* * *

Посвящается станции “Вековка”

Приподнимусь к окошку на локте,
Там, в полпути до фраз сакраментальных,
Поблескивает дождик в темноте,
Поет фужер на станции хрустальной.

Проводники о чем-то спорят живо.
Собака ждет:
Хозяин пьян уже,
Но предлагает “яйца Фаберже”,
в вагон прокравшись к сонным пассажирам.

Такая рань. И чем себя занять?
Уснуть – никак, читать – охоты нету…
Чем занят ты и помнишь ли меня?
Я вот уже на полпути к ответу…

 

* * *

Всё бы прощать золотых стрекоз
с крыльями чистой, как дождь, слюды,
всё бы шептать тебе сквозь наркоз
координаты большой звезды,
чьё притяжение нас убьёт,
не разобрав, что свои. Свои.
Мрачных больниц нашатырь и йод
так же полезны, как яд змеи.

Невозвращенья гудит струна,
ей искушённый не внемлет слух.
Эта другая моя страна
сгинет, едва прокричит петух.

 

* * *

мальчик, мой мальчик, к тебе уже долго-долго так
все обращаются важно по имени-отчеству.
я промолчу. не затем, что молчание – золото,
а потому что и так не спутаешь с прочими.
выйду под снег – а прогноз не соврал, ну надо же –
снег бутафорский летит – набирай пригоршнями.
пляшет неон сумасшедший, продажный, радужный…
с каждою встречей теперь солоней и горше мне.
вместо “люблю” отвечаю случайной фразою,
страшно обнять – неизвестно чего обрящем мы,
крутится-вертится глупое неотвязное:
“вдруг это все происходит по-настоящему?”

 

Сказка

Твой. Закрывай глаза. Прячь в одеяло смех.
Это тебе не сон, это тебе не жизнь.
Чистый пустой эфир, вакуум без помех,
можешь любить – люби, можешь держать – держи.

Можешь – останься здесь и от разлук болей,
можешь – тихонько пой, лучше всего – молчи.
Верь обещаньям щук, жди тридцати трёх лет,
думай себе в избе, глядя в огонь печи.

 

* * *

Жалость имеет голос, имеет имя…
жалость – почти любовь и почти обида.
Не выбирай меня, путай меня с другими,
не подавай ни руки, ни пальто, ни вида.

Все мы устали, и воздух густой, как пенье,
тянет последние силы. Дрожит аорта.
Ну уходи, улетай, убегай, мгновенье –
ты не прекрасно, таких у меня до черта.