Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2004, 7

Билет без выигрыша

Рассказ

Москва провожала немецким акцентом, неразберихой в комнате и спешной редактурой прошения, адресованного в центральный архив. Москва имела короткие белые волосы, тоненькую фигуру, а еще – помогала собирать сумку, пока я исправлял (подвергал цензуре?) адресованные архивным крысам пассажи: “вы не иметь прав не пускать” и “вы идти поперек договор наш канцлер и ваш президент”.

– Во-первых, не “поперек”, а “против”. Во-вторых, слишком нахально. Ну кто ты такая, чтобы говорить с ними в таком тоне? Предлагаю обтекаемую формулировку: “Прошу учесть последние договоренности между нашими странами”. Ничего?

– Ничего, ничего! И ошибки исправь, я все время делать ошибки! Это твоя куртка? Или Джорджа? Наверное, твоя, у Джорджа куртка – модная.

– У меня тоже модная! – огрызался я. – Просто у нас разные моды!

– Разные, разные! – соглашалась Сильвия. – Ну как, все посмотрел? Извини, но здесь просто никто не может помогать!

– А Богданчик?! – вопрошал я. – Я наверняка не успею, так что придется его просить.

Сильвия вздыхала, закатывала глаза к небу и говорила, что Богданчик говорит по-русски неправильно.

– С точки зрения жителя Баварии твой гамбургский диалект – тоже неправильный. Просто Богданчик говорит на мове, то есть на украинском языке.

Странная это была поездка в Москву, как и все поездки последнего времени. Сильвия, Богданчик, а еще Патрик, Андреа, Франсуа и я, приблудный северянин, – такой коктейль могла переварить только железная утроба столицы! Далее вспоминались неудачные эпизоды моего десанта, и Москва мысленно посылалась к черту.

– А это что такое?!

– Это – образцы московской клеенки. Кстати: мой знакомый коммерсант будет продавать ее немцам! У вас что – клеенки нет?!

– У нас все есть. Просто вы делать демпинг, ну такой русский бизнес. Так, клеенка я положила. А водка положить? У нас много водка, я тебе положу, хорошо?

Потом забежал Патрик с бутылкой “Гиннеса” и, прихлебывая, возбужденно заговорил, что в Москве, дескать, назревают серьезные события: TV передало о кризисе в правительстве! Затем Андреа вернулась из театра на Малой Бронной и, дымя сигаретой, взялась развенчивать режиссерскую концепцию. В финале же завалился Богданчик с гитарой, запев приятным и сильным баритоном одну из тех песен, от которых сердце трепещет, а душа – волнуется. Мол, “козака несуть, и коня ведуть”, а “дивчина”, как и положено, страдает. Сильвия и Андреа моментально оцепенели, с восхищением глядя на высокого черноглазого брюнета, чертами лица похожего на актера Миколайчука из фильма “Тени забытых предков”, а голосом – на Георга Отса. Бросив собирать сумку, Сильвия подсела к певцу, тот ее обнял, поэтому последний куплет пришлось исполнять а капелла.

– Очень красиво! – Сильвия вздыхала. – Но совсем-совсем непонятно!

– Що ж тут нэ розумиты?! – пожимал плечами украинский Ален Делон. – Дивчина – это ты! А казак – это я!

Богданчик с легкостью переходил на русский, когда требовалось, но мова была пикантной приправой к внешности и голосу, а если приправа есть – зачем предлагать пресное блюдо? “Лишь бы национального вопроса не поднимал”, – думал я, застегивая молнию на сумке. К счастью, раздался телефонный звонок – пришло такси.

До выхода провожала Сильвия, говоря по дороге, мол, через три дня должна приехать мама, она давно хочет посмотреть Москву, а Богданчик послезавтра вернется в Киев, и потому Сильвия немного несчастная. Летом же она была сильно несчастная, потому что очень любила Бориса, но тот оказался женатый, с ребенком, и, хотя с женой в разводе, прервал отношения. Почему прервал? Решил посвятить жизнь больному ребенку. Хотя у ребенка есть мать! А Борис просто может помогать, он же работник посольства!

– Вы странные… – вздыхала она. – Да, как твои дела? Как издательство? Ты все сделал в Москве, что хотел?

Я не стал говорить о делах, чтобы не портить минуты прощания.

– Ду ю спик инглиш? – спросил таксист. – Шпрехен зи дойч? Короче: как общаться будем?

– На великом и могучем. Мне на Ленинградский вокзал надо, причем быстрее.

– Ах, ты питерский… – разочарованно протянул водитель. – А я думал – иностранец. Привык их отсюда в “Шереметьево” возить.

Я тоже привык к этому интернационалу, что расположился в тылу гуманитарного университета, руководимого ректором-демократом Афанасьевым. То ли ректор с помощниками, то ли местные власти в один прекрасный момент заметили, что гостиница Высшей партийной школы простаивает, поскольку партия больше ничему не учит. Прошлись по коридорам, увидели уютные холлы, телевизоры, ковровые дорожки и сказали: неплохо! Заглянули в просторные номера с телефонами и холодильниками, после чего воскликнули: да здесь просто замечательно! Кто же готов платить за эти фешенебельные условия и приносить в казну деньги? Проблема решилась быстро: после августа девяносто первого в страну ринулись тысячи иностранцев – кто по делу, кто из праздности, кто в стремлении разгадать тайну загадочной русской души. А поскольку селили их беспорядочно, гостиница вскоре напоминала мифический ковчег, где каждой твари – по паре и всяк смотрит на соседа с удивлением.

Моя приятельница Сильвия из Гамбурга занималась отечественной историей и либо дышала архивной пылью, либо пыталась пробиться к засекреченным анналам. Уроженка Дюссельдорфа Андреа изучала театр, бегала то во МХАТ, то в “Современник”, а по вечерам, когда жители ковчега собирались на просторной кухне, вместе с Сильвией посмеивалась над молодым юристом из Марселя по имени Франсуа, приехавшим разбираться с российским законодательством. “Какие законы?! – гомерически хохотала рослая громкоголосая Андреа. – У них нет законов, у них есть только система Станиславского!” Робкий Франсуа что-то возражал, но умненькая Сильвия дожимала примерами из истории, а таковые могут насмерть придавить и десять французов. Ирландца Патрика (этот был журналистом), как ни странно, отсутствие законов только воодушевляло, и он постоянно интересовался: когда, мол, начнется очередной кризис правительства? А когда будет отделяться Татарстан, туда введут войска? Насколько я знал, он родился в Дублине, затем семья переехала в Нью-Йорк, где Патрик прошел в Бронксе положенные хулиганские университеты и вернулся на родину окончательным анархистом. В его разговорах с Джорджем – славистом из Бостона – всегда сквозила издевательская интонация: во-первых, Патрик презирал американскую мечту, во-вторых, считал литературу пустым занятием: мир надо не описывать, а переделывать! Джордж улыбался голливудской улыбкой, проявляя политкорректность, после чего, отловив в коридоре Сильвию, пытался объяснить свою нелюбовь к Патрику. На самом деле, он так признавался в любви к Сильвии, но той, увы, пришелся по душе Богданчик, который добавлял в международный коктейль пряный запах украинского борща.

Найти свободное место в ковчеге не составляло труда, поскольку гости, не удовлетворяясь парадной московской жизнью, жаждали путешествий по стране – сжавшаяся до одной седьмой (или восьмой?) части суши, она тем не менее все еще оставалась просторной. Патрик ездил в Ростов на слет байкеров, Франсуа – в Саратов, где жил его земляк, а немок, как уже говорилось, занесло в столицу незалежной Украины, откуда они и вывезли Богданчика.

– Какой номер свободен? – сдвинула брови Сильвия, когда я появился на пороге. – Двести пятый, где Джордж живет! Он сейчас у вас в Питербурхе, общается с писателями-нонконформистами. А ключ оставил Франсуа.

Так что главной проблемой было попасть на территорию: то, что я живу на халяву, вахтеры чуяли моментально.

– К иностранкам бегаешь? – качали они головами. – Русских баб тебе не хватает? Ну тогда что ж… Чего ж тогда, так сказать…

На меня смотрели многозначительно, я же тупо мямлил про единственную ночевку и т. п. Дожив до среднего возраста, я так и не научился давать взятки, так что пришлось брать урок у одного вахтера, чье терпение лопнуло.

– Ну что ты, ей-богу, как вчера родился?! Я спрашиваю: кто такой? Ты отвечаешь: научный руководитель германской гражданки такой-то! Я: а почему визитка не оформлена? Ты: извините великодушно, и вот сюда, на журнальчик, – пачку сигарет “Мальборо”!

– А “Честерфилд” годится?

– Ладно, пусть “Честерфилд”. Я журнальчиком – хлоп, ты в двери – шмыг, и все, так сказать, довольны!

С тех пор я так и поступал. Сильвия лишь плечами дергала, слыша про наши азиатские нравы, однако деваться было некуда, как и сейчас, в такси. По дороге водитель рассказывал скабрезные анекдоты, сам над ними гоготал, а в конце похвастался тем, как ловко он обманывает иностранцев: по пути в “Шереметьево” столько по улицам колесит, что ему два счетчика обламывается! Бывает, конечно, что сразу договариваешься, мол, пятьдесят баксов, и тогда – кратчайшей дорогой, чтобы время сэкономить! Но попадаются принципиальные, которые хотят по счетчику платить, а в таком случае: извините, ребята!

