Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2005, 10

Дымилась влажная земля...

Вступление Дмитрия БАКА. Публикация Марины ТАРКОВСКОЙ и Дмитрия БАКА

Незадолго до начала войны, 3 марта 1941 года Арсений Тарковский переписал в беловую рабочую тетрадь семьдесят одно стихотворение, самое раннее из которых было написано ровно двенадцать лет назад: в 1929 году, тоже 3 марта. К заветной тетради поэт вернулся через месяц после Победы: 8 июня 1945-го были набело переписаны еще около сорока стихотворений. Между двумя этими датами Тарковскому пришлось пережить многое: эвакуацию, смерть Марины Цветаевой, с которой поэта связывала близкая дружба в 1940-1941 годах; потом был фронт, работа в газете “Боевая тревога”, тяжелое ранение, госпиталь, ампутация ноги, гангрена, следом – перелет в Москву, несколько операций. Дальше – долгое выздоровление, непростое возвращение к жизни, к стихам…

Стихотворения для “Боевой тревоги” (а их было напечатано много, около восьмидесяти) писались почти ежедневно, это была честная и нелегкая журналистская работа. Подвиг солдата в только что отгремевшем бою, очередная сводка Совинформбюро, красная дата в календаре – вот события, становившиеся поводом для очередного стихотворения. Преобладание “репортажного начала”, подлинные имена героев (в обоих значениях этого слова), интонация громогласного призыва – все это так далеко от поэтики “подлинного” Тарковского! Впрочем, слышатся в этих стихах и совершенно “невоенные” интонации, порою причудливо переплетенные с фактами и деталями фронтовой жизни:

…И пели птицы, и такое

Свеченье в лес проникло вдруг,

Что, мнится, славила героя

Природа, певшая вокруг.

Иногда военные реалии и вовсе отходили на второй план, память о прошлом становилась равновеликой “фронтовым” впечатлениям – война уступала место приметам органической жизни человека в мире природы:

…Снится мне – на волосы твои

Пчелы прилетали в забытьи.

Кроме напечатанных в армейской газете, Тарковский писал на фронте и другие стихи, не предназначенные для печати. Это было делом привычным: ведь помимо преимущественно журналистских стихотворных публикаций в газете “Гудок” до войны ему удалось опубликовать всего два оригинальных стихотворения1 .

Во фронтовым стихах, не предназначавшихся для “Боевой тревоги”, уже не было прямых отсылок к подлинным событиям, в них присутствовали совсем иные эмоции, пережитые не наблюдательным корреспондентом, но человеком как таковым, свидетелем и участником войны. Вот, например, стихотворение, датированное июлем 1943 года, а напечатанное впервые только посмертно, в 1990-м году:

Не стой тут,

Убьют!

Воздух! Ложись!

Проклятая жизнь!

Милая жизнь,

Странная смутная жизнь,

Дикая жизнь!

Травы мои коленчатые,

Мои луговые бабочки,

Небо все в облаках, городах, лагунах и парусных лодках.


Дай мне еще подышать,

Дай мне побыть в этой жизни безумной и жадной,

Хмельному от водки,

С пистолетом в руках

Ждать танков немецких,

Дай мне побыть хоть в этом окопе…

…Но вернемся в июнь 1945 года, когда поэт спустя пять лет снова стал вписывать стихи в беловую тетрадь. Тарковский был полон надежд: в издательстве “Советский писатель” готовился к выходу в свет его первый сборник – “Стихотворения разных лет”. В самом конце тетради Тарковский совершает единственную в своем роде попытку адаптировать стихи из фронтовой газеты к “условиям мирного времени”. Несколько стихотворений из “Боевой тревоги” перерабатываются для будущей книги.

Вскоре (после одиозного постановления о журналах “Звезда” и “Ленинград” 1946 года) печатание книги было остановлено. Поэту пришлось ждать ее выхода еще шестнадцать лет. Однако сохранившиеся переработки избранных фронтовых стихотворений способны очень многое рассказать о переломном моменте в жизни Тарковского, когда он пытался навести мосты между стихами, предназначенными для армейской печати, и другими, публикация которых была отложена на долгие годы.

Из пяти фронтовых стихотворений, которые А.Тарковский перерабатывал для книги в июне 1945 года, здесь приводятся три, причем одно из них (“Я отомщу”) не печаталось никогда, другое (“Слава полка”) при жизни автора было воспроизведено лишь однажды – в 1979 году, в тематическом сборнике военных песен; наконец, “стихотворение “Сержант Посаженников” было опубликовано в 2003 году без заглавия и в позднейшей текстовой версии. Очень важно увидеть рядом обе редакции каждого из стихотворений: тогда логика авторской работы над текстом становится очевидной2 . Стихотворения становятся более лаконичными, отступает на задний план связь с конкретными фронтовыми событиями, прославление героев дополняется чувством непреодолимой боли, ощущением тех глубин жизни, на которых уже невозможно отличить “пораженья от победы” – в буквальном, военном смысле обоих слов.

В более поздние годы Тарковский пережил несколько периодов интенсивного возвращения к испытанному на фронте. В одном из интервью поэт высказался предельно отчетливо: “На войне я понял, что скорбь – это очищение”. Переживания военной поры, запечатленные в непритязательных на первый взгляд газетных стихотворениях, оживают снова и снова, становятся одним из важнейших поводов для очистительной скорби – ключевой лирической эмоции зрелого Тарковского:

Когда была война, поистине, как ночь

Была моя душа.

