Гурзуф

Южным берегом Крыма не пройти никуда,
Но черна и сладима, как в колодце вода,
Над тобой развернётся (всю увидеть невмочь)
Та, что тихой зовётся, – украинская ночь.
От вечери до утра подвизаются в ней
Мышь летучая – ультразвуковой соловей,
Да звезда, что на пляже, оттопырив губу,
За три гривны покажут ротозею в трубу.
От шашлычного дыма навернётся слеза.
Нет ни юга, ни Крыма, только черная зга,
Ни цикады, ни шороха, черный тупик,
Здесь Ваал или Молох откусил материк.
Зажигалкою Cricket сам себе посвети, –
С этим берегом Крыма ты сидишь взаперти,
Что на скалах подъятый нарезай виражи,
Что у моря – в девятом – по бетону кружи
Вдоль пивных или чайных. Коротай свою ночь,
Наблюдая случайно (тут ничем не помочь),
Как уфимский уролог, смытый черной волной,
Продает Полароид и уходит в запой.


         Ледяная песня

В переходе старая песенку поёт,
Как водила молодость на кронштадтский лёд.
Как водила молодость, старость увела.
Что ж, обыкновенные, в общем-то, дела:
Жили-были, убыли, перестали быть...
Мне про это песенку, нет, не сочинить.
Как в авоське склянуло сиплое стекло, –
От палёной водочки бабку повело.
Как она, проклятая, про кронштадский лёд
Песенку отвратную, да всё мимо нот.
Что ты привязалась-то и на кой сдалась?
Ты ж уже готовая, вусмерть напилась.
Или шепелявая шутит надо мной
Со своей подземною песней ледяной:
«Мы под эту песенку, сквозь земной проём,
До небесной лесенки так и доведём.
Там другое слышится, – кто это поёт? –
И тебя, мой миленький, время проведёт,
Там уж уготовано, кончен переход,
Упадешь как миленький на кронштадтский лёд».


         Память

По Студенческой в семьдесят-пыльном
Я ли это гуляю тайком
ШэШэПэшным двором подзатыльным?
Это я ли с карбидным кваском
Известково-белесого цвета
Во взрывчатой бутылке пивной?..

Для чего вспоминаю всё это,
Что мне всё это, Боже ты мой?..

Запах липы, наждачка асфальта,
Рома Киршнер надменную Альтман
В первый раз провожает домой...

Для того ли мы с Киршнером Ромой
Сочиняли трубу-телескоп
И следили за белой, зелёной,
В черном небе мерцающей, чтоб
Вот теперь я в две тыщи лохматом,
Битый молью, обрюзгший, седой, –
Боже мой, – среди ночи подъятый,
Вдруг додумался, – Боже ты мой, –
Что звезда, воспаленная дальше,
Чем сумею такое понять,
Может близкой казаться, и так же
Будет с ближними в небе стоять,
Что со временем время уходит
Не в эфирный провал голубой,
Но в тебя претворяется, вроде
Как древесный оброст круговой?


         * * *

«Ни тайны, ни смысла в поэзии нет».
– Нет? Но, всё-таки, – музыка? Всё-таки, – свет?
Так над кромкою леса, прозрачнее льда,
Чуть звенящая меркнет звезда.
А за лесом, чуть слышно, идут поезда,
И не важно куда.