни? –
«Не позабыть бы купить бы хлеба…» 
Неохота вам в спину глядеть, уходящие дни. 
Мне бы музыки! Неба! 
Вот, просыпаясь, одолевая дремоту, 
не в силах глаза открыть	– открываю рот. 
Только бы взять начальную верную ноту, 
«Слава Богу» сказать. А дальше, быть может, пойдет… 
И начнется мелодия дня, хоть споткнется сто раз, 
оборвется и снова начнется… О, Господи, дальше! 
Ибо жизнь	– это, может, всего только несколько фраз, 
произнесенных без фальши. 


 
Зимний дождь

Он шел едва-едва, 
цедя сквозь сито капли, 
вцепляясь в рукава. 
И даже мысли	– зябли. 

Нет, он не тот, не тот, 
что вовремя и кстати, 
что, озоруя, льет, 
бездумно силы тратя. 

Не тот мастеровой, 
что пыль дневную смоет, 
зеркальной мостовой 
вселенную удвоит. 

Не расторопный друг, 
лудильщик, мойщик, банщик,
а липкий, как испуг, 
бездельник и обманщик… 

О, этот дождик нищий 
с простудою в суме! 
И зябнет мысль, и ищет 
хоть память о зиме. 



            *  *  *

Одесский двор с веревками, бельем	– 
затих на миг. В нем дозревает лето. 
В него ныряет день, как в водоем, 
чтоб погрузиться в беспредельность света. 

И голоса звучат как бы во сне, 
как бы сквозь толщу вод. Звучат и тонут. 
Затрагивают то, что лишь вовне, 
но сути дня и лета не затронут. 

Жизнь погрузилась в жизнь. На глубину 
ушла, как рыба. Вся в себе сокрыта. 
И эта простыня во всю длину –
как белый флаг сдающегося быта. 



		*  *  *

Пописай, пописай, собака, 
на оперный старый театр. 
Хозяйка собаки, однако, 
тем более просится в кадр. 
Должно быть, она музыкальна 
(иль попросту рядом живет). 
…Мне слышится голос хрустальный, 
что по-итальянски поет. 
Певица	– давно не девица, 
к тому же изрядно толста. 
Но можно ли не удивиться 
тем звукам из нежного рта? 
Я словно во времени этом, 
что лет полтораста назад, 
сижу себе гордым поэтом, 
лорнирую ложи и рад 
той рифме, в которой нежданно 
сливаются облик и звук. 
Она! Как всегда	– несказанна! 
И в сердце	– сладчайший испуг. 
Кладутся на музыку очи, 
капризные линии рта. 
Люблю я! Люблю тебя! Очень! 
Но что-то не так? Неспроста… 
Я век перепутал, однако. 
И тихо в театре пустом. 
Скажи мне, скажи мне, собака, 
зачем мы, поэты, живем? 

Версия для печати