Из цикла «Предпоследние дни»


		*  *  *

Ну, затуманилась осень! Синицу в руках
Грея, вдоль моря вослед журавлям побрела,
Плачет, считая ворон, и на мокрых лотках
В гроздьях последних последняя мокнет пчела.

Лакомка-осень, а что, немудрящая песнь
Резвой синички может достать до нутра.
Вот и листва пообвыкла шептать: «Даждь нам днесь», –
В лад немудрящему: «Пить!..» – и вороньим: «Пора!»

Долгая осень, ведь память твоя коротка –
Вся изошла горечью поздних кострищ
В ясную высь, где в последнем забвеньи рывка
В мертвую петлю последнюю ринулся стриж.


		*  *  *

И ни алтаря, ни места злачного,
Ни сверчка, ни щуркиного зова…
Нынче небо не для ложа брачного
Припасает кружево подзора.

И мелькает, в память часа оного,
Быстрый лучик – старческая спица…
Явор, сколько золота червоного
У тебя осталось – откупиться?

Паутинок вкрадчивыми нитями
Льнут воспоминания пустые…
Девочка, надежны ли хранители
Тайн – листвы завалы золотые?..


		*  *  *

Когда настигнет смерть, взлечу и объявлюсь
В местах, где про меня давно забыли,
В тоске ища примет любовной юной были,
Забавной и болезненной, как флюс.

А может, отрясти налипшие миры,
Не дожидаясь часа объявленья,
И, начисто забыв о правилах игры,
Пуститься в осень белого каленья!

Взлететь зияющими маршами моста
Над рельсовым нытьем гулящей прозы
И отогреть окоченелые уста
Предзимней розы.



		*  *  *

Я хотела бы припомнить
Вкус терновой сливы терпкий,
Всеохватный, словно темень
Над селом, как жженье полдня

За селом, где в лад биенью
Пульса – стрекоты обочин…
Я хотела бы строенье
Дня хранить, но день непрочен, –

То ли я была рассеянна,
То ли он скучал на полке…
Дней веселые осколки
Жалят в тернии осеннем.



Из цикла «Апокриф на песке»


		*  *  *

В квартире, где некогда некий спился моряк,
В том городе – некогда гавани среди бурь,
Где плещутся гаммы да волны меж передряг, 
Я жить принялась и взялась провещать лазурь.

Заблудшая чайка садится на мой балкон,
И голуби гадят, приваженные к жилью,
Орешина ветви раскинула в семь окон,
Семь нот нашушукала в птичью галиматью.

Залив, где уже не плывут ни на запад, ни
В полдневные страны трехмачтовые суда,
Продутых причалов тасует впотьмах огни,
Над ним, горделива в печали, тверда звезда.

Что было – расскажут, что будет – гадают, но
Не ведают жители города слова «есть».
И говором с гонором в кухонное окно
Комета из тьмы на хвосте переносит весть.

А я воздеваю ладони – они легки –
За всех, кто богат или беден, а всё угрюм;
За все города, где заблудшие моряки,
Божбой громыхая, сошли в распоследний трюм.


		*  *  *

Покуда ангел море не зажег,
Гуляй песка пружинящею кромкой,
Осаживая дерзостный шажок
Шлепком волны, негаданной и громкой.

Доселе вынимают якоря
Матросы, и мудрует кружевница…
И задешево спалит все моря
Не то что ангел – вешняя синица.

Еще планета мнит, что не стара,
Простает путь седому непоседе,
И вечны три: дом, дерево, гора, –
Вняв бессловесной ангелов беседе.

И океан, взлохмаченный, как пес,
Спешит во мглу, в мороке несусветной
Учуяв неуступчивый утес,
Прищур огня да голос безответный.


		*  *  *

Papitio Ulysses, ты – Одиссеев кораблик?
Взгляд Персефоны из черных объятий Аида?
Ты-то порхала, а мы наступаем на грабли,
Теряем лицо – для сохранения вида.

Трачены молью льняные – ну как их?.. – ефоды,
Крашенки луплены, текст заучили калеки.
Вроде стоят, уменьшаются лишь теплоходы:
В небе, неспешные, меркнут – быть может, навеки.

Алая краска засохла на гвоздике в ранке,
В яме полощется свет, запевают кларнеты…
Papitio Ulysses, мумия бабочки в рамке,
Что-то ты, парусник, знаешь, наперсник планеты?..


		*  *  *

Бурана завеса
Сегодня, как плащ за спиной.
Воскресная месса
Заверена твердью земной.

Монах безымянный,
Могил именитый гранит;
И рынок румяный
Во все колокольцы звонит.

И хвалим тя, Боже,
Что не полагал нам черты,
Что ныне мы вхожи
В чертоги Твоей суеты,

Где тихо в бочонке,
Блажен, кто еще не женат;
Где с визгом девчонки
Вцепились в пеньковый канат,

Где меж облаков
Их оборки мелькают пестро;
Где рыбных лотков
Окровавленное серебро.
 

		*  *  *

– Откуда тихий свет и чистота?
– То рана в средоточье живота.
Как рай, моя жемчужина светла:
Я перламутром грязь обволокла –
Из бездны покаянные слова…

Твоя, поэт, молитва такова.