– Они же лохи, тупые! – вразумлял этот знаток человеческих душ. – А главное: верят всему, что скажешь! У них там что – не динамят, что ли?!

А я размышлял о странной российской особенности: признаваться в гнусностях на том лишь основании, что в наших паспортах зафиксировано одинаковое гражданство. Они, дескать, такие, но мы-то другие, чистые и непорочные, пусть даже клейма на нас негде ставить. Или это чисто московская особенность? Хотелось думать, что именно так: город за окном с каждым километром отдалялся, делался чужим, а на чужое, как известно, грехи вешаются легко и быстро.

Москва, как всегда, водила за нос, обещала одно, делала – другое, а на этот раз и вовсе втянула в какую-то мистическую историю с исчезнувшим издательством. Я прекрасно помнил, как в прошлый раз вошел в третий подъезд одного из внутренних строений на Тверском, поднялся на второй этаж и, переговорив с секретаршей, прошел в кабинет к редактору. Тот благосклонно со мной побеседовал, пообещал быстренько все прочесть и, как ни странно, не соврал. В телефонном разговоре он отозвался о текстах положительно, торопил: приезжайте, подпишем договор, – но, когда я приехал и поднялся на тот же этаж, никакого издательства там не нашел. Соседние двери были заперты, лишь за одной обнаружился волосатый молодой человек, сидящий перед разобранным телевизором с паяльником в руках. Издательство? Нет здесь такого и, кажется, не было. Выше этажом располагалось общество инвалидов, которые также ни сном, ни духом не ведали про исчезнувших издателей; ниже, на складе парфюмерии, история повторилась. “Мистика… – думал я, инспектируя на всякий случай соседние строения. – Были – и вдруг испарились!”

В общем, если бы ко всему прочему не удалось выполнить поручение знакомого коммерсанта Валежина, можно было бы счесть поездку провальной. Провожая в Москву, коммерсант дал адрес клееночной фабрики, номер телефона, после чего проверил: так ли я все записал?

– Извини, – говорил он, – серьезное дело намечается: немцам хочу эту клеенку впарить!

– Да? – удивлялся я. – А я почему-то считал, мы только нефть продаем…

Валежин смотрел на меня, как старик на младенца, и говорил: продавать можно все, что угодно, главное – цена! Чтобы утрясти ценовой вопрос, мне всучили заклеенный конверт с баксами, после чего проверили: туда ли я его положил? Оказалось, не туда; лишь когда я переложил конверт во внутренний карман вместе с паспортом, дали “подъемные” на дорогу и трехдневное проживание в столице.

– Ну и вообще, не теряйся там! – напутствовал Валежин. – Анализируй, прикидывай, короче: смотри на жизнь моими глазами! Сможешь?

Я пожимал плечами, и Валежин вздыхал:

– Не сможешь… Эх, мне бы туда на месяц! Там ведь такие бабки крутятся, такие финансовые потоки текут! Нева во время наводнения – детский лепет в сравнении с этим! – Он задерживал дыхание, будто уже нырнул в поток, затем с досадой крутил головой. – Только времени нет, в Питере дел невпроворот!

Расплатившись с таксистом точно по счетчику, я направился к площадке перед станцией метро. Там бурлила толпа, торговали сигаретами, пивом, и это, я знал, были последние кадры очередной московской “серии”. “Хало-одное пиво! Гаряа-ачие пирожки! Газеты и журналы в дорогу!” Я продирался сквозь выкрики торговцев, как сквозь заросли репейника: не цепляйтесь, я уже одной ногой дома! “Покупаем экспресс-лотерею! Поиграем с фортуной, друзья! Что наша жизнь?! Игра!” Хотя лотерейного зазывалу не было видно из-за спин, голос был чем-то знаком – чем? Чтобы это выяснить, требовалось подойти ближе, но я, уже отряхивающий с ног столичную пыль, подавил желание.

Прощай, столица столиц! Скоро канут в небытие твои рубиновые звезды на башнях; и коробки новостроек исчезнут за горизонтом; лишь останкинская башня будет долго торчать в окне: мол, мементо TV! Не зря тебя основал Долгорукий: сигналы этого “фаллоса” достанут в любой точке страны, и голос диктора произнесет: “Внимание, говорит и показывает…” И я, конечно, прислушаюсь, потому что куда же без тебя? Но сейчас – извини, я уезжаю в свои северные Петушки, где “не умолкают птицы ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин”. Чахлый такой жасминчик, карликовый, да и птицы – сплошь воробьи да вороны, нахохлившиеся от холода, но это ведь – родное, а потому дайте насладиться радостью изгоя-добровольца, мечтающего о возвращении в землю обетованную из этого мира шума и ярости. Водите за нос друг друга, боритесь за существование без меня, я же снимаю шляпу и всякую ответственность…

Мысли были примерно такие, пусть и менее стройно оформленные. Другая часть мозга в это время прикидывала: чего лучше купить в дорогу – беляш? Или сосиску в тесте? Собирая мелочь по карманам, я поставил сумку, двинул к ларьку, но беляши с сосисками кончились. Когда же я обернулся, сумки на месте не оказалось. Буквально пять секунд назад она стояла возле одноногого столика (я прекрасно это помнил!), теперь же на ее месте возникла нехорошая какая-то пустота. Силясь заполнить пустоту, я обошел столик, будто надеялся, что тонкая ножка может спрятать увесистую сумку, – увы! В принципе, кому-то она могла помешать, и ее просто переставили; однако и этот вариант вскоре отпал.

“Украли!” – вспыхнуло в мозгу, после чего голова завертелась на триста шестьдесят градусов. Взгляд скользил не по лицам, а где-то ниже поясов снующих, толкающих друг друга пассажиров – на том уровне, где носят дорожный багаж. Чемодан, кейс, еще чемодан, сумка, но очень уж огромная, тележка, вторая тележка с привязанным мешком… Моей сумки, однако, не было видно. Я пробежал вперед, огляделся – опять ничего! Попробуй тут найди, если перед тобой колыхается океан поклажи, бездонный и беспощадный, а главное, уже погруженный в сумерки, когда видимость в пределах десяти метров, а дальше – люди, кофры и тележки сливаются во мраке в единое целое. О, коварная Москва! Вот как ты отплатила за мою нелюбовь: не телепередачей – рукой злоумышленника достала ты меня, дерзнувшего раньше времени с тобой проститься!

Эти мысли были вовсе не оформлены, можно сказать – мелькали обрывками в уголках сознания, в то время как девяносто девять процентов мозговых нейронов вопило: ЧТО ДЕЛАТЬ?! По трансляции объявили пять минут до отправления, и я опять заметался, останавливая идущих-снующих, мол, не видели возле столика зеленую сумку? Точнее, темно-зеленую? Нет? И считаете, что я никогда ее не увижу?! Спасибо, обнадежили… Это был тот случай, когда человек уронил в пропасть шляпу, но пока не желает в это верить и, ползая у бездонного обрыва, ищет глазами палку, мол, как бы подцепить упавшую деталь туалета?

В пропасть упала бутылка водки, которую Сильвия сунула в сумку, сказав, что Богданчик и так много пьет. Киевский хлопец и впрямь любил треснуть горилки и, если ему не успевали сунуть в руки гитару, начинал монолог на тему “гине Украина, гине…” В его страстных речах слышался плеск могучего Днепра, шум карпатских лесов и хруст маринованного огурчика, которым закусывают добрую чарку. Мазепа с Петлюрой становились в этих речах страдальцами за идею, москали играли роль гнусных оккупантов, и демократический интернационал тихо замирал, внимая горькой исповеди представителя угнетенной нации и осуждающе поглядывая на представителя имперской, то есть на меня.

– А что это мы сидим? – нарушал я повисавшую тишину. – Давайте-ка нальем и выпьем, так сказать, за мир и дружбу!

Увы, спустить проблему на тормозах не удавалось: Богданчика поддерживали немки Сильвия и Андреа, француз Франсуа, и даже ирландец Патрик, с которым я чувствовал внутреннее родство, упорно доказывал: то же самое происходит в нашей северной Ирландии! Вы что, хотите Киев в Белфаст превращать?! Впрочем, Москву Патрик с удовольствием превратил бы в Белфаст: во время наших посиделок он все время вставлял в ухо наушник, слушал новости, после чего радостно докладывал: ваш президент хочет распускать парламент! А парламент, в свою очередь, хочет отправить президента в отставку! О, кто-то даже требует ввести в Москву танки!!!

Потом к представителю имперской нации обращались с тревожным любопытством: неужели на улицах Москвы появятся танки?! Я опрокидывал рюмку и говорил: будьте спокойны, у нас так происходит каждую весну! У власти обычный авитаминоз, но скоро – лето, они разъедутся по дачам и курортам и забудут про танки!

– Але мы нэ забудэмо! – устремлял на меня темные глаза Богданчик. – Ваши танки не по Москве – по Хрещатыку пидуть! Но мы нэ дозволым – по Хрещатыку! И воны, – он обводил рукой присутствующих, – нэ дозволют!..

