*  *  *

И коль слепота – это Божий гнев,
Не бездну ему яви,
А только подробный предметный хлев,
Где звезды, как руки в крови,

Что агнца живьем из утробы берут...
Пусть видит оскал и пар
Над той требухой, что зовется тут
Амброзия и нектар.

Пусть птичий забудет он свой язык,
Зато он прозреет свет
И цену, и над ярлыком – ярлык,
Где должен был быть предмет.

Он выучит нужные все слова
На стенах сортира, где
Последняя жизни его глава
Красуется на гвозде.

Где всяк загребает зловонный жар
И думает, что спасен...
Но коль слепота – это Божий дар,
Иное увидит он.


          *  *  *

Притчи птицы Феникс тем и хороши,
что не всем понятны.
Всякий пепел мира для ее души –
родимые пятна.
Чем пониже пепел тот к земле приник
тем и животворней.
Вот стоит, шатается пьяненький старик,
курит на платформе.
Ждет он электричку.
едет до Тайнинской.
Зажигает спичку,
говорит таинственно
С маленькой старушкой,
прикурившей рядом:
«Хоть чучелом, хоть тушкой -
а лететь-то надо».
Стряхивают пепел,
шепчут: свят-свят-свят...
И во чистом небе
в Индию летят.


          *  *  *

У бабушки за пазухой собачка сидит
и на пассажиров серьезно глядит,
а они все замерли: это он –
с черными кнопочками аккордеон!
С черными кнопочками – три десятка в ряд...
Бабушка с собачкой во все глаза глядят:
Это что за горбун тонким голосом поет?!
На своём на горбу инструмент он несет.
Не взрывает, не стреляет,
только музыку играет.
А за ним приплясывает маленький дедок,
маленький он, маленький – без рук и без ног –
кружит, кружит с няней
вальс амурских волн.
На него кто глянет –
тут же видит сон:
у бабушки за пазухой собачка сидит
и на пассажиров тревожно глядит,
а они все замерли: это он-
с черными кнопочками...
Армагеддон!..
У Бога за пазухой собачка сидит
и черными глазками на все это глядит...


          *  *  *

С полным доверием к миру
На ничего взамен,
Не запирая квартиру
В доме без крыши и стен,

Ключ мой в замочной скважине,
Словно зерно, пророс...
Только вот это и важно мне,
А не пустой вопрос:

Кто там за этой дверью
Примет мой плащ впотьмах
С эхом сердцебиенья
В складках и рукавах?


          *  *  *

Больше не называясь
Словом одним на всех,
Я – говорит – живая,
Словно последний снег

На рукаве того, кто
В этот подъезд вошел.
Куртка его намокла,
Волосы, словно шелк.

Он их со лба откинул,
Руки поднес к лицу,
Словно увидел глину
Или, верней, пыльцу

С крылышек мотыльковых – 
Вот же она... и вот...
Были мы незнакомы.
Что же который год

Это моя тревога
Влагою на стекле,
Корка – за ради Бога –
Черствая на столе.

Не отщипнуть и крошки
Жизни чужой – чуть-чуть...
И не на свет в окошке,
Не на свечу лечу,

Лишь на его слова я,
Будто бы на огонь.
Он говорит – живая,
Вот она... только тронь.


          *  *  *

Лети, моя вера тихая,
спеши впереди души
по лезвию вдоха-выдоха,
туда, где точат ножи

над тоненькой пуповиною,
где бьется мой бог внизу
и сердце его воробьиное,
похожее на слезу,

по форме пули отлитое, 
завернутое в лоскут,
с игрушечною молитвою
зарытое в талый грунт

и названное вселенною,
где в горстке одной земли
убийцы и убиенные
никак найти не смогли

то место в своем отечестве,
где каждый из них – дитя –
хоронит в слезах младенческих
несчастного воробья.