*  *  *

Под содрогающимся сводом,
	кривя пустые рты,
урод беседует с уродом
	о смысле красоты,
мол, выспренна, неуловима,
	познать ее нельзя,
земных путей стремится мимо
	ей данная стезя.

Но то, в волненьи с папиросок
	обкусывая дым,
не с недоноском недоносок – 
	презрением своим
ко сну, любви, еде и быту
	горды – не сходят с мест, – 
то всё никак на Афродиту
	не сладит сеть Гефест.


           *  *  *

Северный ветер веет остервенело,
свищет истошно, гортанно ревет и рвет
двери с петель, вносясь бестелесной в тело
сущностью – не успеешь разинуть рот,
дабы во грудь вогнать загрубелый воздух,
и свирепеет, наружу ни с чем исшед;

на крестовинах ветрилами раздувая
стекла, вгибает их внутрь и вметает сор, –
видимо, продолжается мировая
битва, на жизнь идущая выше гор,
белых и черных туч – на далеких звездах,
коих сюда никогда не доходит свет.

Кем бы ты ни был, куда бы ни шел, о чем бы
ни помышлял и какой бы ни гнул язык,
помни о том, что в надмирных пределах бомбы
взрывами розовеют, и напрямик
гул до земли доступает быстрейшей света,
неуловимо движущейся волной.

Трудно причины проведать иных событий,
происходящих здесь ото дня ко дню, –
сплошь отголоски, концы – не начала нитей,
поросль ветвей, стволящихся на корню:
как устоять? – оветренная планета
древле была и со временем станет мной.


           *  *  *
 
Внятен дальних и ближних, вовсю хваля и хуля,
скрип и скрежет зубовный, что воздано не по чину. 
Незачем дожидаться, пока меня с корабля
современности сбросят – во вспененную пучину
 
днесь, поглубже вздохнувши, как есть, я сам сигану
добровольно, без рук и без помощи посторонней. 
Выплыву – не надейтесь, пойти не пойду ко дну,
плавать умея, силой владея своих ладоней,
 
не захлебнусь, поскольку стихии мои – вода
и земля, по которой Господь расселил народы. 
Настоящего судно! – иди себе хоть куда,
я же не твердой почвы, но зыбкой ищу свободы.


           *  *  *

Что ни делай, над чем ни работай,
не заметишь, как воспаришь.
– За парижской надрывной нотой
не спеши улетать в Париж.

Но и дома мне надоело:
то бессонница, то хандра.
– То, что вечером ты хотела, – 
обязательно, но с утра.

Будет день, но не будет пищи;
будет пища – не будет дня.
– Огоньку бы... – На пепелище
не пристало просить огня.


           *  *  *

                      А. З.

Тебе, тебе я благодарен
за то, что ты меня спасла
от наползающего зла,
когда метался, чуть не сварен
в бурливом заживо котле,
лишаясь места на земле;

когда готовился на части
уже весь естества состав
распасться мой, противостав
досель неведомой напасти,
дух дрогнул, разум вспых в огне
и память отказала мне;

когда вкруг виделись то черти,
то ангелы, меня собой
прикрыла ты, в неравный бой
вступив, чтоб уберечь от смерти,
в дар изнемогшему страдать
ниспосланная благодать.


           *  *  *

Алкаш не каждый у пивной
так вавилоны – до закорка
впиджачен в бурое, насупленно
взирая, – пишет по земной
тще к наливным подвалам Орка. 
Без очереди пиво куплено

под шелест, звон и пены шип. 
Отходит в сторону степенно
по луж расплавленному олову. 
От предвкушенья пот прошиб. 
Пьет – глушит залпом. Тает пена –
Венера вскидывает голову,

нагая близится, красней
своих обкорнанных подобий
в паросском и каррарском мраморе. 
Вот, обречен на танец с ней,
возьмет, икнув, ее под обе
и – море по колено – за море.


     Инге Кузнецовой

Чем ты расплатишься за свободу
разоблачаться за слоем слой, –
право то в воздух нырять, то в воду,
то перемешиваться с землей?

За равновесие, – за утрату
верного страха в потемках строк,
как одноногому по канату,
передвигаться рывком прыг-скок?

Самостояние – грозный вызов
тем, кто, просчитывая успех,
вместо сомнений, причуд, капризов
ищет – не может найти – утех.

Если ж проваливаться, то сразу,
кверху тормашками, небо сквозь,
дабы с незримым зримое глазу
без разделения на слилось.

           *  *  *

Выбранному временем небранным,
было бы мне больше по душе
силами померяться с тираном,
а не с куклой из папье-маше:
кто кого в тяжеловесной схватке
скрутит и положит на лопатки.

Некогда, витийству покорясь,
крепости слагались из камений;
слой за слоем слипшаяся грязь
расчищалась мощью песнопений;
ткался человечий испокон
из пророчеств истинных закон.

Ныне в небрежении великом
волшебства словесного балласт, –
землю нечленораздельным криком
оглашают, кто во что горазд,
точного заложники расчета,
соль из капель добывая пота.

Жертва единятся и палач
в противостоянии нетвердом,
полусмех блуждает, полуплач
по довольством искаженным мордам, –
ни тиран не страшен никому,
ни рекущий поперек ему.