Теперь я готов был десять раз выслушать про оккупированный Крещатик, лишь бы вернули сумку, в которой находилась еще и куртка. Хорошая куртка, кожаная (даже было жалко надевать в дорогу), поэтому жена непременно скажет: так у тебя ВСЕГДА – копили, на моей косметике экономили, а ты… И еще чего-нибудь скажет, и нечем будет крыть, потому что – придурок! Главное же: в пропасть ухнули образцы клеенки, а значит, выданные “подъемные” превратились в прах, и теперь их придется возвращать, пряча глаза: опрохвостился, дескать, извини! Пошел прахом и конверт с деньгами, который коммерсант сунул перед отъездом, сказав, что это – паровоз, который потянет наше дело вперед. “Почему наше?” – думал я, пряча деньги в карман и слушая наставления: когда почувствуешь, что разговор буксует, вытащи конверт и положи рядом. Твой визави должен его увидеть, но в руки сразу не давай, жди, пока не получишь железное обещание предоставить минимальную отпускную цену.

– Мы так вообще-то не договаривались, – вяло возражал я. – Твоими глазами я еще могу поглядеть, но своими руками способствовать коррупции…

– А куда без нее? Это жизнь, она – такая! Хотя, если не хочешь, могу и другого командировочного найти – ноу, так сказать, проблем!

Если бы я тогда отказался, кто-то другой метался бы в равнодушной вокзальной толпе, ища пропажу. Хотя другой наверняка был бы умнее, берег бы образцы, как зеницу ока, и сейчас сидел бы в уютном купе и был бы собой полностью доволен. Я не был собой доволен: я даже взятку не смог нормально дать, мусоля конверт в кармане, пока начальник сбыта расхваливал клеенку, которую любят и соотечественники, и поляки с финнами. “И немцы!” – говорил я, намекая на расширение рынка сбыта через валежинскую фирму. “И немцы! – подхватывал тот. – Немцы к проблеме уюта вообще щепетильно относятся, так сказать: Кирхе – Киндер – Кюхе!” Выговорив эти слова, начальник выкатил на меня глаза, наверное, чтобы я проникся незыблемым германским укладом. Я, однако, не желал проникаться и почему-то заговорил о том, что многие немецкие женщины теперь примкнули к феминистскому движению и весьма отрицательно относятся к этой триаде. Вот, к примеру, моя знакомая Сильвия…

– Это все хорошо, – забарабанил начальник пальцами по столу. – Но дело в другом.

– В чем же? – спрашивал я, ощупывая конверт: тот почему-то не хотел вылезать из кармана.

– В том, что вы – посредники.

– И что?

– Значит, будете иметь “дельту”. То есть процент.

– Ну и?

– Нет, вы, конечно, можете купить в нашем магазине по метру каждой клеенки и показать своим немцам. Но, заметьте, никаких скидок при этом вы не получите!

Наконец, конверт вылез – какой-то мятый, несолидный, он лег на краешек стола, однако начальник молниеносным движением руки скинул его в ящик.

– А впрочем… Почему бы и не предоставить вам скидку? Вы же оптом будете покупать, верно? А для оптовиков у нас – всегда на двадцать процентов дешевле!

Спустя десять минут я получил стопку аккуратно нарезанных квадратиков, скрепленных в углах степплером, и прайс-лист с подчеркнутой красным льготной графой. Все это было уложено на самое дно, чтобы не дай бог не вывалилось, только сейчас моя предусмотрительность выглядела насмешкой.

Наряд милиции нарисовался в сумерках, как последняя надежда. Выглядели они согласно известному присловью: идет один пессимист и два оптимиста по бокам, то есть два рослых сержанта держали под руки какого-то заморыша в зимней шапке набекрень. Пытаясь объясниться с милицией языком жестов, я не сразу увидел, что в руках “пессимиста” – моя сумка! Когда же заметил, первым движением было, естественно, вернуть утраченное (об эмоциях не говорю: “чувство невероятного облегчения”, “охватившая его безумная радость”, “гора свалилась с плеч” – нужное подчеркните или оставьте все вместе).

– Подождите, гражданин! – отстранил меня сержант. – Вначале скажите: что находится в этой сумке?

    • Бутылка водки! – выпалил я.

Мент усмехнулся и указал на задержанного:

– Этот тоже говорит, что бутылка… Что еще?

– Ну… Одежда!

– И он утверждает, что там имеется одежда!

“Надо же, какой проницательный ворюга! – подумал я. – Такое и на ощупь определить нетрудно!” Я судорожно рылся в памяти, опасаясь ляпнуть не то и оказаться на подозрении, когда рядом возникла личность в широкополой шляпе.

– Да точно у него украли! Этот лох за пирожками пошел, а этот – сумку схватил и ноги делать в сторону Ярославского!

“Лох” (то бишь я) не обиделся, наоборот, поддержка мобилизовала, и я выдал:

– Клеенка там была, вот! Причем не простая клеенка! А… какая? Ну скажи, морда уголовная! КАКАЯ?

Уголовная морда, на минуту высветившись в луче фонаря, изобразила судорожную работу мысли. Мент с усмешкой наблюдал за дуэлью, но я уже ликовал: не мог же тот знать про нарезанные квадратиками образцы! Тем более про льготную графу в прайс-листе! То есть “лохом” в данном случае выступал вор, что было вообще-то приятно.

– Ясненько! – Сержант подтолкнул задержанного. – Вперед, родной! Ждет тебя, я чувствую, пятилетка на лесоповале!

“До отправления скорого поезда…” – зазвучало по трансляции, но я только со второго раза понял, что речь – о моем поезде! Подхватив сумку, я сумбурно благодарил родную милицию, человека в шляпе, собираясь откланяться и нестись на перрон, но вдруг почувствовал выше локтя железную хватку того же сержанта.

– Куда это вы?! Тут состав преступления, гражданин, так что придется задержаться! Вы же потерпевший, так? А в таком случае ваша прямая обязанность – помогать следствию! Ничего, ничего: все выясним – и отправим вас в лучшем виде!

Схватившая меня сержантская длань представлялась “рукой Москвы”, которая никоим образом не собиралась меня отпускать. Вскоре я стоял перед дежурной милиционершей, пухленькой блондинкой, которая аккуратными крупными буквами один за другим заполняла листы бумаги. Я старался говорить внятно, последовательно, перо легко бежало вслед моему красноречию и, лишь когда в дело вступал задержанный, спотыкалось и вязло, будто бумага была пропитана клеем. Он не говорил, а что-то мычал, блеял, затравленно оглядываясь и заикаясь, так что я с трудом понял, что его фамилия – Малеев, он уроженец Великого Устюга, в Москву же приехал на заработки, но устроиться не получилось…

– Это жене расскажешь! – прикрикнул сержант. – Когда лет через пять вернешься в свой Устюг! Кстати: это же в Вологодской области? Как там его… Родина Деда Мороза, да? – Н-не знаю… – пожал плечами Малеев. – М-может быть…

– Точно, точно, там он живет, по телевизору показывали! Чего ж тебя, вологодского, на Ленинградский вокзал потащило? Шлялся бы по своему Ярославскому и там бы, понимаешь, сумки тырил!

– Т-там не хотелось…

– А тут захотелось? Милицию с Ярославского ты боишься, а нас, выходит, ни в грош не ставишь? Презираешь нас, так? За это ты, парень, поедешь гораздо севернее своего Устюга! Настолько севернее, что он тебе Крымом покажется!

Вряд ли этот Малеев был способен презирать какую бы то ни было милицию – было видно, что он панически боялся и тех, и других. По небритым щекам струился пот, его утирали шапкой, после чего глаза просительно обращались к одному из стражей порядка. Когда нас допросили, на авансцену опять выступил неизвестный в шляпе.

– Как вас зовут? – изготовила ручку блондинка.

– Жора. – Шляпа нахально улыбнулась. – А вас как зовут?

– Ольга. Но это к делу не относится

Придав лицу строгости, мой спаситель стройно и четко изложил версию происшествия: он-де, пил кофе, когда у ларька остановился я, поставил сумку и на минуту отошел. Неожиданно к сумке подобрался этот гражданин (тычок рукой в Малеева), схватил ее и непременно бы скрылся в толпе, если бы я (Жора ткнул в грудь себя) не побежал следом. Похититель вилял в толпе, один раз расстегнул молнию, ощупав содержимое, и опять кинулся вперед. Однако бдительный Жора не выпускал его из виду. Когда же увидел милицейский наряд, моментально указал на нарушителя закона, который был тут же схвачен. Ольга поставила точку. Процесс письма всегда меня завораживал: по мере заполнения белого поля значками я видел, как банальная, в общем-то, история фиксировалась в вечности, а значит, обретала серьезный статус. Для Малеева – уж точно обретала: он обреченно кивал головой, в финале даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом просто махнул зажатой в руке шапкой.

– А знаете что? – сказал я в припадке великодушия. – Я хочу забрать свое заявление! Ну отпустите его, он наверняка не будет больше красть!

Можно было бы разогнать паровоз красноречия, дескать, вглядитесь в эти испуганные глаза! Посмотрите на этот вспотевший лоб! Перед вами, товарищи судьи, дилетант, который случайно оступился и запомнит сей урок на всю жизнь! Однако предполагаемый адвокатский спич был прерван, так и не начавшись: какое заявление? Тут никто заявлений не подавал, тут – состав преступления! А преступления должны пресекаться в независимости от того, желает того потерпевший или нет!

– Это машина, понимаешь? – втолковывал сержант с чувством превосходства. – Она вертится и крутится без нас, потому что называется: Закон. Ты вот поезд можешь сразу остановить? Не можешь, даже если стоп-кран сорвешь! Так и закон – мы можем спать, терять бдительность, но закон работает и днем и ночью! Это ж, понимаешь…

Он замолк, пораженный величием ЗАКОНА, который работает без всякого горючего, будто “перпетуум мобиле”, я же обратил взор к Ольге, наверное, рассчитывая на присущий женщинам гуманизм.

