Прощание с Овидием

*  *  *

Горит октябрь.
Октавою отлета
Отрепетирован отрезок бытия.
Октябрь горит, как рукопись твоя,
как все мосты, построенные Римом,
и только двое вас – октябрь и ты –
в единоборстве обернулись дымом.

Как душу бередит угар строфы,
прошедшей всей истории извивы.
И время цезарей в моей сгорит руке,
как ветка ясеня огнем неторопливым;
пока туманный Истр томится на курке
метаморфоз и стонов журавлиных.

Когда бы знать, чем обернется милость
опеки Августа?
Он распорядок дал,
но в октябре сгоревшем заблудилось
преображенье, память обуздав.

Горит октябрь.
Октавою отлета
отрепетирован отрезок бытия.
Октябрь горит, как рукопись моя.



Овидию

Наставник, избранник, знаток,
в простудах постылой провинции
обещанного дождусь ли?
Зачем ты, суровый провидец,
жестокую мудрость прикрыл
пернатым прощанием крыл?

Друзей было, правда, немного –
ревнивые боги пасли,
чтоб наши свиданья свершались
в различные сроки Земли.
Но вволю зато одиночества –
на ощупь, на вкус, на распев, –
что стало почти что отчеством
содеянных мною дел.

А были еще рассветы –
ленивая зависть небес
оспаривала советы,
что опыт бубнил, балбес.
О ты не заметил, учитель?
Доверчивость здешних краев
сама пробивается в кровь.
Соратник, насмешник, знаток,
латынь здесь вульгарна как прежде –
маслиною кличут паслён.


*  *  *

Мы древнее забыли ремесло,
когда в единство двух
нисходит божество
и рвется дух
из
пульса
заточенья
и в тишине речей
звончей
судьбы свирельное влеченье.


            Эпилог

Чай заварю и согрею рис,
встану застывшая у изголовья,
разоблаченная…
в ворохе риз,
прошлых мундиров, лихого злословья.
Память мышью сосредоточилась.
Ешь, мой зверек прожорливый, ешь,
блеском прошедшим похрустывай…
Мартовский вечер нежен и свеж
на нищеты
ложе прокрустовом.