Но – жертва всех сражений –

Как зверь, ощерившись, пошла добру помочь

Душа, глотая смерть, – мой беззащитный гений…

Дмитрий БАК

Сержант Посаженников3 

Не любит враг встречаться с нами,
Боится русского штыка.
И знает он: богатырями
Земля советская крепка.

А ты с врагом сходись вплотную,
Неравной схватки не страшись,
За нашу родину святую,
Как Посаженников, дерись.

Что смерть? За Русь, за полководца,
За жизнь он отдал жизнь свою.
Победа даром не дается,
А добывается в бою.

Что смерть? Нет смерти для героя,
Он только входит нам в сердца,
Он не уходит с поля боя,
Он будет с нами – до конца.

Он, став легендою, вернется
В родимый дом, в свою семью.
Победа даром не дается,
А добывается в бою.

Не даст своей земли в обиду
Врагу заклятому вовек
Такой обыкновенный с виду,
Простой, душевный человек.

Такой врагу не даст покоя,
Его зовет на подвиг месть,
И все его бойцы – герои,
Пусть у него их только шесть.

И вражьей крови столько было,
Что стала рдяною земля,
И солнце летнее всходило,
Сияли дальние поля,

И пели птицы, и такое
Свеченье в лес проникло вдруг,
Что, мнится, славила героя
Природа, певшая вокруг.

         

Сержант Посаженников


За край родной, за полководца,
За жизнь он отдал жизнь свою.
Победа не дается даром,
А добывается в бою.

Что смерть? Нет смерти для героя,
Он только входит нам в сердца,
Он не уходит с поля боя,
Он будет с нами до конца,

Сказаньем станет и вернется
В родимый дом, в свою семью.
Победа не дается даром,
А добывается в бою.

Простились мы с его могилой.
Дымилась влажная земля,
И ранняя заря всходила
Из-за седого ковыля,

Летали птицы, и такое
Свеченье в лес проникло вдруг,
Как будто бы испить покоя
Дала ему из чистых рук
Сама природа, после боя
В слезах поющая вокруг.

Июль 1942


Я отомщу4

Он построен был с таким трудом,
Мой родной, гостеприимный дом.

И теперь я вижу сад во сне –
Яблоневый, белый по весне.

В этом доме ты со мной жила.
Ты была, как этот сад, светла.

Выходила утром на крыльцо,
Подымала милое лицо.

Снится мне – на волосы твои
Пчелы прилетали в забытьи.

И еще, когда глядела ввысь,
Над тобою ласточки вились,

Снится мне в траве твой узкий след.
Дома нет и сада тоже нет.

Вытоптана, выжжена трава.
Ты в плену. Ты в рабстве. Ты мертва.

Горло жжет мне жажда. Но всегда
Мне соленой кажется вода,

Как полынь – мне хлеб насущный мой,
Желт и черен небосвод дневной.

Всюду слышу я твой легкий шаг,
Только громче кровь шумит в ушах.

На золе твой узкий след ищу.
Я запомнил все. Я отомщу.

         

* * *

Он построен был с таким трудом,
Светлый мой, гостеприимный дом.

И теперь я вижу сад во сне –
Яблоневый, белый по весне.

Снится мне – на волосы твои
Пчелы прилетали в забытьи,

А когда ты взглядывала ввысь,
Над тобою ласточки вились.

Вытоптана, выжжена трава.
Ты в плену, ты в рабстве, ты мертва.

Горло жжет мне жажда, но всегда
Мне соленой кажется вода,

Как полынь, мне хлеб насущный мой,
Желт и черен небосвод дневной.

Подойди ко мне – и штык в крови
Словом и крестом благослови.

1941

Слава полка5 


Танки ходят под горою,
Нас немного – что ж такое?
Насмерть бейся, как герой:
Наше знамя полковое
Полыхает над горой.

Как насели немцы снова,
Дали мы друг другу слово
Ни на шаг не отойти.
И гвардейцам Кузнецова
Нет обратного пути.

Пуля вражеская ранит,
Бомба грянет, сердцу станет
Уж совсем невмоготу.
Тут солдат на знамя глянет
В голубую высоту.

Знамя там же, где и было,
И опять живая сила
Птицей вскинется в груди –
Не безвестная могила,
А победа впереди!

Славься, знамя полковое!
Небо русское, родное
Розовеет над горой.
Мы несем тебя из боя
С новой славой в новый бой.
                  

* * *


Танки ходят под горою,
Самолет над головою,
Смерть – над выжженной травой.
Наше знамя полковое
Полыхает над горой.

Пуля вражеская ранит,
Бомба грянет, сердцу станет
Уж совсем невмоготу,
Тут солдат на знамя глянет
В голубую высоту.

Знамя там же, где и было,
И опять живая сила
Птицей вскинется в груди:
Может, вправду, не могила,
А победа впереди?

10 июля 1942

Высота 216, под Колодезями

Публикация Марины Тарковской

и Дмитрия Бака

1 Тарковский А. Свеча (“Мерцая желтым язычком…”) // Две зари. М., 1927. С. 37; Тарковский А. Хлеб (“Тяжелые кирпичные амбары…”) // Прожектор. 1928. № 37. С. 22.

2 Датировка переработанных стихотворений приводится по рабочей тетради А. Тарковского.

3 Боевая тревога. 1942. № 203 (597). 30 июля.

4 Боевая тревога. 1943. № 166 (914). 13 июля. № CX.

5 Боевая тревога. 1943. № 200 (948). 20 августа. С. 1

Версия для печати