– Все правильно, – развела та руками. – Если этот поезд поехал, его не остановишь. А вас мы отправим завтра – после того как с вами следователь побеседует.

Когда Малеева увели, я вспомнил, что спасителя нужно как-то отблагодарить.

– А в сумку можно залезть? – спросил я. – Или она теперь – вещдок и трогать ее нельзя?

– Трогай, трогай! – сказал сержант. – Мы уже все в протокол внесли!

Водка, которую распивали в кафе, способствовала сближению: вскоре я знал, что Жора ушел из дому. Почему ушел? Да к жене любовник, понимаешь, прикатил из Питера, а я в таком случае – ложусь на крыло, то есть на вокзал убегаю. Почему рожу любовнику не набью? Бесполезно; опять же этот козел – бас-гитарист в одной известной группе, можно людям гастроли сорвать, а потому лучше на вокзале перебиться пару-тройку дней. Рассказав эту абсурдную историю, Жора пристально на меня уставился.

– Чего смотришь? Что-то не в порядке?

Тот усмехнулся.

– Смотрю: чего в вас, питерских, особенного? Чем вы отличаетесь? И вижу: ничем! Такие же придурки, как и все остальные! Я тебя как в толпе увидел, сразу понял: придурок, сейчас с ним точно чего-нибудь произойдет! И ведь произошло! Может, это тебе в наказание? Ну за то, что я страдаю из-за этого козла? Должно же быть какое-то равновесие между нашими городами, ведь если где-то прибавляется, в другом месте – убавляется?

Жора замер, подняв голову. Кажется, он тоже пытался разглядеть ЗАКОН, только нравственный, спутав его со “звездным небом над головой”. ЗАКОН проплыл над нами, как дирижабль, после чего я опять разлил.

– А чего не бросишь ее? Так ведь жить нельзя.

– Не знаю. Когда возвращаюсь, по морде даю. Потом вроде нормально живем, но только до следующих гастролей. А главное, изменять ей не могу! Ведь на вокзале элементарно бабу снять, если постараться! Но почему-то стараться неохота. Люблю ее, что ли? – Жора махнул рукой. – Ладно, чего тут базарить? Это жизнь, она – такая!

А я вспоминал свою жену, которой позвонил, когда взял билет. К моему приезду обещали испечь пирог, но теперь, понятно, торжественная встреча отменялась. “Позвонить? – думал я. – Но на междугородный звонок – нет денег, лучше завтра Ольгу попросить”. Денег хватило только на звонок Сильвии.

– Слушаю, – отозвалась трубка баритоном Богданчика. – То есть слухаю! Сылвия? Немае Сылвия, у “Шереметьево” вона! Немае, я ж сказав! До побачення!

Что делала Сильвия ночью в “Шереметьеве”? “Лишь бы у нее сумку не свистнули…” – неожиданно подумал я.

– Что, облом? – усмехнулся Жора.

– Да, тоже один гитарист воду мутит… Правда, он из Киева.

Иногда казалось: Малеев пребывает с нами третьим, чего-то нудит робким голосом, но вокзальный гам и водка быстренько задвигали его на периферию сознания. Когда мы вернулись, Ольга дремала за пультом.

– Можно у вас до утра перекантоваться? – нахально спросил Жора. – Залы ожидания – битком, а мы вам как никак задержание обеспечили – теперь премию получите!

– Ага, – сказала она, зевая. – И путевку в Сочи! Ладно, кантуйтесь, у нас одна камера свободна.

– Нас?! В камеру?! – Жора надменно вскинул голову. – Вот как, значит, наша милиция обходится с теми, кто бескорыстно…

Прозвучал звонок, Ольга взяла трубку, после чего долго говорила о каком-то взломе вагона на резервном пути. А по окончании разговора насмешливо прищурилась:

– Можете и здесь, на диванчике. Только предупреждаю: будете слушать о взломах и мордобое всю ночь! Кстати, камера лишь пока свободна, а через пару-другую часов… Так что ловите момент!

Место оказалось тихим, скамейки – просторными, неприятно было лишь то, что в камере напротив сидел похититель Малеев. Услышав фамилию час назад, я срифмовал ее с Бармалеевым, что было вроде бы законно. Однако Малеев ни тогда, ни сейчас нисколько не походил на легендарного разбойника, скорее напоминал тех, кто ходит по вагонам с присказкой: “Сами мы нэ мэстные, поможите пожалюйста…”

– Сидишь? – усмехнулся Жора. – Теперь долго будешь сидеть! Потому что вор должен сидеть в тюрьме, понял?

Малеев не шелохнулся, только чуть слышно шмыгнул носом. Через пять минут Жора уже сопел, я же долго не мог уснуть, терзаемый… Нет, точнее, томимый – правда, непонятно чем. Я улегся за стеной, похититель меня не видел и, соответственно, не мог сверлить взглядом; да если бы и мог, вряд ли слезящиеся маленькие глаза вообще могли сверлить. Слышалось периодическое шмыганье, приглушенный голос Ольги, и только благодатный сон не прилетал, чтобы успокоить меня, ни за что пострадавшего. Должен же, думал я, кто-то ответить за мои страдания, для того и построили Бутырку, Лефортово, Матросскую Тишину… Зло ведь не только от Москвы, его и какой-нибудь задрипанный Устюг может порождать. Родина Деда Мороза, блин! Родина уголовников, отребья и человеческого мусора! Так что не смотри на меня, Устюг, своими слезящимися глазами – не разжалобишь!

Хлопнула дверь, донеслись какие-то голоса, и я, отвернувшись к стене, натянул куртку на голову.

Из дремы вытащила тишина: звенящая, неестественная, она казалась громче любого шума и напрочь прогоняла сон. Я выглянул из-за стены – Малеев сидел в той же позе. Я поднялся, поглядел на него через две решетки и подумал, что наше положение сходно: оба задержаны обстоятельствами, оба – за металлическими прутьями. Разница совсем маленькая: я сейчас толкну дверцу ногой, спокойно выйду и, напросившись на чай, буду трепаться с Ольгой до утра. А вечером уеду, наконец, в свои северные Петушки, сдам коммерсанту образцы клеенок и никогда не вспомню этого Малеева.

Как и задумывалось, я толкнул дверь, вышел в дежурку, чтобы обнаружить свернувшуюся на диванчике Ольгу. Вот тебе и чай! Вернувшись, я какое-то время вслушивался в сопенье Жоры, потом достал из сумки недопитую бутылку, сунул в карман и совершенно гнусным голосом пробормотал:

– Сам же слышал: машина…

Вокзал жил загадочной ночной жизнью: в одном углу торговка пирожками хрипло кричала: “Два по цене одного! Налетай, подешевело!”, в другом – голос, показавшийся знакомым, продолжал сватать женихов Госпоже Удаче. Увы, сегодня эта дама меня не любила, поэтому на оставшуюся мелочь был куплен пирожок для закуси. Народ шнырял и ползал уже менее интенсивно, найти укромный уголок было легко, но только я приложился к бутылке, как подскочил некто в вязаном колпаке и попросил оставить тару.

– Тут же еще треть! – возмутился я.

– Тогда дай хлебнуть – быстрее кончится!

Я направился к метро (уже закрытое, оно выглядело безлюдным), достал сигарету, когда из-за колонны выскользнула женская фигура в плащике нараспашку. Фигура грудным голосом предложила интимные услуги, которые она вознамерилась оказать мне в камере хранения.

– Как это – в камере?! – удивился я.

– Диванчик в подсобке имеется. Презервативы мои, выпивка за счет клиента, если он хочет, конечно. Ну? Давай, блин, думай быстрей, а то меня…

Ночная бабочка нервно оглядывалась, и не зря: из-за угла выдвинулись и решительно направились к нам две дамы плотного сложения.

– А ну, вали, тварь вокзальная! Вали к своим носильщикам, шалава, а то хуже будет!

– Сами вы шалавы! – огрызнулась кожаная, но ретировалась.

А я тут же был окружен вниманием вновь пришедших, как я понял, сутенерш. Именно у них, утверждали дамы, лучшего пошиба товар: не шлюхи с вокзала, зараженные венерическими заболеваниями, а истинный цвет российской нации – длинноногие, голубоглазые и с высшим образованием! Никогда не думал, что высшее образование нужно в первой древнейшей профессии. Лично мне оно всегда мешало, как на клееночной фабрике: другой бы отдался процессу со всей душой, а я вот кочевряжился, как целка, едва не провалив свою миссию.

Проституток с дипломами звали Ирина и Марина, причем клиентов они принимали в полноценной квартире. Подсобка – да это же полное отсутствие гигиены! Это в конце концов неприлично, потому что люди за багажом приходят, а за дверцей – ахи и вздохи!

– Вы считаете: в квартире – лучше?

– Да там такая квартира! Евроремонт! Ванная на двоих! А если хочешь – можно и на троих, то есть с Ириной и Мариной! Но это, понятно, будет в два раза дороже.

– А если с одной, – спросил я, – то сколько?

