Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2002, 8

Новые стихи


Развивая Бродского

Не надо обо мне. Не надо ни о ком.
Просили ведь тебя. Увы. Всё суесловишь.
Есть блюдце в уголке с прокисшим молоком.
Молчи себе, лакай, когда мышей не ловишь.

Расслабься. От кого и что теперь стеречь?
Не надо ни о ком. Тебя уже стыдили.
Посасывай сквозь сон часть речи или речь,
которую тебе великие сцедили.

Бессмертие ли зришь в ночи, амбарный кот?
На шее бантик? Нет? Торжественного часа
волнение в крови? Ах, памятник вот-вот
откроют грызуну словарного запаса.

Его и сторожи, оставшись не у дел,
и ахай, и вздыхай, и льни к посмертной славе
того, кто твоего участья не хотел
болтливого, во всем подобного расправе.


    На весах

А пока на весах я стою,
на клеёнке белесой,
взвешиванье воспою,
гирьку противовеса,

капли влаги на стенах
склизких и вдалеке
карту мира в растленных
пятнах на потолке,

буду точен, как жизнь,
чтобы два в равновесье
белых клюва сошлись
на весах, – вот он, весь я,

воспою переход
в банное отделенье, –
холод горько пахнёт
и окна полыхнёт воспаленье,

плавай мыльница там,
в море круглом,
а покуда к ноздрям
придымится всем углем

эпос трюмов, снастей,
парусины прогретой,
тросов, торсов, страстей,
тьмы запретной.

Поле дымное брани,
шайки неандертальцев,
ямки, выпаренные после бани,
на подушечках пальцев.


    Смерть Уайльда

В перстне прельстительный
шарик горит
солнца, тела
золотого стекла.
Гребля. Парит,
в небе забыт,
кто-нибудь длительный.
Голос растлительный:
«К миру спиной?
Нет, загребной.
Дай мне земной
жизни растительной».

Лед голубеющий.
Шелк и фланель.
Милый Бози,
только не егози.
Кофе в постель.
Плещет форель,
хвост не умнеющий.
Всё ли умеющий?
Всё? О, я рад.
Здравствуй, разврат,
ласково млеющий!

Шарик проколотый,
гибнет Уайльд,
гной из ушей
и из прочих траншей
тела, ах, ай, льд-
истый Уайльд,
шарик наш золотый.
Кофе наш молотый.
Так ли, не так ль, -
кончен спектакль,
мученик пакль,
мальчик немолодый.

В Танатас изгнанный,
о, древний грех!
Пухловогуб,
холодеет твой труп,
тайно от всех
отойдя от утех
в смрад неизысканный.
В лодке замызганной
ждет тебя друг,
высверки ук-
лючин, и вдруг –
визг их развизганный.


     Колыбельная 

                      Ире Муравьевой

Через ихние боязни,
от столба к столбу
верстовому праздник жизни
тянешь на горбу.

Как до тех, смотри, дойду вон,
дотяну мешки, –
станет праздник жизни явен,
зашуршат смешки

по песку, и грянет ливень.
Щедростью в раю
будет сон твой обусловлен,
баюшки-баю.

А потом, когда на площадь
вывалит толпа,
перестанут вовсе слушать,
радость торопя.

Через дохлые заветы
ослику тащить
упразднение зевоты,
цирк бродячий жить.

Заподозрит меня ражий
дурень, что таю
я неправду, мой хороший,
баюшки-баю.

Только ты не слушай дурня.
Искренен ли я,
не ему судить в позорне
душной бытия.

Не ему судить, в пекарне
выпекая чушь
благонравственности, в скверне
скуки – не ему ж! 

Тянешь? Тянешь. Ну и ладно.
Пусть они свою
жить попробуют прилюдно,
баюшки-баю.

Версия для печати