Нами

оставляются

от старого мира

только

папиросы “Ира”.

В.Маяковский

Спрос рождает предложение.

Смотря чей.

Мой спрос убивает предложение. Года три назад сносил удобнейшие летние ботинки, матерчатые, без синтетики. И дешевые. Сняты с производства повсеместно. Обхожусь теперь дорогими итальянскими штиблетами на парад и синтетическими вьетнамскими тапочками на каждый день. Или вот стеганые теплые рубашки. Их занесло в Россию первыми порывами рыночного ветра. Моя честно отслужила четыре сезона. Теперь нет нигде. Ни за какие деньги.

Последний удар нанесла любимая фирма “Дукат”, впрочем, она нынче “Лиггет-Дукат”. Продавцы на табачном оптовом рынке вдруг вскрутили цены на московский “Беломор” в пять раз. С чего это?

– А их сняли с производства. Торгуем остатками.

Тяжелая страница российской истории захлопнулась перед моим носом, обдав пылью десятилетий, смешанной с табачными крошками.

“Беломор” – не просто папиросы. Это раритет.

Папирос “Ира”, оставленных Маяковским от старого мира, я не застал. Видимо, шутка поэта чем-то не угодила – едва Владимир Владимирович покинул сей мир, за ним отправились и любимые папиросы. Да Бог с ней, с “Ирой”, было довольно много других. Мой отец курил “Дели”. Но в ту пору мы все, как один, вверглись в борьбу с низкопоклонством перед заграницей, и белые пачки с золотистой полосой поперек провалились в историческую прореху. И взрослые перешли на “Беломор”. Пачки были цвета “блю-жандарм”, и по заказу ОГПУ на них изображалась трасса Беломоро-Балтийского канала им. товарища И.В.Сталина, где, к умилению Максима Горького, “черти драповые”, т.е. доблестные чекисты, перевоспитывали такие отбросы социалистического общества, как филолог Лихачев или поэт-футурист и театральный режиссер Игорь Терентьев. Последний по сему случаю оставил стихи:

Кремль!

Видишь точку

внизу?

Это я

в тачке

везу

Землю

социализма.

Выпущенный на волю с орденом Трудового Красного Знамени, через два года Терентьев был расстрелян.

А в середине 50-х, когда пустили в строй другой каторжный канал (Волго-Дон, стройку социализма), и пачка обрела современный вид: карта СССР с обозначением основных пунктов перевоспитания нытиков и маловеров.

Но папиросы были чрезвычайно популярны. “Беломорина” воспета как в блатном фольклоре, так и в вольной советской песенной лирике. “Куришь свой “Беломор,” – припомнилось без начала и конца,но с голосом Майи Кристалинской впридачу. А начиная с известной картины Петра Белова пачка “Беломора” стала непременным атрибутом соц-арта.

Иностранцы, как известно, из России в качестве лучшего сувенира вывозили черный хлеб и “Беломор”. Рассказывали такой случай. Один француз, аспирант МГУ, пристрастился к нашему “Беломору”, курил только его и однажды у табачного киоска начисто забыл название папирос. И он попросил:

– Дайте мне эти... эти... М-м-м... О! “Освенцим”!

Сам я начал курить не с “Беломора”. Мы его тогда презирали. В моду входили тихие сумерки с блюзом из радиолы, кофе и бокал сухого вина при свечах. Девочки курили болгарскую “Фемину” – иноземно длинные слабые сигареты с позолотой на мундштуке в алых коробках, мальчики – отечественный “Дукат” в золотых пачках по десять штук ценой в семь рублей. Потом “Дукат” сменили на болгарский “Джебел”, “Шипку” или “Вегу” в изящных выдвижных коробочках, как и “Дукат”, по десять штук в пачке. Представьте себе, в такой тихий, интимный вечер при свечах кто-то вытащит грубый “Беломор” – как пошло!

А распределение я отбывал на Колыме. Сеял в вечную мерзлоту разумное-доброе-вечное. Там такой состав воздуха, что почему-то сигаретами любой крепости никак не накуришься. Зато всюду продавался ленинградский “Беломор”, и даже не фабрики имени некурящей Крупской и, наверное, потому отвратительный, а Урицкого. Вернулся я курильщиком “Беломора”.