Цена повергла в уныние: с моими деньгами можно было разве что пощекотать Ирине пятку. Или послать воздушный поцелуй Марине. Не то чтобы я собирался принять “ванну на троих”, тут важно иметь возможность – и с достоинством отказаться. Мое молчание, однако, расценили иначе и вытащили фотографии: вот, мол, Ирина из Орла, закончила педагогический институт! А вот Марина из Курска, закончила медицинский, но вы ведь знаете, сколько сейчас медики получают…

– А из Великого Устюга никого нет? – поинтересовался я.

– Нет, кажется… Тань, нет таких? Нету, говорит… А что, там девчонки хорошие?

– Не знаю, не встречал… – задумчиво проговорил я. – Вот мужики там – шустрые!

Я уже собрался откланяться, когда подошла еще одна и глухим голосом осведомилась: ты, мол, русский или нет?

– Я? Вообще-то…

– Не вообще-то, а конкретно: русский? А то я не позволю, понял? Мало ли что ты при бабках, придурок, ты мне девчонок из работы на месяц, может, выбьешь! Понял, морда черная?

В этой жизни меня не раз принимали за прибалта, как-то в пылу полемики обозвали евреем, однако на “лицо кавказской национальности” я не походил ни при каком освещении. Недоумение рассеяла одна из сутенерш, шепнув на ухо:

– Это Юлька, ты в голову не бери! У нее недавно кавказцы девочку изнасиловали: покупал один, а завалилось семь человек, даже охранник ничего сделать не мог! Девочка в больнице до сих пор…

Признаться в своем полном банкротстве не хватило духу, и я, сославшись на скорое отправление поезда, направился искать место отдыха. В воинском зале ожидания вповалку лежали матросы срочной службы. Я присел рядом, думая отдохнуть под мирный храп военных (рядом с ними всегда чувствуешь себя уверенней), когда над спинкой дивана возникла голова на длинной худой шее, потом другая, третья… Головы поднимались, будто змеи по сигналу факирской дудочки, и точно так же замирали.

– Ну как мичманюга? – прозвучал приглушенный голос. – Вырубился?

– Полный аут! – ответили.

– Еще бы: я целый пузырек клофелина в пиво влил! Линяем в город, мужики!

Головы моментально превратились в рослых парней, которые спешно стаскивали тельняшки и штаны, разоблачаясь до трусов. Достав из баулов гражданскую одежду, они быстро переоделись, и вскоре лишь короткие стрижки выдавали служивых.

– Ребята, а меня возьмете? – робко попросил один, который не переодевался.

– Нельзя, Барыбин! – хлопнули его по плечу. – Сон начальника надо стеречь. Да и патруль нагрянуть может. Что ты тогда должен сказать?

– Что вместе с мичманом Карелиным перевожу имущество – вот эти баулы.

– Молодец! А мы тебе за это гамбургер принесем!

Приглушенно гогоча и стараясь не топать ботинками, парни покинули зал: их ждала ночная Москва, залитые светом улицы, пивко и водочка, а если денег хватит, и Ирины с Маринами. На эту ночь столичные улицы сделаются для них Елисейскими полями, Бродвеем, Реепер-баном и долго еще будут поминаться в разговорах и сниться во время морских походов. “А помнишь, как было здорово, а?!” “Еще бы: классно оторвались в столице!” Однако коварная Москва могла и закружить, завертеть, бросить в объятия какой-нибудь непроверенной “Ирины”, после чего матрос будет тайком глотать трихопол, испытывая зуд в причинном месте и получая насмешки дружков. А еще Москва могла грубо окликнуть стриженых провинциалов, хамски потребовать закурить, а тогда – драка, милиция, дисбат, и, как говорится: напрасно старушка ждет сына домой…

Из воинского зала меня выгнал патруль: гражданским тут делать нечего. Матрос Барыбин уже отчитывался, честно отрабатывая гамбургер, я же спустился в большой зал и приблизился к стоящему на постаменте бюсту вождя. От выпитого перед глазами уже плыло, и на миг показалось: лысина покрывается волосами, на груди появляются ордена, на плечах – плащ, Ленин превращается в отца-основателя Петербурга, я оказываюсь на родном Московском вокзале, откуда до моего дома – десять минут ходьбы, и сегодняшняя ночь исчезает, как наваждение, посланное столицей… Наваждение, однако, продолжалось, на этот раз приняв обличье смуглого мужика в грязной синей куртке. Мужик оценивающе меня рассматривал, ходил кругами, потом приблизился и с акцентом заговорил:

– Друг, не купишь у нас одну вещь?

– Какую вещь?

– Хорошую! Только я не знаю, как она называется. На телевизор похожа, но он почему-то ничего не показывает. Нет, он исправный – в коробке был! Но на Казанском вокзале никто не понимает: как с ним обращаться?! Такие люди глупые! Может, ты знаешь? Ты же из Ленинграда, да? А в Ленинграде люди умные, они во всем разбираются! Пойдем со мной, посмотришь!

Не знаю, что подействовало: то ли мелкая лесть, то ли сознание того, что терять в любом случае нечего. Я хлебнул для храбрости, поставил пустую бутылку перед бюстом и сказал:

– Идем, посмотрим твой “телевизор”.

Мы миновали притихший кассовый зал, вышли на улицу и нырнули в длинный подземный переход, соединяющий края площади подобно мосту между Европой и Азией. Я мысленно гадал: кто передо мной – башкир? Таджик? Я мог бы еще долго перебирать народности востока, но смуглый, к моему удивлению, назвался Ионой. Он объяснял, мол, приехали с друзьями из Дубоссар, чтобы заработать денег, и поначалу неплохо получалось: дорогу строили, потом старый дом разбирали на Садовом кольце. Получили деньги, собрались назад в Молдавию, но тут еще халтура подвернулась – двери и окна снять в одном офисе. Что ж, ломать – не строить, сняли и окна, и двери, однако денег хозяин давать не спешил. Неделю ждут, другую – денег нет! Да и заработанные тают, потому что Москва, цены какие! А главное, никуда не пожалуешься, тебя же первого обвинят: нелегальный – давай в тюрьму! Ночевали среди таких же молдавских работяг на Киевском вокзале, но оттуда выгнала милиция, и они поселились на Казанском.

– Попали, значит, во чрево кита? – спросил я.

– Куда попали?

– Иногда кажется, что Москва – это огромный кит, который глотает нас, причем из этого чрева – не выбраться! Знаешь такую историю про твоего тезку?

– Про тезку? Нет, не знаю. А мы в такую историю попали, хуже не бывает! Сломали дверь, которая внутрь вела, думали денег найти. Но нашли только этот телевизор в коробке. Мы не воры, друг, честное слово, просто он нам деньги не платил!

Местный зал ожидания отличался спящими на лавках аксакалами, цветастыми платками и запахом подгоревших чебуреков. Вскоре мы вышли на пути и двинулись вдоль каких-то строений без окон. Темнота сглотнула нас, как жаба двух комариков, но молдаванин Иона в этом “чреве”, видно, ориентировался, как в своем родном винограднике. Или он никакой не молдаванин, а просто прикидывается? И меня сейчас трахнут по голове, чтобы найти в карманах шиш с маслом и со злости добить ногами? Впрочем, выпитое притупляло страх, когда же впереди послышались голоса, он и вовсе пропал.

Темноту-жабу прогнал свет костра, вокруг которого толпились люди. Кто-то стоял, засунув руки в карманы, кто-то сидел на корточках, протянув к огню озябшие руки; были и вовсе лежащие в отрубе. Иона что-то крикнул на романском наречии, после чего от костра отделились две фигуры и вместе с нами направились в темноту. Шагов через десять обнаружились сумки, ящики, а за ними – картонная коробка с латинскими буквами. Ее молча распаковали и, вынув небольшой телевизор, выставили передо мной.

– Нет, лучше к огню пойдем! – сказал Иона. – А то здесь не увидишь ничего!

Возле костра стало видно: передо мной – монитор Atari, о чем свидетельствовала надпись ниже экрана. В те годы “писишник” был редкостью, из моих знакомых только Сильвия печатала свои статьи на компьютере, я же, к примеру, пробавлялся машинкой. И потому молчал, погруженный в созерцание технического чуда, купить которое пока не позволяли средства. О, какие непредсказуемые ветра дуют в желудке этого города-кита, какие хитрые лабиринты и ловушки подстерегают попавшего сюда простодушного Иону! Он же не знает, дурачок, что эти экраны оживают только при наличии процессора и клавиатуры с мышкой, а тогда надежда заработать денег и вырваться из чрева – химера, и болтание по желудку продолжится, пока Иону не схватят злобные центурионы и не отведут в местный “обезьянник”. Стоящие вокруг костра молча смотрели на черный экран, ожидая увидеть то ли выпуск новостей, то ли сообщение о выдаче бездомным пособия, и вдруг показалось, что среди них мелькнул Малеев. Конечно, он здесь! Смотрите, малеевы-ионы, на этот глаз заморского Вия, а он будет смотреть на вас!

Когда я разъяснил ситуацию, послышалась молдавская ругань, русский мат, после чего Иона со злостью пнул монитор. Потом еще кто-то пнул и еще, – чудо техники превратилось в футбольный мяч. Послышался звон стекла, хлопок (разбили трубку?), но “футболисты” не останавливались, с каким-то остервенением долбая несчастный Atari.

– Вот шайтан-арба! – азартно покрикивал мужик в тюбетейке. – Когда разломаешься, а?!

