* * *

Слова распахнуты, как праздничные двери,
но ты живешь в другом краю,
где неба стык, томящихся деревьев
шум. Жалобу негромкую
как ни сыграла б ты на треснувшей жалейке –
на ветке боковой, –
все тот же шорк и стук узкоколейки
над головой.
Напрасно тот датчанин беспокойный,
что всем слепцам заочный брат,
в дуплистой дудке не пережидал погони,
расстроив звукоряд,
как ты. А ты не плачь: все зарастет травою,
и в жухлой желтизне
сотрется в пыль и станет полевою
тоской, невидимой извне.



* * *

Прогулки наугад, как гулкое стекло,
как узнаванье незнакомых,
как стрекозы внезапное крыло
в трухе оконных насекомых.

Вот лавка редких книг: «Закрыто на учет»,
но ты войдешь в ее затишье
и пролистаешь утро напролет
ручные пятистишья.

Как ветер под землей, качается покой,
выращивая сны без листьев.
Прозрачная земля вращается легко,
а небо вязко и землисто.


Одиночество непривычно

Плейер, тебя превращающий в глубоководную рыбу,
вспышки под веками.
Что: лепестки ли, чешуйки в вагоне метро?
Дети скрипичные, падающие в разрывы
памяти. Лица листаешь со скоростью кинопроб-
ных кадров. Вот оно, то, что искала: 
рыжая девушка, 
кажется, глухонемая. 
Так же и ты
в хоре подсвеченном плаваешь, не понимая
ни нетерпения рядом стоящего («Девушка, может быть, мы познакомимся...» – 
губы беззвучно шевелятся), ни боттичеллиевой 
немоты.
Как одиночество странно. Как будто снаружи
изменилась среда.
То ли твой выдох сейчас опустело-разрежен,
то ли и вправду прозрачное тело
держит вода.


Прогулка

Не воспаление легких – ведь это стрела
у тебя под лопаткой. Трусливого бога повадки
подзабыли мы. Видишь: мелькнула из-за угла
нежная пятка?

Сколько на дне растревоженных выстрелом вен
ржавых лежит наконечников! Но защититься
опытом прежним не сможет беспечный ловец
скомканной птицы.

Что там записано? Что у нее на крыле?
Поберегись! Разве меткий позволит узнать нам,
как проскочить – сквозь тяжелую эту болезнь –
к прежним занятьям?



* * *

Жду, когда 
изменишь во мне состав
крови, когда затопит меня прибой
речи, когда, от мякоти сна устав,
за Тобой,
Боже мой невидимый, та во мне,
что видна одному Тебе до дна, – 
по надводной пленке, по кромке дня...
А вовне 
я одна вдвойне:
на песке, в начале координат,
где и когито эрго сум – вопрос,
как младенец и космонавт,
перекрутивший трос.


Объявление войны

Я опять прорвалась сквозь прозрачную пленку
маеты – и опять меня нет.
Вместо сердца зияет слепая воронка,
вместо памяти – рваный просвет.

И пока от войны защищаются стены,
не поверив в нее до конца, –
тень машины, груженная мерзлою тенью,
пробегает по тени лица.

Нет меня. Я лишь буфер, сквозняк, перекресток –
не задерживайся, проходи.
Ты еще существуешь, тростник-переросток,
с точной дырочкой в полой груди.

Как же хочется быть – наслаждаться веками
облаками, мой хрупкий антроп!
Невозможно растоптанными башмаками
этой женщины старой в метро.

Не собой быть – а теми, тобою и теми,
той собакой и деревом тем...
А не выдержу эту кромешную темень –
хоть узнаю, мы жили зачем. 



* * *

Когда-нибудь, когда-нибудь, когда
мы станем галькой или валунами
и, может быть, «моренная гряда» –
пометят новые географы над нами
в походных картах (варварский ледник
едва растает в северных широтах),
и все, что мы запомнили из книг
о камне, точным до наоборот
окажется, – тогда пойму, как быть
без четкости меж фактами и снами.
И медленно пунктир Его резьбы
проступит трещинками-письменами.
И все яснее будет этот труд.
И новые кочевники начнут,
отыскивая прежние кочевья,
угадывать погибшие значенья.


Последнее

Вот – посмотри – и спала жара. Окно
закрывается ветром, и комната к прежней разметке
возвращается вместе с нахлынувшей не виной –
просто смертностью. И, запутавшись в сетке
обстоятельств, усталое сердце сбивается, отстает,
отстает от себя, и стирается образ с сетчатки:
двое сонных влюбленных, все видящих наоборот,
наизнанку надетых и ставящих отпечатки
пальцев – внутри. И сквозь ветер я слышу, что ты говоришь:
«Стоит мне отвернуться – как воздух из яркого шара,
твоя память уходит, уходит, и ты уже лишь
настоящее». Лес, заживающий после пожара, –
вот что я. Только там, где от глиняных век 
ускользала дорога, как линия в знаке инь-янь и
волна из-под рук, мы остались и держим для всех
равновесие солнцестоянья.



* * *

Дневная боль приходит с юга
набегом пыльной саранчи
и накрывает до испуга,
от зрения требуя: молчи.
Потом, уменьшившись, в межбровье
шмыгнет, сторожкая, как мышь, –
и вновь жестоко и подробно
идет по телу Тохтамыш.
Все погибает. В ополченьи
мрут кровеносные полки
от солнечного соплетенья
до целей, вживленных в виски.
И лишь растущая рывками,
как гуттаперчевый бамбук,
душа не плачет под руками
Того, кто ищет новый звук.