*  *  *

Хочу, чтоб не виден был мост из окна –
двугорбый, железнодорожный,
стена заводская была не видна
и не представлялась острожной.

Гудят провода на опорах стальных.
Вдали – за стеклянной горою,
поодаль – отдельно от всех остальных
я дом на отшибе построю.

Тому, кто хоть раз из копытца попьет
в отсутствии водопровода,
становится слышно, как сладко поет,
зовя восвояси свобода.


 
           *  *  *

Острый запах травы придорожной
как по сердцу ножом полоснет,
так наследие жизни острожной
мне таинственный знак подает.

Все, что прежде со мной приключилось,
что случилось однажды со мной,
в неизбывную боль превратилось.

Не подумайте – не со страной
беззастенчиво отождествляю
я себя,

но, когда в полутьме
на рассвете глаза протираю,
может быть, не в своем я уме.


           *  *  *

Лошадь, кусаясь, на девственный снег
кровью плюется рыжей.
Не удивительно, что человек
кличет ее Бесстыжей.

Перелетает у нас на глазах
солнце от дома к дому.
Скрежет железный в настенных часах
слышу я сквозь полудрему.

Мальчик, с постели поднявшись, стоит.
Шагу ступить боится –
так на рассвете ужасно скрипит 
каждая половица.


           *  *  *

Что ж еще золотое сеченье,
как не ангельский нимб в полумгле, –
в полутьме золотое свеченье,
чуть заметное нам на земле.

Слабый отблеск заметен не сразу
даже тем, кто глядит в небеса
и на черное солнце ни разу
по-кошачьи не жмурил глаза.

Если запросто может Иуда
римским стражникам выдать Христа,
это значит лишь только – покуда
никого не спасла красота.


           *  *  *

Как папоротник, расцветает в ночи
на площади вечный огонь,
и, если во тьме не стучат кирпичи,
во мраке играет гармонь.

Мне хочется думать, что так и должно
быть где-нибудь наверняка,
но нет в расписанье – исчезло давно –
названья того городка.

Куда в поднебесье спешит самолет,
и поезд по полю летит,
и прямо по улице речка течет,
вгрызаясь в прибрежный гранит?

На землю обрушится аэроплан.
Состав полетит под откос.
А речка впадет в Мировой океан,
соленый и горький от слез.

           *  *  *

Душу врачуя некрепким винцом,
сплю до полудня я сном непробудным.
Сад в полумраке шумит за крыльцом.
Кажется мне, как вокзал – многолюдным.

Ясно в тумане слышны голоса.
У отъезжающих скучные лица.
А на желтеющих листьях роса
еле заметно уже серебрится
Можно подумать, что чуть погодя
в утреннем воздухе влаги избыток,
образовавшийся после дождя,
вдруг превратится в серебряный слиток.



           *  *  *

Ветер из рук вырывает газету.
Так и осталось загадкой –
уж не чума ли по белому свету
нас поражает украдкой?

То-то мне чудится звон колокольный
над безутешной равниной,
то-то мерещится дух алкогольный,
крепкий, как в лавочке винной.

Слышится рокот застольной беседы,
медленно переходящий
в песни по случаю нашей победы
давешней и предстоящей.



           *  *  *

Настоящим жить приходится,
а не хочется порой.
Хорошо, что Богородица
за меня стоит горой.

Лес встает стеной над берегом.
Не шелохнется река.
Психопатам и истерикам
страшно здесь наверняка.

Чье-то жаркое дыхание
ужасает их в ночи,
маятника колебание
или пламени свечи.


           *  *  *

Коровы, как колокола,
чьи голоса слышны во мраке,
и богомерзкая хула,
и соловьиный свист в овраге.

И скрип уключин на реке,
и смех, и бабье бормотанье,
и все, что только вдалеке
учует орган обаянья.

Различье в запахах и звуках
с ума способно нас свести.
Здесь внук славян в сердечных муках
свободу тщится обрести.



           *  *  *

Тогда как утренние тени
прохладной нежностью полны,
веранды шаткие ступени
и в жаркий полдень холодны.

По ним, опасливо ступая,
спускаемся в заглохший сад,
и ножка в туфельке босая
невольно привлекает взгляд.

Но более всего на свете 
мне хочется сказать тебе:
так сладко пахнут только дети
в воскресной уличной толпе.