Монитор запихали в костер, но и там обладатель тюбетейки, поднимая снопы искр, старался достать палкой это западное исчадие. Я вдруг подумал, что Патрику бы это понравилось, но попади сюда Сильвия или Франсуа… Зря вы, ребята, откликнулись на смутный зов страны, ударенные кто Достоевским, кто Станиславским, кто своим происхождением, как Джордж, обнаруживший в четвертом колене русскую родню и двинувший в слависты. Пред тем как выдавать сюда визу, я бы каждого в принудительном порядке провел по трем вокзалам: вот эта тюбетейка нравится? А ворюга из Устюга? Нельзя сказать, господа слависты, что эта “тварь дрожащая” долго размышляла над тем, имеет ли она “право”, тут все намного проще, так просто, что жутко делается! Чего?! “Скифы”?! Нет, мы не скифы, мы – другие, еще неведомые (даже самим себе) избранники, которые сожгут к едрене фене плоды ваших интеллектуальных усилий, как сожгли этот жалкий монитор!..

От огня пластиковый корпус начал плавиться, и вскоре повалил едкий черный дым.

– Вот, блин, навоняли! Когда Васька горел, и то меньше вони было!

Реплику подал мужик в форменной железнодорожной тужурке, чтобы тут же выслушать возражение женщины с перевязанной платком щекой:

– Ну сказал! Когда Васька горел, по-другому воняло! Человек по-особому горит!

– Ага, как дерьмо, то есть кизяк! Эй, Рустам, видел, как горит кизяк? Вы там в степи, наверное, его как топливо используете? Да плюнь ты на этот чемодан, лучше выпей с нами!

Рустам вытер тюбетейкой лоснящуюся физиономию, подошел к нам, но пить отказался.

– Ну извини, дури твоей любимой сегодня нет! А ты будешь? Ты, я вижу, новенький. Откуда? Из Питера?! Надо же: как Васька покойный!

– Васька из Луги был! – опять возразила женщина. – Это за сто километров от Питера!

– А какая, на фиг, разница? Гореть все одинаково будем… Ладно, на, выпей! Был бы из Москвы – не дал бы, честное слово, не люблю здешних козлов!

Прихлебывая вонючий портвейн, я слушал про пьяного вусмерть Ваську, что глубокой ночью, когда все спали, вкатился в костер и, задохнувшись от дыма, стал гореть; кто-то проснулся, кинулся вытаскивать, а нечего, уже не человек – головешка! Об этом говорилось увлеченно, с подробностями, дескать, на нем такая же черная тужурка была, так от нее одни блестящие пуговицы остались! А вот когда Тузика жарили…

– Тьфу на тебя, козел! – плюнула женщина. – Про это бы хоть не рассказывал!

Рустам что-то угрожающе забормотал, отплевываясь, отчего “железнодорожник” (так я его назвал) расхохотался:

– Глянь, и этот чурек чего-то вякает! Мудило необразованное! Если вы там одних баранов жрете, то и другие должны? – Меня схватили за руку. – Это Ким его прибил, ну, Тузика, потому что простудился!

– Кто простудился? – пробормотал я. – Тузик?

– Какой Тузик?! Ким, кореец, в прошлом месяце тут болтался, а потом в Сибирь умотал! Собачатина – она же, по их понятиям, от простуды лечит, да что там – туберкулезных на ноги ставит! Вот Тузику и настал капец… А главное, я тоже тогда кашлял сильно, и этот черт узкоглазый говорит: давай собака кушать, сразу будешь здоровый! Сказано – сделано. Потом вот этих придурков угощали, и никто даже не догадался!

– Тьфу! – опять сплюнула женщина.

– Чего тьфукаешь-то? Жрать-то жрала, только за ушами трещало!

– Ага, жрала! Чуть не блеванула, когда сказали про Тузика!

Чувствуя, что тоже готов блевануть, я залпом влил в себя портвейн и двинулся в темноту.

Длиннющий подземный переход был пуст, будто прямая кишка, очищенная клизмой. Лишь я, одинокий кусок материи, плыл в этой пустоте, на финише пищевода города-кита, который никак не мог от меня освободиться. “Ага! – сказал я себе, увидев впереди три… нет, четыре фигуры. – Вот эти и освободят! Так освободят, что…” В голове завертелось что-то про четверых, что поднимались по лестнице, держа обувь в руках. У этих, правда, обувь была на ногах, зато один держал руку в кармане – зачем?! “И вот тут случилось самое ужасное: один из них, с самым свирепым и классическим профилем, вытащил из кармана громадное шило с деревянной рукояткой…” Фигуры приближались, лица обретали черты, и ничего хорошего эти черты не обещали.

– Нет, – остановившись, сказал тот, что с рукой в кармане. – Не он!

– Точно не он? – недоверчиво спросил спутник. – Тогда идем искать.

О, бедный “он”, не дай бог, ты встретишься на их пути – очень я тебе не завидую! Кишка тоннеля между тем выдавила меня, я глотнул свежего воздуха и вскоре опять услышал на удивление знакомый голос, призывавший редкую ночную публику попытать счастья в лотерею. Голос уже давал петуха (еще бы: столько времени орать!), но аргументы не менялись: кто не рискует, господа, тот не пьет и не ест! И вообще – что наша жизнь?! Игра! Я мысленно согласился, решив-таки сыграть на жалкие гроши, что позвякивали в кармане. Я ведь тоже мог, в принципе, сгореть, стать “футбольным мячом” для лихих ребят или оказаться зарезанным шилом с деревянной рукояткой, так что в сравнении с этими ставками проиграть мелочь – это мелочь.

Но вначале надо было отдохнуть, потому что ноги предательски подгибались. Не ходите, дети, в Азию гулять! Живите в Европе, на родном Ленинградском вокзале: тоже местечко не подарок, к примеру, сумку могут увести, зато здесь тузиков не жарят на кострах! Вот и коробочки картонные, на которые можно присесть! Не возражаете, мадам? Сидевшая на раскладном стульчике тетка с мясистым лицом смотрела на меня как-то странно, но молчала, что я принял за согласие. Коробка слегка продавилась, потом почувствовалось что-то плотное. И замечательно: хорошее местечко для отдыха! Я курил, тетка продолжала странно смотреть, и тут… “Вот шайтан-арба!” – подумал я и, вскочив, раскрыл коробку. Там лежало маленькое тело: свернутое калачиком, в рубашке и штанах, оно посапывало во сне (слава богу!) и, как я понял, даже не проснулось, когда я присаживался.

– Сиротки… – хрипло проговорила тетка. – Никому не нужны, только я их пригреваю…

Употребленное множественное число заставило с подозрением оглядеть стоящие рядом коробки. Я раскрыл соседнюю: то же самое, только ребенок не лежит, а сидит, спрятав белобрысую голову между колен. В третьей же коробке обнаружились тонкие косички на девичьей щеке…

– Опять, Зинка, за свое?! – закричали из окошка ночного ларя. – Опять детишек воровать подучаешь?! Погоди, я вот сейчас милицию вызову!

Выскочившая женщина в белом халате замахнулась на мясистую полотенцем, потом кинулась к коробкам.

– Сироток пригрела, – хрипела тетка. – А меня ж и ругают! Правильно говорят: не делай добра, не получишь зла!

– Нет, вы посмотрите на эту заразу! Добро она делает, надо же! “Сникерс” купит, а потом воровать посылает этих бездомных!

– Мы не бездомные, – пробормотал белобрысый, зевая. – Мы просто из дому сбежали… И вообще – чего вы тут орете? Дайте поспать, башка болит!

Женщина потрогала его голову и тут же отдернула руку.

– Господи, да он же горит весь, его в больницу надо! Эй, Саш! Сашка, мать твою, брось эту дурацкую лотерею, иди сюда!

Пребывая в ступоре, я не сообразил, что имя – тоже знакомое и что при желании я мог бы вспомнить, как “лотерейный” голос когда-то читал: “И выезжает на Ордынку такси с больными седоками…” “Ну вот скажи, – удивлялся затем Сашка Климов, – почему с “больными”? С какой радости? А вместе с тем чувствуешь, что именно это слово нужно и никакое другое! Потому что Бродский – гений!” Читались и плоды собственного вдохновения, только сейчас, понятно, было не до стихов литинститутского приятеля и собутыльника.

Сашка тоже меня не узнал: он внимал хозяйке ларя, мол, сбегай к телефону, вызови “скорую”, а я пока твои билеты постерегу! Узнавание состоялось позже, когда врачи были вызваны, а Зинка получила-таки полотенцем по морде.

– Правильно, но бесполезно! – говорил Климов спустя полчаса, разливая за встречу. – Я тут и не такое видел: вначале волосы дыбом, а потом привыкаешь. Ты вот сказал, издательство пропало? Ерунда, тут недавно вагон пропал, причем с проводниками, – не нашли! Зато нашли противопехотную мину в камере хранения, хорошо, без взрывателя! В общем, “довели страну до ручки, дай червонец до получки”! Бродский – гений, давай за него!

