Арье Р о т м а н. НИНВЕЙ. Спб., 2001. Издатель А.Решт.

Имя Арье Ротмана мало известно любителям современной русской поэзии. Те же, кто заинтересовался его стихами, могут почерпнуть (из тех достаточно малотиражных и специальных изданий, где он иногда печатается) самые фантастические сведения о его биографии. Сын израильского раввина, уехавший (в советское время!) в Ригу и поступивший там в мореходное училище... Ну и так далее.

На самом деле все не так экзотично. Был двадцать лет назад в Ленинграде успешный молодой драматург с русским именем и русской фамилией, в один прекрасный день почувствовавший свои еврейские корни, ставший верующим иудеем (точнее, “соблюдающим”; иудаизм – религия, требующая от следующего ей человека не только веры, но и строгого соблюдения определенных, в том числе ритуальных, предписаний), решивший репатриироваться, долго сидевший в “отказе”, уже в начале перестройки добравшийся до Израиля... Чтобы в девяностые годы вернуться в Петербург. Сначала – на время, потом – окончательно. Вернуться – поэтом. (Перед этим Ротман прожил несколько лет в еврейском поселении на “палестинских территориях” – в месте, скажем прямо, далеко не безопасном. Это тоже был его личный и осознанный выбор.)

Чтение стихов Ротмана убеждает – за его обращением к поэзии (каков бы ни был формальный к тому толчок) стоит сложное и трагическое изменение как образного мышления и ритмического слуха, так и (может быть, в первую очередь) идеологической “картины мира”, связанное с пребыванием в иных пространствах.

В книге “Нинвэй” стихи не датированы, но немногочисленные тексты, созданные до эмиграции, легко опознаются. Не в том даже дело, что они явно художественно слабее (а это так), – очень узнаваемы (социально узнаваемы) образ автора и его отношения с окружающим миром.

...И походя, с присвистами,

под топот-перепляс,

убийцы с гармонистами

убьют меня сейчас.

Лирический герой ощущает себя слабым, ущербным, беззащитным во враждебном окружении – как еврей (русский советский еврей) и как интеллигент (русский советский интеллигент). Достаточно перевернуть страницу, чтобы услышать совершенно иной голос:

В толще пальто и шапок, в гуще рабочих

                                                                    толп

пустыни себе взыскуя,

узрел я огненный столп.

Он помавал от неба, звал и кропил огнем,

был он ангелом Божьим,

но я не ведал о Нем.

Не страх “отщепенца”, а спокойное мужество человека, который идет навстречу некомфортному миру, “пустыни себе взыскуя”.

Неверно рассматривать этот опыт только в социокультурном или этнорелигиозном аспектах – он универсален. Но даже если на какой-то момент ограничиться только этими аспектами, легко увидеть в книге Ротмана новый, раньше никогда не звучавший мотив: парадоксальное (на первый взгляд) утверждение своего еврейства через возвращение в Россию и погружение в бытовую “русскость”. “Жить в России и видеть Бога” – такой формулой завершается одно из программных стихотворений Ротмана. В сущности, один из сюжетов его книги – то, как “Египет бедных пирамид” (место, откуда уходят) превращается в Нинвей (для христианского читателя Библии – Ниневию) – место, куда идут по велению Всевышнего.

О, всадников медных

Нинвей.

Так обращается Ротман к своему родному городу – городу, который хасиды-кабаллисты звали “Ерушалаим да-клипа”, что можно очень приблизительно перевести как “Иерусалим наоборот”, “Иерусалим тьмы”, “Иерусалим мира сего”.

Но как соотносится “Нинвей” с “Ниневией”? Вопрос не столь уж простой. В стихах Ротмана библейские образы (сами по себе знакомые русскому читателю, как и читателю любой христианской страны) используются с учетом их интерпретации иудейской традицией. Есть у него и прямые цитаты из Талмуда и мидрашей. Эти цитаты и аллюзии в принципе не распознаваемы подавляющим большинством читателей, а те, кто легко опознал бы их, книгу русских стихов никогда в жизни не откроют. В сущности, такой скрытый от читателей (или части их) семантический код есть в стихах большинства поэтов. (Недавно я прочитал книгу одного замечательного современного автора, чьи стихи пестрят именами джазовых музыкантов – многие ли любители поэзии являются знатоками джаза?) Однако у Ротмана он относится к самому высокому уровню текста, к его смысловому ядру.

