Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2004, 5

ИМЕЧКО

Рассказ

Автору 23 года. Живет в Ульяновске. Окончила факультет журналистики Ульяновского университета.

 

Хорошо быть кисою, хорошо собакою... Английской королевой тоже хорошо. Делай, что хочешь, – никто тебе слова поперек не скажет. Плохо жить в деревне Пузраково и носить имя Флорентина. А еще хуже, если папаша – горький пьяница, а мать с утра до ночи в колхозе пашет за пятьсот рублей в месяц. Пятьсот рублей – это не деньги, но на них можно купить пять килограммов дорогих конфет, или китайские босоножки, или плацкартный билет до Москвы. Хотя в Москве без денег делать нечего... Но ведь Москва полна денег... А что скажут родители? А родители только вздохнут с облегчением. Как говорит мать, кобыла с воза – бабе легче.

“Вот и будет вам облегченьице, – думала Флорентина, жуя травинку. – Вспомните тридцать раз, как ремнем пороли!”

Начинать жизнь в семнадцать лет – ох, как страшно! Девчонки из города на дискотеки ходят, в ВУЗы поступают. А чуть что, за родительские спины прячутся. Она не такая. У нее – своя цель в жизни. Вырваться из этого болота. Из деревни этой поганой, где догнивают пятьдесят покосившихся избенок, а в сельпо – жесткий хлеб, цинковые ведра и вечно прокисшие йогурты. Где после школы дорога – или в райцентр на ткацкую фабрику, или в родную деревню: горбатиться в колхозе. С ее-то именем! Здрасте-пожалуйста, свинарка Флорентина Чижикова!

– Дура ты! – устало говорила мать. – Имя – это судьба. Если родишься в этой деревне Таськой, так всю жизнь Таськой и проживешь. Хотела, чтоб у тебя судьба была особенная. Поэтому и назвала так...

А что толку в особенном имени, если деревенские на свой лад прозвали ее Флоркой, а дети переделали в Хлорку?

Она огрызалась:

– Меня Флорентина зовут!

– Да ну? – покатывались со смеху мальчишки.

А потом уносили ноги, потому что со злости Флорентина могла и покалечить. Не смотрела, кто перед ней: шкодливый пацаненок или пьяный боров-папаша.

– Флорка-Хлорка-Помидорка! – кричала малышня из-за забора. – Бееееее...

Имя пышное, тяжелое, его бы носить даме в кринолине или дочке кинорежиссера. Интеллигентной такой блондиночке с укутанными шалью плечиками и нежным голосом.

– Флорентина, – представлялась бы она и смотрела б со значением. Мол, я вон кто, а вы нет. А тут румянец во всю щеку, рост метр семьдесят пять, рыжая коса до пояса и грудь пятого размера. И кулак бьет так, что отец, выпив, прячется от дочки в курятнике. Знает, что дочь пьянь на дух не выносит. Знает и все равно пьет.

– А что тут еще делать? – отмахивался он. – Выпьешь и забудешься. Так проще.

– Работай! – тормошила его Флорентина. – Езжай в райцентр, шабашником наймись! В колхоз иди!

– За пятьсот рублей? – хмыкал отец.

– Мать пашет, а тебе, значит, стыдно? – кричала она. – На шее сидишь!

– Да что ты к отцу цепляешься? – обижалась за отца мать. – Мала еще старших учить. Вот поживи с наше...

Флорентина хлопала дверью.

– Как свиньи, живете! – кричала она с улицы. – В Москву уеду!

– Езжай-езжай! – кричала мать. – В проститутки подашься? Послало небо доченьку!

Думали, не посмеет уехать, а она еще как посмела. И денежки прихватила (записку оставила, что вернет, когда устроится), и билет купила, и даже на банку “Колы” мелочь осталась. “Колу” покупать, правда, не стала. Приберегла десятку на всякий случай.