В плексигласовом цилиндре лежали кучкой билеты: я машинально крутил цилиндр, и виртуальное счастье в виде блестящих прямоугольников перекатывалось передо мной, создавая иллюзию беспредельных возможностей. Здесь Жора обретал верную супругу, с пачкой заработанных денег возвращался домой Иона, а Сильвия в компании с Богданчиком ела вареники, а потом они вмести чего-нибудь “спивали”. А я тут есть? Ну конечно: вот он, нашедший, наконец, издательство и заключивший очень выгодный договор! Вытащив счастливый билет, Малеев уезжал в свой Устюг, и Дед Мороз журил его: что ж ты старика позоришь? Не воруй больше, а то заморожу, на фиг! А Сашка получал Нобелевку, и вот уже его цитируют молодые поэты, а он только автографы раздает…

Увы, хозяин счастливой кучи имел впалые щеки, был небрит и снимал комнату где-то в Бирюлеве, причем вскоре его должны были оттуда согнать. По окончании Литинститута он работал сторожем дачи в Переделкино, торговал книгами на Новом Арбате, дошло до того, что читал в переходе стихи Асадова (за Бродского, сказал Сашка, плохо подавали). Несколько раз порывался уехать домой, на Алтай, но там разве лучше? Издательства, где он пытался издавать сборники, тоже исчезали; и жена исчезла, не выдержав жуткого темпа московской жизни, и остался только этот гребаный вокзал и эта траханая лотерея…

– Не хочешь, кстати, билетик? “Жизнь – она как лотерея. Вышла замуж за еврея”…

– Знаю: Бродский – гений. Но у меня, наверное, на твой билет не хватит.

– Тебе – по дружбе – бесплатно!

Вытащенный кусочек пластика игриво поблескивал, обещая горы райского блаженства, но, когда я стер защитный слой, взгляду открылось: “Билет без выигрыша”. Вот она – Москва в чистом виде. Свесив живот через пояс кольцевой дороги, Москва наскоро припудривается и смотрит на бегу в зеркало: ладно, сойдет! Потом навешивает сбоку короб и, как приснопамятный сеятель, щедрой рукой раскидывает лотерейные билеты – берите, не жалко! Отталкивая друг друга, приехавшие на девять вокзалов жадно хватают брошенное, затем судорожно стирают защитный слой: что под ним? Хрен на блюде! – гогочет столица и топает дальше, кидая в “бразды” фиктивное счастье…

– А вообще кто-нибудь выигрывает?

– Мелочевку – да, а по-крупному – никто и ни разу. Ладно, давай еще по одной, и я сворачиваю лавочку. Перекантуюсь в вагоне-гостинице, а потом домой, отсыпаться до вечера. Не хочешь в вагон?

– Спасибо, но у меня есть койко-место.

Казалось, эта ночь никогда не кончится. Как ни странно, она кончилась; и вскоре я увидел Ольгу с чашкой кофе, спящего Жору, Малеева, после чего провалился в зыбкий сон. Разбудил дикий ор: “Выметайся, козел, чего мое место занял?!” Вытаращив глаза, надо мной нависала фурия, одетая в рваный балахон: то ли бомжиха, то ли цыганка. Стоящая снаружи Ольга закрывала рот рукой, давясь от смеха, меня же бесцеремонно скидывали с нар: вали отсюда, это мое место!

– Эй, Бусыгина! Полегче, он и так потерпевший!

Бомжиха свирепо расхохоталась.

– Потерпевший?! Тогда оставь его на полчасика, я утешу!

Я вскочил, испугавшись: а вдруг и впрямь оставят?! К счастью, меня потребовали к следователю.

– А где Жора? – спросил я.

– Не знаю. Наверное, еще кого-нибудь выручать отправился. А задержанного в СИЗО увезли: думаю, недолго посидит – дело-то ясное, как ясный день.

За окном действительно был день, пусть и не очень ясный. Чувствуя боль в голове, я выхлебал предложенную Ольгой чашку кофе и поплелся на второй этаж.

Следователь оказался мужчиной с испитым лицом и недовольным взглядом. То, как он меня спрашивал (резкий тон, отрывистые вопросы) должно было, наверное, показать мою ничтожность перед ЗАКОНОМ, который продолжал свое неумолимое, как ход небесных светил, движение. “Не иначе, – думал я, – ты хочешь быть “стрелочником” в этом процессе. Что ж, хочешь – будь…” На вопросы я отвечал вяло, долго искал место, где подписаться, пока сердито не ткнули носом: здесь!

– Сами создают криминогенные ситуации, – добавил следователь, – а мы расхлебывай!

– Не понял… – Я поднял голову от листа. – По-вашему, я же и виноват?

– Суд разберется, кто виноват! Хотя я бы таких тоже штрафовал: нечего сумки почем зря оставлять и провоцировать неустойчивый элемент, коего на вокзалах – как собак нерезаных!

Но главный удар ожидал внизу, когда я поинтересовался насчет отправки домой. Милиция, как выяснилось, могла усадить меня на любой поезд, но билет должен купить я сам. Что, по здравому размышлению, было верхом абсурда: государство задержало меня, чтобы я помог правосудию, однако после оказанной помощи вышвыривало за порог: выживай, как хочешь!

– Хорошенькое дело… – пробормотал я. – И где же я денег возьму?!

– Не знаю… – Ольга виновато развела руками. – Я бы дала в долг, но у меня нет.

Удар от супруги я пережил спокойнее, наверное, начинал привыкать. Ольга великодушно разрешила пять минут разговора, и за это время я успел припомнить всю свою идиотскую, как выразилась супруга, жизнь. В этой жизни не было просветов, так случалось ВСЕГДА, а значит, ничего удивительного и т. п. Милиция! Сумка! Билеты! Она сделала пирог, а я, свинья пьяная, заикаюсь (“Ты пьяный всегда заикаешься!”) о том, что все помню, например, купил дочери книжку-раскраску! “Лучше бы ты купил себе масла, чтобы смазать иссохшие от пьянства мозги!” Второй звонок был внутригородской: занято, опять занято, значит, Сильвия (или кто-то еще – неважно!) была дома, а тогда – ноги в руки и вперед, к моему интернационалу!

Впустив меня, вахтер по привычке распахнул кондуит, но я быстро проскочил мимо, на ходу крикнув, что курить – вредно! Я прыгнул через клумбу, быстро пересек двор, однако был задержан Патриком и Франсуа, которые с решительным видом выходили из дверей.

– Разве ты не уехал?! – с удивлением воскликнул Франсуа. – Вчера?

А Патрик хлопнул по плечу.

– Это очень замечательно, что ты не уехал! В такой момент уехать – это быть глупым! Скоро на улицах Москвы будут танки!

– Да, – подтвердил Франсуа (правда, менее воодушевленно). – Наверное, будут.

В руках они держали завернутые в наволочки продолговатые предметы. Это были отломанные ножки стула, иностранные гости уже дошли до русского вандализма и теперь желали видеть русский бунт.

– С этим – против танков? – скептически спросил я.

– Нет, это против ОМОН. А против танков… Смотри, что я недавно купил на книжном рынке! – Вытащив из кармана книжку с впечатляющим названием: “Как самостоятельно изготовить бомбу”, Патрик листал ее, тыкал пальцем в картинки, затем вздохнул:

– Плохо знаю русский, а у нас такую книжку можно только в Белфаст покупать… Может, ты нам поможешь?

– Давай в следующий раз, – сказал я. – Я понимаю: блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые, и так далее, но мне сейчас Сильвия нужна – очень!

Франсуа махнул рукой.

– Ей сейчас не до тебя! Мы хотели позвать ее с нами, но она сказала… Патрик, как она сказала?

– Она сказала: козлы, идите отсюда! Ты не знаешь: почему козлы?

Я ответил, что долго объяснять, и рванул дверь.

Когда я возник на пороге, в глазах Сильвии отразилась гамма чувств: удивление (мы же тебя вчера проводили?!), растерянность, затем надежда, переходящая в радость. Последние составляющие гаммы были непонятны, однако Сильвия, выглянув из комнаты, тут же шепотом изложила последние события. Оказывается, под утро пожаловала мама – обещала через три дня, но неожиданно сменила билет, позвонила, так что пришлось срочно нестись в “Шереметьево”. А Богданчик-то еще здесь! К тому же ночью устроила истерику Андреа – напилась, рвалась в комнату и требовала Богданчика, которого она очень любит! Она (то есть Сильвия) даже не догадывалась об этом, и вдруг – услышать такое от лучшей подруги!

– Ого! – сказал я. – Это не Богданчик – это Богдан Хмельницкий какой-то! Довел двух тевтонских барышень до таких, понимаешь, “Воплей Видоплясова”!

– До чего довел?

– Есть такая украинская рок-группа, Богданчик их песни тоже поет.

– Ах, какая ерунда ты говоришь! Я – несчастная, понимаешь?! Андреа всю ночь плакала, пила пиво. Потом я и мама приезжаем, а в коридоре – пьяный Богданчик! Я прохожу мимо, потому что нельзя, чтобы мама с Богданчиком знакомились! Ну, с таким Богданчиком, понимаешь? Я делаю вид, что его не знаю, а он обижается! И уходит в Москву – без денег, без всего… Это было ужасно, я думала, что он пропадет!

– Ну вы же не пропали в Киеве! А такой гарный хлопец, да еще в Москве…

Сильвия махнула рукой.

– Он не пропал, случилось еще ужаснее! Он вернулся совсем-совсем пьяный! И хочет знакомиться с мамой! В общем, я очень несчастная!

Я давно знал, что западная “свобода нравов” сильно преувеличена, во многих вопросах они более консервативны, чем мы, но в данном случае мысли занимало другое. “Мне бы ваши проблемы…” – думал я, выискивая предлог выцыганить денег. Повода не придумалось, и я рассказал все как есть.

– Ты тоже несчастный, да? – почему-то возбудилась Сильвия. – Как я? Нет, я хуже несчастная… Но я могу тебе помочь, то есть дать денег!