Еще сложнее с влияниями ивритоязычной литературы XX века. Сразу возникают параллели между стихами Ротмана и известного нам в русских переводах Ури Цви Гринберга. Но Ротман объясняет эти стилистические совпадения общим кругом влияний. Гринберг, сформировавшийся в 1920-е годы, учился у Маяковского. Картина, однако, еще раз переворачивается, если мы вспомним о влиянии на Маяковского русских переводов из Х.Н.Бялика (этот поэт упоминается во “Флейте-позвоночнике”). Прежде всего внимание футуриста должны были привлечь эксперименты В. Жаботинского (да, того самого – сионистский лидер был отличным русским поэтом-переводчиком, причем далеко не только с иврита), который пытался передать по-русски “библейский стих” еврейского поэта:

Смотри, нас окутала ночь, перед взором –

                                                                   черные пятна,

Как слепые, мы щупаем тьму,

Что-то случилось над нами, но что – нам

                                                                   непонятно,

Никому из нас, никому...

На Ротмана, как на Бялика и его переводчика, непосредственно влиял ритм библейской речи, воспринятой в оригинале.

Ты луна,

занявшая небосвод,

обхватившая мои струны лира.

До разделения вод

мы были каплей росы

на кудрях Творца,

и разлучились

в первое утро мира.

Мощная космическая риторика Маяковского (и порожденная этой риторикой слишком наглядная, “иллюстративная” образность, связанный с ней ритмический рисунок) в 1970-х – первой половине 1990-х вызывали у поэтов (и просвещенных читателей) отторжение, имевшее к тому же и политическую окраску. Стихи Ротмана – по крайней мере подобные процитированным выше – тогда, возможно, казались бы архаичными, прямолинейными, чуть ли не “советскими”. Может быть, лишь религиозная тематика – в глазах того времени, отождествлявшего культ с культурой – отчасти облагораживала бы их. Мои сверстники предпочитали Маяковскому других поэтов, в том числе Мандельштама, Тарковского... Ротман стремится доказать, что владеет и этой поэтикой, и отлично доказывает:

Обзавелся я прошлым, как телом,

а земли для души не сыскал,

что я с каменным солнцем не делал

и куда небеса не таскал.

У изножия лествицы горней,

в изголовье сомкнувшихся скал,

хлеб видений вкушал я – но черный

и на камень вино расплескал.

Однако времена описали круг; и вот эстетика конструктивизма и окон РОСТА снова входит в моду – повсюду, вплоть до настенной рекламы, а молодые читатели, не помнящие советской власти, “балдеют” от раннего Маяковского. Поэтика большей части стихотворений Ротмана неожиданно стала актуальной, а это помогает его стихам и на “семантическом” уровне. Ведь сегодня быть религиозным поэтом труднее, чем двадцать лет назад: религия теперь не является для интеллигенции элементом социального престижа; скорее наоборот: став частью официальной идеологии, она вызывает брезгливое отторжение.

Впрочем, религиозный ли поэт Арье Ротман? Извне ответить на этот вопрос трудно. Его стихи поражают сочетанием погруженности в канон и видимой свободы от его сдерживающих рамок. Это отражается, в частности, в остроте образов, временами отдающих (еще одна параллель) немецким экспрессионизмом:

Дьявол ласкает детей в саду –

мулат

по имени М.

Учитель,

важный как какаду,

с пирожного лижет крем.

С другой стороны, для наших представлений о религиозной поэзии неожиданной кажется эротическая напряженность многих стихов Ротмана:

Как Адам от дыхания Евы,

позабыв свое имя и время,

я проснулся с блаженной ношей на левой

стороне груди, с губами,

отыскивающими твое темя,

со срывающимся жалобным “ближе”,

со сглатывающим, тревожным

стыдом усилий,

и потом с тем страдальческим,

невозможным,

от чего рождаются дети -

и жалеют, что их ни о чем не спросили.

Стоит уточнить, что религиозная поэзия, к которой мы привыкли, христианская. Есть ли сегодня то, что можно назвать еврейской религиозной поэзией, я не знаю, и не знаю, можно ли таким образом определить тексты Ротмана. Но это – поэзия, одухотворяющая мир, поэзия самобытная и подлинная.

                                                                   Валерий ШУБИНСКИЙ