А тут и в моде потянули иные ветры. Вошел в обиход легкий эпатаж. Они там сидят за гардинами при свечах, им блюзы ухо ласкают, а тут входишь с беломориной в зубах! Это уже пижонство высшего класса!

“Беломор” был уже не отменного качества, но вполне сносным, лучше “Байкала”, “Прибоя”, “Бокса” и “Красной звезды”. Что немудрено: те сорта в народе именовались “гвоздиками” не только за внешний вид, схожий с известным скобяным изделием, но главным образом из-за сучьев, которые попадались в табаке едва ли не каждой папиросы. Между “гвоздиками” и “Беломором” располагались по табели о табачных рангах папиросы “Норд”. В битве с космополитизмом “нордик” устоял, только название перевели на язык родных осин – “Север”. А уже над “Беломором”, как надворный советник над коллежским асессором, возвышался “Казбек”. Еще б ему не возвышаться! Как-никак, а коробку с черным джигитом на фоне гор писал не кто-нибудь – академик живописи Евгений Евгеньевич Лансере. А дальше – подарочные “Богатыри” с репродукцией популярной картины тоже академика живописи Виктора Васнецова, вся в черно-синих треугольниках “Эстрада” и черно-зеленых – “Герцеговина флор”. Вот, кстати, странность: за то, что Махатма Ганди не повел освобожденную от колониализма Индию по социалистическому пути, отыгрались на папиросах и ликвидировали “Дели”, а борьба с наемником американского империализма и кровавым палачом югославского народа Тито никак не отразилась на судьбе “Герцеговины флор”. Вкусы вождей неисповедимы.

В конце 70-х мы вляпались в “пятилетку качества”. Курильщики быстро это почувствовали на себе. Сначала исчезли “гвоздики” для бедных: извольте раскошелиться на “Север”, дескать, “Север” более высокого качества. Но и “Север” быстро исчез. И самым доступным куревом стал “Беломор” и его недолгий близнец “Лайнер”. А что “гвоздики”? Это сорта отменили, а сам институт “гвоздиков”, а также комков мятой бумаги, клочьев пеньковой веревки и какой-то мелкой взрывчатой смеси остался неколебим. Вся эта гадость забивалась в “Беломор”, на пачке которого тожественно возвещалось: “Папиросы высшего качества класса А”. В Москве “Ява”, некогда беломорный монополист, поделила производство и рынок с “Дукатом”, но мы все-таки гонялись за “явским”. Было такое поверье, будто на “Яве” “Беломор” лучше. Но это – легенда, оба хороши.

Раздобыв по талонам шампанское и под речь первого российского президента пустив пробки в потолок, одним прекрасным новогодним утром проснулись мы в России рыночной. И едва ли не первыми кинулись в объятья приватизации табачные фабрики.

Тут что-то странное стало твориться с моим “Беломором”. Оказалось – и это правильно! – что рынок терпеть не может товаров плохого качества. Не по сердцу ему папиросы, набитые черт-те чем. “Ява” приняла средство радикальное – она просто-напросто закрыла производство папирос всех сортов.

“Дукат”, который превратился в “Лиггет-Дукат”, пошел вроде бы по иному пути: он перестал забивать в “Беломор” всякую дрянь, и папиросам со времен недоразвитого социализма вернулось давно позабытое отменное качество. Правда, почему-то в радиусе двух-трех километров от самой фабрики купить их было невозможно, и, пока не образовался у Киевского вокзала оптовый рынок, приходилось рыскать в поисках по окраинам.

Года два назад возникла новинка – сигареты “Беломор”. Что-то неспокойно стало на сердце. Не к добру это, ой, не к добру! Не заменят сигареты с фильтром настоящего курева. И крепость не та, и не прикусишь с шиком мундштук острым зубом....

Не напрасна была тревога.

Один чиновник прославился фразой: “Центр не для бедных людей”. Он теперь вырос и стал членом правительства всего города. Исчезновение столичного “Беломора” подводит к развитию его мысли: “Москва не для бедных людей”. По своей врожденной незлобивости я желаю хорошему чиновнику процветания и карьерного роста. Слежу за ним издалека с азартом и тревогою. Что-то будет, когда он вырастет во всероссийский масштаб?