Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2005, 3

Звезды сухой кристалл

Стихи


           *  *  *

Когда я говорю, 
Себе же вторя вслед,
То улетает звук
И тянет дальний свет.
Я все слова забыл
В застывшем лете пыль.
И в этом полусне,
Летит на небыль быль,

Летит на небо боль
и прячется в тени. 
И это на пути, где исчезаем мы,
и остается лишь, умножена на ноль, 
звезды сухой кристалл  –
сухим остатком боль. 



    Рождественские стихи

От Вифлеема к лазарету 
конвой прошел до поселенья.
Погас кремнистый путь. Вдали 
горит звезда Давида.
Безводным инеем наутро
соль на поверхности земли.

В долине - дым. Мангал горит. 
Радар с ракетой говорит.
Гниение на дне пещеры,
Где сера адская дымит.
И шпиль в бездомности безмерной
стоит столпом, как символ веры.

Подходит праздник. Пестр базар.
Поп раздувает самовар.
Кто обнимает тротуар,
кто из кувшина вино
тянет. Мерцает желтая звезда,
и не смолкает никогда
струна в божественном диване.

Под слоем вечной маеты:
менял и клерков, пестроты, 
соборов, гомона и звона, –
в туманной гавани костры
всю ночь горят. Из пустоты
гудит норд-ост. Потом с утра
дымятся башни Вавилона.



           *  *  *

В субботу напился,
в воскресенье закрыто.
Душа помутнела, потом прояснилась.
И стало яснее под пологом быта,
что я не забыл, что ты не забыта.

Ни водка, ни грохот вагонов недели
не заглушают воркующей сути.
Ложишься, глаза закрывая, в постель,
и память стоит у кровати наутро.

И любишь последней любовью, как прежде,
и сердце вслепую плывет на рассвете,
как бледный рассвет плывет по одежде,
в надежде найти на полу под газетой
записку, забытую с прошлого лета.



           *  *  *

Это	– азбука Морзе,
Разбросанная бисером
По страницам.
Каждая единица
Обозначает молекулу дыхания
А обозначив, исчезает.
Тает на языке как мята
Оставляя меты тут и там,
Незаметные никому кроме
Членов тайного общества
Никогда не вышедших на площадь.

Площадь оцеплена статуями
Торговые ряды пусты
Памятник смотри в другую сторону
Трамвайные пути заросли бурьяном.

Пахнет тлеющими листьями
И перекличка сторожевых
Стынет на лету в вязком воздухе,
И висит коническими штыками
На гудящей сети
Беспроволочной связи
Чьего-то спутника
Пропавшего без вести.



           *  *  *

Вот он и говорит: мать, говорит, bullshit!
На эмигрантской фене ботает невзначай.
Тут Тахана заветная заведомо не мерказит.
Из Форта Ли пахнет крепкий индийский чай.

Где я не жил только: везде и нигде, нигде.
Выдох летит навстречу всевышнему в никуда.
Только одна надежда, что кто-нибудь в бороде
Смотрит в прицел оптический на дальние города.

Вот, например, на наш, беззубый теперь, в дыму.
Словно зеленой пеной объятый, как на плаву,
Туда, куда звездный Макар телят своих не гонял
И где статуя бредит о тех родных, кто пропал.

Банки, бутылки, беженцев и мазут
Утром приносит прибой к другим берегам.
Спится сладко, когда знаешь: больше не позовут.
Не до тебя давно мертвым твоим богам.



           *  *  *

Аллея длинная вдоль холма,
слева ферма, скала	– 
осколок окаменевшего века.
Река не видна, но едва слышна.
Почти до лета следы усталого снега.

Эту дорогу я когда-то узнал:
каждый куст и ствол.
Вижу тебя за глухим поворотом,
там, где к дороге подходит бунинский суходол.
Где только кажется, 
что ждет тебя кто-то.

В легком небе холм, но города на нем нет.
Все как в России: дол, чащи, веси и кущи.
Мой нос в табаке, душа тончает в вине.
И в просторном моем картонном шатре
десять женщин пекут
предназначенный хлеб насущный.

Версия для печати