– Спасибо! – сказал я с душой. – Вышлю прямо завтра!

– Не надо! – воскликнула она с жаром. – Не надо высылать! Я дам просто так! А ты уведешь за это Богданчика!

Когда я выразил сомнение в том, что справлюсь с молодым, здоровым и национально озабоченным парубком, брови Сильвии в задумчивости сдвинулись. Но тут же раздвинулись:

– Тогда – уведи маму! Если хочешь, я пойду с тобой!

– А как же Андреа? – не удержался я. – Ты за порог, а она…

– Ах! – сказала Сильвия. – Теперь это неважно!

В качестве последнего аргумента я выдал услышанную от Патрика новость: на улицах могут появиться танки.

– Он с ума сошел, этот глупый ирландец! Панцер! Панцер! Как вы говорите… Ага, достал!

Из комнаты Джорджа, куда, по всей видимости, переместили Богданчика, раздался громкий аккорд, затем прозвучал куплет песни “Роспрягайтэ, хлопци, коней”. В коридор вышла маленькая сухощавая женщина, остановилась возле двери, прислушиваясь к звукам варварской лиры, но тут подскочила Сильвия, забормотав по-немецки, мол, сейчас поедем в город смотреть московский U-Bahn. Ты же хотела U-Bahn? Нас знакомили, потом подталкивали к лифту, однако на улице выяснилось, что мама забыла фотоаппарат. Сильвия сама сбегала в номер, после чего потащила нас туда, где горела огромная буква “М”.

Подойдя на станции “Новослободская” к мозаичному панно с изображением молодой мамаши и младенца (что-то вроде пролетарской мадонны), мама начала щелкать затвором. Панно прославляло мир во всем мире, я взялся это объяснять, но мама уже переключила внимание на личность в рваном пальто и с кошелкой, полной бутылок. Заметив нацеленный объектив, личность картинно выставила кошелку: вот, мол, чем на жизнь зарабатываем! Следующий кадр запечатлел рваную поддевку, которую открыло распахнутое пальто, затем из кармана извлекли початую бутылку портвейна и, скосив глаза, сделали глоток.

Кажется, мама не ожидала того, что “актер” приблизится и нахально протянет руку.

– О, майн гот! – пробормотала Сильвия. – Вы уже стали, как негры в Африке! Сколько ему дать денег, как думаешь? Одна марка – хватит?

– Вполне, хотя лучше рублями. А насчет негров – это ты точно подметила. Только просим мало: мы же не зулусы какие-нибудь – если уж продаваться, так хотя бы дорого!

На “Белорусской” я подвел гостью к монументу, который щетинился автоматами ППШ и пулеметами Дегтярева.

– Ди партизанен, – сказал я. – Пух, пух, пух! Унд Гитлер капут!

– Хитлер? – Мама принялась озираться, будто ожидала обнаружить где-то неподалеку скульптуру поверженного фюрера. Вместо него, однако, бочком приблизился еще один бомж, так что пришлось перемещать гостей на “Комсомольскую”. Мама осмотрела и кольцевую, и радиальную, продолжая щелкать камерой. У очередного панно с изображением землекопов, каменщиков и прочих столяров-плотников она опять в изумлении застыла, после чего, будто из ППШ, выдала аппаратом очередь щелчков.

– Это – русские рабочие! – заговорил я. – Строят метро. А может, Днепрогэс строят или Магнитку – не знаю. Так сказать: арбайт махт фрай! Работа делает свободным!

Мама опять с удивлением на меня посмотрела, а Сильвия закатила глаза к потолку: попался же, блин, экскурсовод!

– Ну что, поднимемся наверх? – бодренько продолжил я. – Метро – это ведь условная реальность, настоящая жизнь – там, на вокзалах! Давайте на лестницу-чудесницу и, так сказать, форвертс!

В первую очередь направились к бюсту Ленина. Я объяснял, что Москва всегда отличалась консерватизмом, поэтому здесь – Ленин, а вот на Московском вокзале в Петербурге… И тут я заметил Жору: тот лежал внутри квадратного бордюра, отделявшего вождя от прочих смертных, и мирно храпел. Шляпа валялась рядом, я поднял ее, затем толкнул приятеля.

– Вер ист дас?! – вскрикнула мама.

– Это майн фройнд, – отвечал я. – Друг, он меня сегодня выручил.

– Но почему твой друг здесь спит?! – следом вскрикнула Сильвия.

Я понятия не имел почему. На вокзале имелась масса других мест, включая милицейские камеры, Жора же выбрал нечто сродни Мавзолею.

– Он Ленина любит, – сказал я неуверенно. – Кажется, он об этом говорил…

Мои попытки разбудить Жору ни к чему не привели, и даже тычок дубинкой, которая высунулась вдруг из-за спины, как черный хобот какого-то животного, не вызвал реакции.

– Эй, урод! – раздался голос. – Здесь тебе что – плацкартный вагон?!

Милицейский наряд опять состоял из двух сержантов, только других. Они рывком подняли лежащего, его глаза распахнулись, но осмысленное выражение обрели не сразу.

– Ну? Пошли в клетку?

– Эй! – окликнул я стражей порядка. – Шляпу забыли! И вообще: отпустить бы надо человека, он вчера милиции помог!

– Вчера была не наша смена, – сказал сержант с дубинкой.

– Тогда заберите меня вместе с ним. Или – вместо него.

– Будешь выступать – заберем!

Натянув шляпу, Жора усмехнулся:

– Не надо, старик, езжай домой. Это жизнь, она – такая. Я к тебе еще приеду! Пока!Приблизившись, Сильвия тихо спросила:

– У вас что: нельзя Ленина любить? Но это – недемократично!

– У нас?! У нас можно все! – Я потащил их к выходу из зала. – Можно украсть сумку, например, – это было здесь! Можно собаку зажарить и съесть – это было вон там, за площадью! А можно детей запихать в коробки, которые стояли вот тут! Что в этой коробке, тетка? – тормошил я какую-то торговку. – Дети? Отрезанные головы? Пакеты с героином?

Кажется, Москва решила любой ценой свернуть мне “крышу”, и это почти удалось. Испуганная торговка оправдывалась: мол, коробке у нее пирожки домашней выпечки, но я не слушал, я тащил маму и Сильвию дальше, в вокзальное чрево, где слышались сигналы маневровых тепловозов, похожих на страшных гудящих животных.

– А вот тут пропал вагон с проводниками, и его не нашли! И мы можем пропасть – запросто! А? Страшно?! А вы сюда не суйтесь!

Это было наслаждение распадом, эйфория, и попадись сейчас под руку какой-нибудь монитор или даже процессор, я с наслаждением, как луддит, его бы растоптал. Мама продолжала пыхать блицем, но вскоре кончилась пленка. Попросив “айн момент”, она перемотала кассету, вставила новую, после чего сама двинулась туда, где темнели какие-то мрачные пакгаузы.

– Ладно, возвращаемся… – махнул я рукой.

Не могут они оценить глубины нашего падения, ну не дано! А тогда – какой смысл потрясать своими кандалами?

Когда вышли на свет, я спросил:

– Вижу, не очень-то твоя мама напугалась!

– Мама напугалась?! Мама жила в Дрезден, когда его бомбить английские самолеты. Она осталась жива одна из весь большой дом и с тех пор ничего не боится. Просто она очень любит меня и хочет, чтобы я жила хорошо, понимаешь?

До метро шли молча, после чего я сказал:

– Извинись перед мамой… Я вел себя, как идиот.

– Вы странные, – сказала Сильвия, отвернувшись. – Ты говоришь, что было жалко вора, который украл сумку. Почему жалко?! Он же преступник, он опять может воровать, если отпустить! Вы всегда жалеете пьяниц, воров и этих… бомжей! Но почему-то совсем не жалеете тех, кто к вам хорошо относится. Поэтому у меня ничего с Богданчиком не получится. С Борисом не получилось, и здесь ничего не будет! Как думаешь, что мне делать?

– Не переживай, – сказал я. – Езжай домой. Если по дороге в аэропорт будут возить по окружным улицам, поднимай скандал. Не оставляй без присмотра багаж. А в остальном: что тебе сказать? Это жизнь, она – такая.

– Какая? – спросила Сильвия.

– Билет без выигрыша.

– Совсем-совсем без выигрыша?

– Не знаю, – подумав, ответил я. – Твоей маме все-таки повезло, а значит, шанс есть. Пусть ты не поймала его в Москве – поймаешь в другом месте. Мир – он ведь огромный, верно?

Спустя полгода на улицах Москвы действительно загрохочут гусеницами танки, они будут палить в Белый дом, и черный дым взовьется над столицей; но вскоре раны залечат, и город опять покатится в будущее. Этому городу все нипочем: он сияет обманчивыми огнями, с легкостью впускает в себя, так же легко – отпускает, забывая своих постоянных и временных жителей, и знать не желает о том, что Сильвия спустя год окажется в Сан-Франциско, где выйдет замуж за католика русского происхождения; что Франсуа защитит диссертацию и станет преподавать юриспруденцию в Гавре, Патрик же погибнет в Афганистане, куда уедет по своей воле с другом-испанцем. Что Сашка Климов, бросив торговать фортуной, вернется на Алтай, а Жора в один из дней позвонит с Московского вокзала, пообещает зайти, и я буду сидеть, как дурак, у накрытого стола, но так его и не дождусь.

Версия для печати