Ошибка

Короче, она позвонила не в ту дверь.
За этой дверью послышался тихий звон.
Она ошиблась: ей надлежало вон
ту, вон ту, не эту кнопку нажать.
Ошиблась, нажала вот эту. Поздно бежать: 
кто-то не ту, вот эту дверь отворил.

Короче... Лазарь, как я вам уже говорил,
умер. Прошло трое суток, и у пещеры, где он
смердел, послышался громкий зов. Приложив
усилия, Лазарь вышел вон – и, еще тридцать лет прожив, 
стал первым епископом кипрского города Китион...
Богородица вместо Кипра приплыла на Афон
в качаемой ветром шлюпке, похожей на колыбель,
приплыла, спросила: «Где Лазарь?» Афонцы, маша
руками в сторону моря, грянулись на песок...
Шивший палатки римлянам Савл устремился в Дамаск
избивать христиан, а они его там окунули в купель, 
откуда он вылез Павлом... Святой Христофор,
перенося путников через бурный поток,
устал и подумал: «Устал. Еще вот это одно
дитя – и шабаш!» – и с младенцем чуть не пошел на дно,
потому что себе на плечи в тот миг водворил
весь мир, вместе с Тем, Который весь мир сотворил... 
Христофор Колумб вместо Индии залетел в США... 
Афанасий Никитин сказал жене, покидая Тверь:
«Я в Персию», сам же в Индию – и всё ему нипочем... 
Государь Павел Петрович строго смотрел на сынка 
старшего и не запирал в опочивальню дверь... 
Государь Александр Павлович, осознав, говорят,
ошибки, стал старцем Феодором Кузьмичом... 
Матрос Железняк шел и шел на Одессу, пока 
не вышел к Херсону, – короче, в засаду попался отряд...

Список можно продолжить. Короче, в самом конце
она позвонила не туда, куда надо. И всё началось с нуля.
«Ошибка», – написано было на ее изумленном лице.
«Необратимая», – кивнул обреченно я.


Дар

Совершилось. Днесь мне подарена книга,
содержанье которой покуда в тумане,
смысл гадателен, но какова интрига:
свет лиется, лиется во тьме, и тьма не
обымет. Язык мне ее неведом,
я вообще неграмотный, если честно.
Только дело не в этом, совсем не в этом,
дело в том, что книга сия – чудесна.


И тому, кто с трепетом созерцает
ее буквицы и вдыхает страстно
аромат пергамента, свет мерцает
среди ночи. И все становится ясно.


Книга, книга! Чем я, урод, калека,
заслужил благодать целовать страницы,
источающие дикий мед и млеко?
Нет, чтобы мне смыться, посторониться –
нет, беру ее неуклюже в руки,
все еще не веря в чудо подарка,
и целую в благоговейной муке,
как язычник Евангелие от Марка.


Малер. Adagietto

Алеша Птицын вырабатывает ха...
Рак терпит страсти, за собой греха
не ведая, кореньями обложен
в кастрюльке с кипятком со всех сторон,
на краешке плиты сидит Харон –
краснея, не ведет и усом он:
его характер тверже, чем Алешин.


Ночь пахнет лавром и укропом... «Ух!» –
Алеша носом втягивает дух,
довольный тем, что сам он крепок духом:
стать, наконец, решил он мужиком,
его не растопить и кипятком,
подушка, прежде влажная, битком, 
как порохом, сухим набита пухом.


Проигрыватель ночи напролет 
Аdagietto Малера поет.
Алеша ледяное пиво пьет,
и пожирает раков до рассвета,
и говорит: «Ищите дурака!».
И все-таки дрожит его рука,
когда он ставит вновь Аdagietto.

Алеша Птицын, мальчик из кино,
имел несчастие давным-давно
купить своей подружке эскимо
на палочке – подумайте, что в этом
особенного? Но с тех пор она
была Алеше Птицыну верна
и палочку хранила под корсетом. 

А он забыл, как в зыбкой темноте
друг друга осязали дети те,
будто слепцы, в душевной простоте
на утреннем сеансе в «Горизонте»,
как плыл над головой жемчужный дым
и Малер пел Аdagietto им
в картине «Смерть в Венеции» Висконти.

Алеша напрочь позабыл про то,
как заползали под его пальто,
плутали под футболкой «Спортлото»
ее персты, и это означало
Бог знает что, – он позабыл, как взмок,
но почему-то позабыть не смог
Аdagietto, что во тьме звучало.

Алеша Птицын вырос и устал.
Но как-то раз он в поезде листал
журнал (забыл название и номер),
откуда с удивлением узнал,
что композитор Густав Малер помер
совсем не от порока сердца, и 
не от кончины маленькой Мари, 
и не из-за смещения с поста 
директора Штаатс-Оперы, и даже
не от измены Альмы, – 
оттого,
что в деревенском домике его,
где повторялась в этот день все та же
простая тема (Густав сочинял
Десятую симфонию), раздался
внезапный звон разбитого стекла –
в окно маэстро Малера влетела
синичка, удирая от орла.

Вот в чем причина смерти. 
Вот в чем дело.

Орел его крылом своим задел,
но Малер за роялем как сидел
в своем уединенном кабинете –
так и сидеть остался, тщетно тужась
понять случившееся... 
 
Звуки эти
в Десятой, незаконченной, слышны:
и вдребезги разбитой тишины,
и сыплющегося в рояль стекла,
и птичий вопль, и человечий ужас...

Алеша Птицын – малый не дурак,
но, вырабатывая свой харак...
теряет что-то главное, теряет,
когда по сто и триста раз на дню
«А вот не напишу! Не позвоню!» 
Алеша, будто попка, повторяет.


Любовь – не костоправ, но костолом.
Тому, кто это понял, – поделом.
Пуленепробиваемым стеклом
нам, братцы, от нее не защититься.
И мир, что бриллиантами расшит,
к самоубийству, мнится мне, спешит,
когда на кухне раков потрошит
бездарный человек Алеша Птицын.