*  *  *

Типографский жучок сползает с листа,
боярышник теряет форму куста,
тень валится вниз с моста – 
день такой.
Аорта вдыхает полной трубой,
выдох делает кто-то другой,
и клапан брызжет слюной
до ста.

Подруга нервно просит гуд бай, 
в смысле, теперь ее не валяй,
и получает свое: – Валяй! – 
ору.
Взгляд цепляет предмет и когтит кору,
боярышник разнесло к утру,
видимо, флюсом – на ветру:
это май.



		*  *  *

Четвертая пора осенней прозы
перемежается ямбическим дождем,
язвительностью молодой особы – 
бессонницы, – вращающей зонтом,
раскрывшей два павлиньих глаза – 
вот вся метаморфоза.
Так бабочка Бобо, 
нам завещая кокон,
владеть им – выбирает сад;
четвертая волна незрячих окон 
стремительно откатывает: здесь
дно обнажено до раковин моллюсков,
где борозда на дне – след якоря. Отлив
врачует йодом возбужденье чувства,
чрезмерное, как все на юге. Сплин – 
заморская болезнь, сродни энцефалиту, 
родному – размягчает мозг.
Мой друг, живописавший Ипполита
и смерть его, был, право, недалек
от истины. Четвертый позвонок
в цепи сменяющих друг друга поколений
страдает отложением солей
и страстью к поеданию солений.



		*  *  *

…еще тепло дыхания его в квартире,
еще его следы глубоки,
и женщина еще не изменила
и только ждет назначенного срока.
Стоял декабрь. Летняя лоза
не помышляла о весенних токах,
провинция крутила «Модерн токинг»,
и трупы оживлял другой Лоза.
Пока ты спишь, он выйдет со двора,
закурит – и не обернется:
он не любил квадратные слова
и собирался до восхода солнца,
но опоздал. Хотелось темнотой
передрассветной. Волком из капкана.
Хрустальная проснулась рана – 
о том уже писал другой.
Одно кафе открыто со вчера:
клиент терзает сонную подружку, 
кондуктор понимает – вискаря! – 
и наливает (нет, не кружку) сотку.
Квадратный штоф. Опять во рту квадрат:
холодный ком проходит пищеводом – 
так лед проходит, если ледоходом
вообразить шотландский суррогат.
Мари здесь ни при чем. Ее число
тебе, возможно, только снится:
так два по сто, где ноль двоится, – 
обмен бумажек на тепло.



		*  *  *

Драчливые греки пили вино и воевали девок.
Скучная жизнь – ни кино, ни тарелок
летающих. Новости – на агоре.
Ни газет вечерних, ни пифагоров.
А еще ширятся сплетни в порту в таверне:
цены на газ растут и маслина в скверне – 
неурожай, и, значит, прощай, таланты:
счастье не в деньгах, но экскурсантов – 
меньше. Александрийские разве – те пальцы гнут неприлично.
Зевс бы с ними, но меры не знают в «Столичной»,
афинской особой. И тучи несет с востока.
Год козы, а сыр – как из-под Моздока,
такой же горький, и чешется у Париса…
Молва молвой, жена Менелая – крыса.



		*  *  *

Длинной строки по песку шелестенье…
Тот, кто прочтет, – ослепнет: не стоит читать.
Лучше на солнце смотреть в зените, смежив ресницы, 
Эту страницу – чтением – не понять.

Трижды волна покажет покатое днище,
Трижды баклан прокричит гортанное кукареку…
Лучше на солнце смотреть в зените, склеив страницы:
Спицы – Сансары, девицы – с полтыщи, – аз есмь who?

Who есмь аз? буки, веди – ломаются строки, как реи.
Длинной волны троекратный набатный накат.
Смачно обложено. На сорок шестой параллели
соли и мела – бывшие мальчики так говорят.



		*  *  *

…когда бы
вослед отплывающим и,
а также иными путями
сетчатка могла сохранить
ячейки, регистры с нулями 
и единицами, где нехитрый багаж
и жалок и горек, когда бы
свинцовистый карандаш
торшону был сладок и мягок
не столь, и когда бы успеть
внести в торопливый набросок
штрихованную светотень
пугливых полосок…
…а ты, отплывающий и,
а также иными путями – 
хранитель бесснежной земли 
с бесснежными же небесами,
растущей полоской воды
от борта (читай – за вагоном) – 
ей столько еще предстоит 
в связи с переменой погоды.



		*  *  *

Бенсон-блюз
Труба и педаль фортепиано
расстроили напрочь пружины,
что верно и долго служили,
пока не сложились под нами:
здравствуй, рождественский гусь, 
Бенсон и его блюз.

Кирпичная кладка крадется, 
вступает неровной походкой,
тягучая нота сиповки
надсадно вот-вот оборвется:
право же, выйдет конфуз – 
Бенсон и его блюз.

Изгибом, открывшимся виду,
глядящего в редкие ноты,
она разжигает охоту 
еще не застывшей обиды:
в составе возможен вантуз, 
Бенсон и его блюз.

Трубы сладострастное тело
любить никогда не умело,
когда поцелуй музыканта 
ее проявляет таланты:
бедняга не видит рейтуз.
Бенсон и его блюз.