Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2005, 12

Яблоко года

Стихи

* * *


Времени мало. Сказано – смертный час.
Времени мало. Времени мало – нас.

С друга и дома легче ему начать.
Не было взлома. Некому отвечать.

Времени мало молвить о друге: мой.
Не отвечало, если кричали “стой!”

Не замечало окрика “кто идет?” –
Шаг не сбивало, не раскрывало рот.

Времени мало имени. Но и в два
Слога вмещало все на земле слова.

Времени мало лиц, голосов, вещей.
Времени мало. Времени нет вообще.

 

* * *


Твердая плоть, изогнутые крылья,
царские лица серых быков Шумера.
Страшно стоять под грудью с каменной жилой,
страшно попасть под раздвоенное копыто.

У виноградобородых ангелов две улыбки
и по звезде на каждое из запястий.

Пленные впаяны в зной, нет воды в кувшинах.
Изгородь воинов – ломкий стоячий хворост,
окаменевший лес, алфавит сражений.

Время его учило в начальной школе.

 

* * *


И перехватит дух – как странно: умереть.
Так странно, что вопрос: не выдумка ли это?
К вам в комнату бегом – и в лица посмотреть,
к окну подвинуть стул, прикрыть глаза от света –

и – в форточку осу, стаканчиком накрыв,
гудящую под ним упорнее титана,
смотри внимательно, как ты нетерпелив, –
а там, где только свет и ни одной детали?

А там, где только смысл – вне мыслей и вещей,
и виден ты насквозь – и неуместно имя?
Белейшие мужи – похожи на врачей –
не спросят ни о чем, склоняясь над больными.

 
 

* * *


Яблоко года надкушено холодом.
Ужас беженцев-туч,
будто природа за дверь,
выставлена – и ключ
на два оборота.
Кто-то под утро
крикнул из сна:
“Андрей!” –
Я не закрыл окна,
и жилье продуто.

Перечитать старые письма – жизни не хватит.
И примечаньем кажется Достоевский.
Утром кормил голубей, а на закате
в лес, обогнув вокзал, шел по железке.

Там невесомая мертвая мышь по тропинке
лапкою черной корзинку несет с облаками,
там у кузнечика маленький всадник на спинке
на стременах привстал и взмахнул руками.

Белые вспышки берез. В безымянность впадая,
лес паутиной память творит Ариадне.
Ширится небо, созвездья припоминая,
жест проигравшего спор у веток. А рядом

есть деревянный дом,
в кроткой траве порог. Там
люди крылатые при огне
пишут твою судьбу.

Только калитки нет,
дверь на замке.
Тело оставив, страшно войти
к ним налегке.

Ходишь вокруг, шуршишь
травами лет.
А закричишь –
в доме погасят свет.


 

Памятник

Лица его не видно – смотрит вниз,
И автомат на сдвинутых коленях.
Не чувствует ни холода, ни жара,
Не отличает снега от дождя.
Лица его не видно, но живой
Вообразить способен то, что скрыто,
И голова, опущенная низко, –
Его нерукотворности залог.

Афганская, вторая мировая, –
Жаль, нету посвященного троянской,
Тридцатилетней, северной, столетней,
Всем вместе взятым памятника нет.

Я представляю так его: лицо,
Одно лицо с закрытыми глазами,
Одно лицо, как остров в океане,
Как остров в океане пустоты,
Одно лицо – с мельчайшими чертами,
Повернутое вверх – как иероглиф,
Как иероглиф, выбитый на камне,
Который больше некому прочесть.

 

* * *


Здесь болезненна вода,
мчится, дух перебивая,
ивы, ставшие на дно,
моют волосы руками,
ветер, крикнувший “айда!”,
шапку времени срывает,
и становится темно
облакам под топляками.

Кто-то ходит под водой,
перекатывая спины
там, где лес похолодел
перед странною войною,
отражается в воде,
точно лезвие двойное,
и былинка под ногой
утверждает: я былина.

Листья в сговоре: в овраг!
с головою небо выдать!
так свободнее смотреть,
вплоть до головокруженья:
будто легкий бумеранг,
исчезающий из вида,
мы отбрасываем смерть,
ожидая возвращенья.

Псалом 22

В чем мне нуждаться, Господи? Ты – пастух.
К пажитям злачным водишь, спокойным водам.
Правды какой искать и какой свободы?
К правде Твоей обрати и направи дух.

Жезл Твой пастушеский – мое утешенье.
Успокоение мне – посох Твой.
Если пути объяты смертельной тенью,
не убоюсь
зла,
ибо Ты со мной.

Щедрую трапезу мне даровал у недругов на виду.
Чашу благую пью – и она полна.
Да не утрачу милость, да проведу
все мои дни в доме Господнем, все времена.

Версия для печати