Мастер парадоксов

 

Кирилл К о в а л ь д ж и. ТЕБЕ. ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ. Избранная лирика. М., “Когелет”, 2002.

 

В этой книге – ни дат, ни посвящений. Это сразу ставит общий тон работы вне времени и вне биографии автора. Название сборника – “Тебе. До востребования”, и в нем – уже очень узнаваемый почерк Кирилла Владимировича Ковальджи. В наше время завалов, обвалов и развалов лотошной литературы каждая книга, не отмеченная ее печатью, воспринимается как чудо. Но автор не упрощает себе задачу. Потому и до календарных подробностей не снисходит, если они по замыслу не нужны. Из какого, например, века эти строки:

Господи, что ты задумал,

что сотворил ты со мной?

Ранил меня красотой,

велел: чтоб я полюбил,

Но за миг промедленья

карал меня мертвой тоской,

но за шаг приближенья

ты меня молнией бил.

Из XX? Из XXI? Разумеется, въедливый историограф проставит все же век ХХ, ориентируясь по характерному “ты” с малой буквы. Это, надо полагать, навсегда останется особенностью орфографии именно прошлого века. Однако и в нынешнем, и в прошлом – мертвую тоску испытывал почти каждый, а многие ли открыли для себя, за что она?

Философские открытия Ковальджи не навязываются читателю, точные формулировки не сопровождаются словесными фейерверками: ничего поверхностного и конъюнктурного. “Будете проходить мимо – проходите”.

Ковальджи – мастер парадоксов, не лежащих на поверхности. В силу этого у него нет лобовых, хрестоматийных стихотворений. Есть, вернее, одно на весь сборник – “В начале и в конце века”. Но и тут автор, не изменяя себе, удивляет неожиданным нехрестоматийным словечком в окончании.

Далекий от всяких банальностей, поэт тем не менее в отношении банальностей наблюдателен – для того, чтобы извлечь из них парадокс очередного открытия. Таково, например, начало “Любви и лингвистики”:

По-русски

любовь действительно зла:

она не любит множественного числа.

Для автора сама структура русского языка – носитель того важнейшего для него ( и всегда нелинейного) склада реальности, которая упрямо сминает все логические упрощения.

По Ковальджи – не случайно:

запрещая расхожий размен,

русский язык указал

на единственность, неповторимость,

уникальность...

Установив авторитет рифмы почти на судьбинный уровень, поэт все же ни рифмам, ни судьбе покорности не проявляет:

пламя и знамя,

любовь и кровь,-

погодите, не смейте

притягиваться

и рифмоваться!

И только после этого открывается его предерзостное стихотворение:

Бог

любовь

Это – все стихотворение, но знающим парадоксы Ковальджи ясно, что суть тут не в риске (хотя и немалом) повторения теологического открытия двухтысячелетней давности. Просто в заглавии стихотворения эти слова объявляются рифмой, причем с декларативностью манифеста. В русском языке не так? А должно быть – так!

Вся сила этого “должно быть” – в том, что написано это не бунтарем-дилетантом, а мастером, у которого руки от эмоций не дрожат, для которого технических сложностей стихосложения не существует, автором двух венков сонетов, представленных в этой же книге. Как и следовало ожидать, Ковальджи не впал в соблазн множества стихотворцев, сообразивших, что большинство нынешних читателей про сонет знают только то, что в нем четырнадцать строк, а стало быть, можно безнаказанно занижать планку.

Сонеты Кирилла Ковальджи безупречны по исполнению, что не всякий может оценить, но к тому и не приглашается: нет ни тяжести, ни натуги в неспешном и прозрачном течении мыслей. Так в хорошо устроенном саду не чувствуется веса воды и камней, хотя создатель сада это учитывал. Динамика образов поэта молодо легка, ритм не спорит со смыслом и оставляет неясное ощущение счастья.

Чем создается это ощущение? Тем ли, что сосны Ковальджи “перестреливаются белками”, что “Москва, как улитка, кругла”, что в темноте “отчаивается зеркало”? Или очевидностью того, что секунду назад очевидным не было?

Кирилла Ковальджи трудно цитировать. Очень многие его стихотворения слишком цельны, и так их и надо воспринимать: или целиком, или никак. Таково самое пронзительное стихотворение изо всех, которые мне случалось читать о женской доле: “Совсем закружили дела...” Таковы стихотворения “Полоумный”, “Хэппи-энд”, “Меня оперировали...” , “Слепой сеятель”. И вещь, открывающая сборник: “Ты белкой в России была”…

Нелинейность автора может привести в отчаяние литературных критиков: на какую же полку его поставить? В какой внести файл? Если философ – то почему его стихи, в том числе и верлибры, так легко, будто для того и рождены, ложатся на музыку? Если блестящий стилист подчеркнуто хорошего тона – то куда девать озорство крупнозернистой русской речи? Если сухая, тренированная культура мышления – то откуда чистейшая лирика “лунатиков любви?” Если “беззащитная исповедальность” (часто встречающийся штамп) – то как это связать с жестким мужеством строк:

Жизнь – как сон. Но, может быть,

бессмертье,

как бессонница, нам надоест.

Что ж, такова судьба стихов слишком живых, чтобы подчиняться порядку размеченных полок, пусть даже хорошо протертых от пыли.

Ирина РАТУШИНСКАЯ