* * *

Крылатый лев скользнет из темноты
в пустой Аид с пустых развалин рая.
Меж здесь и там разведены мосты.
Я буду жить, беспомощно играя

прикосновеньем щепоти и лба
и преткновеньем слов в сухой гортани.
Уже, уже разделены хлеба,
и рыбы нет в священном Иордане.

Уже семь раз отмеряно, уже...
Неравный торг, напрасное круженье.
И нежный Бог в небесном чертеже
перечеркнул законы притяженья.

AVE

Ave, Maria regina coele...

(Радуйся, Мария, Царица Небесная...)

Шепчут ли травы –
Ave...

Дрогнет ли пух, повтори я –
Ave, Maria...

Птицей ли в дом залетит Берегиня –
Ave, Maria regina...

Тихо вздохнет ли дитя в колыбели –
Ave, Maria regina coele!..

* * *

Трубили... Точно ветра вой,
но слишком высоко, пожалуй, -
над задохнувшейся Москвой
в чаду от торфяных пожаров.

А дым морочит, дым горчит,
весь день платок держу у рта я,
в молочно-палевой ночи
четыре смутных очертанья.

Они мелькают там и тут,
безмолвные четыре брата,
четыре всадника плывут
по задымленному Арбату.

И в белой мгле растают три,
слегка замешкает последний.
И дрогнет у меня внутри:
на бледной лошади, на бледной!..

И тоже, растворясь в дыму,
уйдет из небыли и были.
И непонятно почему
внезапно вспомнится – трубили...

* * *

И, обнимая нас с головы до пят,
в лодке – а как в ладони – вода качала.
Если под нами вечность – что водопад,
значит, другой реки берега – начало.

Там – с высоты не слышно, но – птичий гам,
радуга брызг, в цвету голубой цикорий,
дуб, остролист и вереск по берегам
дольней реки, сходящей с Твоих предгорий.

Перед обрывом – в лодке ли, на плоту,
вплавь ли – не отвернуть и с пути не сбиться.
Только не дай опомниться на лету.
Только, когда опомнюсь, не дай забыться.