В поезде поджала ноги, чтоб не видно было потертых носков, и в который раз стала перебирать в голове варианты будущей жизни. По летнему времени можно в ВУЗ сунуться. Там общежитие для иногородних. А пока экзамены – на работу пристроится. Маляршей какой-нибудь, продавщицей. Фиг с ним, с образованием. Это дочке кинорежиссера хорошо с тетрадками ходить, а ей надо деньги заколачивать и на ноги вставать.

Как хотела, так и получилось. Не зря десятку сберегла: как раз хватило на метро до торгово-экономического института доехать. Торговый – так торговый, не имеет значения... Главное: в комнате, где документы подают, – пожилые тетеньки. И там уже – слезы горькие девичьи и вечная сказка, как вещи в поезде украли. Хорошо, что документы в лифчике прятала, а то хоть в милицию иди. А она боится: еще сделают чего-нибудь с ней злобные московские милиционеры...

Тетки попались сердечные.

– Тебя как зовут? – спросили.

– Флорентина, – хлюпнула она. – Чижикова.

Тут тебе и смех, и аханья, и белый платочек. На, мол, вытри слезы, деточка.

– Да откуда такое имя редкое?.. А коса-то какая красивая!

Другую бы турнули, а ради Флорентины тетеньки позвонили куда надо, нашли бесплатное койкоместо в общежитии. И двести рублей на еду подарили. Разве тут в судьбу не поверишь?

– Как вы яхту назовете, так она и поплывет, – мурлыкала она, намывая через две недели пол в общежитии. И тут нашлись добрые люди, на работу устроили. За огромные деньги – три тысячи в месяц. Комендант, Полина Евгеньевна, – милая женщина – сразу взяла ее под свое крылышко.

– Как ты на меня похожа! – изумилась она, увидев ее в первый раз. – Просто, как мама с дочкой.

И тут повезло!

А вчера цыганка у метро поймала ее за руку:

– Судьба к тебе идет, девочка! – запела она. – Жених у тебя будет богатый, завидный! В новое место тебя увезет. Позолоти ручку, всю правду расскажу.

А сама смотрит черными, как у вороны, глазищами. Еще немножко – сняла бы Флорентина золотые мамины сережки и вспоминала б до конца жизни ловкую аферистку. Но она вывернулась, выдернула руку – и ну бежать. Оглянулась, а цыганка хохочет.

– Вы чего? – обиделась Флорентина.

– От меня убежишь, от судьбы нет, – заливается та. – Не хочешь правду знать, беги. Беги, дурочка!

Даже думать про нее не стала. Мало ли сумасшедших в огромном городе!

Вечером заскочила к Полине Евгеньевне.

– Такие дела, Флорентинка, – рассказала та. – Подруга через брачное агентство познакомилась с двумя немцами. Один пораньше приехал, а второй завтра самолетом. Подруге первый понравился, а что со вторым делать – не знает. Мне сватает. Говорит, богатый. А мне этот чухонец и даром не нужен!

“Вот оно! – екнуло сердце. – Вот и судьба!”

Кинулась к ней:

– Полиночка Евгеньевна, миленькая, правда, зачем он вам? Подарите его мне. Вы же знаете, все равно в институт не поступлю. А домой, как в петлю!

– А тебе он зачем? – дразнит та. – Старый! Ты еще молодого найдешь.

– Ну Полиночка Евгеньевна! – Флорентина чуть не расплакалась. – Ну пожалуйста!

– Ладно! – веселится рыжая комендантша. – Сходи на свидание, развейся. Только расскажи потом.

И даже костюм брючный подарила. Всего полгода ношенный.

Ох, и страшен ты, жених иностранный сорока восьми годов! Тощий, облезлый, серые пальцы в прожилках. Глаза, как у лягушки, сонные. То ли бельма у него, то ли с детства такой. А имечко – как собачий лай: Гюнтер Шикльгрубер. Интересно, думала ли его мутер про судьбу, когда ребенка называла?

– Шикльгрубер, – поднимает он палец, словно угадав ее мысли. – Старинная немецкая фамилия.

Нарочно привел ее в немецкий ресторанчик. Чтоб культурой прочувствовалась.

– Ага, – понимающе кивает она и думает: “Ну и судьба!”

Была она Флорентина Чижикова, а кем будет, лучше и не думать. Если б дома узнали, вся деревня бы от смеха описалась. Зато Европа – это вам не деревня Пузраково!

...Первого августа ей исполнилось восемнадцать, Гюнтер подарил кольцо с топазом и повел в посольство – подавать документы. Три месяца, пока документы оформлялись, Флорентина пожила, как королева. Будущий муж перед отъездом снял квартиру в центре, тряпок накупил и на жизнь денег оставил. По театрам походила, по картинным галереям. На радостях отправила домой тысячу рублей. Пусть соседи обзавидуются. Матери написала, что все хорошо и скоро выйдет замуж, себе писать велела до востребования. В ответ пришел конверт с зареванными листочками: “Не дури, возвращайся домой! Кого ты там себе нашла? Сегодня муж, а завтра в бордель сдаст”.

Ответила, что возвращаться не собирается. Лучше в бордель, чем в колхоз, к свиньям.

Перед отъездом заскочила к Полине, та взяла обещание писать все-превсе. Расцеловались, всплакнули, посплетничали. А первого октября встречал ее импортный муж в аэропорту, на немецкой земле. Помятый, хмурый, как с недельного перепоя.

“А вдруг правда сдаст? – сжалось сердце в комочек. – Вдруг орудуют на пару с Полиной? Он ей бабки – она ему девочек-дурочек...”

...Ничего, три года прошло, не сдал. И не сдаст. Скорее она его... куда-нибудь. Муж под каблуком, дом – полная чаша, но тоскливо... Правду цыганка говорила: от судьбы не убежишь. От чего уехала, к тому и вернулась. Деревенька – пятьдесят домов. Правда, чистеньких, с красной черепичкой на немеческий лад. А вместо сельпо с жирными мухами – вылизанный до блеска супермаркет. Только немецкие коровы мычат так же, как пузраковские. И куры кудахчут, как дома. А муж-пьяница, он и в Африке пьяница. И лупит его, пьяного, Флорентина так же, как лупила папашу. Вот только живет не в пример слаще и родителям деньги каждый месяц шлет. Мать успокоилась, поверила нарядным фотографиям.

Флорентина вертит конверт с последним письмом из дома.

“Здравствуй, дочка! У нас все хорошо. Строим дом в райцентре, отец думает взять в аренду продуктовый магазинчик. Вчера приезжал нарколог из города, кодировал мужиков от пьянки. Отец тоже ходил. Очень по тебе скучаем. Передавай привет мужу. Да, еще спасибо тебе за фотографии сынишки. Вылитый дедушка Николай, такой же рыжий. Правда, учитель истории Сергей Иванович сказал, что Шикльгрубер – это настоящая фамилия Гитлера. Вот мы и гадаем всей деревней: посмеялась ты или правду написала, что назвала мальчика Адольфом?”

Ну и что тут особенного?! Обычное имя для немцев, а если кто про судьбу опять заладит, то она найдет, что сказать. Будь ты хоть Дунькой, хоть Флорентиной, хоть Мумбою, если на роду написано в деревне жить... Если двадцать поколений землю пахали, то она и двадцать первое к себе притянет. И кто придумал, что имя делает судьбу?! Она хмурится, кусает губы. Да она бы все сказала, припомнила бы, как над ней деревенские мальчишки измывались!

Но в соседней комнате раздается отчаянный рев малыша, и Флорентина, забыв обо всем, мчится в детскую, где рыжий карапуз горько рыдает над альбомом для рисования.

– Ну что случилось? Мама здесь, мама рядом. Опять в красках перемазался? Сейчас мама все-все вытрет. А краски кушать не надо, выплюнь – они противные. Лучше мама персик даст. Да? Хочешь персик? Ну вот и славно, давай я слезки вытру. Художник ты мой маленький! Адольфушка...

Версия для печати