Механика

Слева грохот – меня обгоняет грузовик, я могу разглядеть обрывки масляных тряпок, намотанных на штыри между кабиной и кузовом. Сзади вопят – за грузовиком мчится красная легковая, правое стекло опущено, торчит голова.

– А-а-а! – вопит голова.

Ей весело.

Мне страшно. Кручу педали все быстрее, надо проскочить перекресток, пока никого нет справа. Проскакиваю, впереди троллейбус. Там остановка – троллейбус сейчас прижмется к тротуару. Слева я его не объеду– машины не разбирают дороги, снесут меня как кошку. Пригибаюсь к рулю, беру вправо и лечу вдоль борта. На светофоре красный свет, я не останавливаюсь. Разгоняюсь, пропускаю еще один красный, следующий – зеленый, только слегка сбавляю скорость, пересекаю Кольцо и въезжаю в Центр.

Впереди замечаю палатку, где коптятся на прутьях оранжевые куры. Ее дверь открыта, внутри сидит толстый грузин в грязно-белой майке – огромные руки лежат на коленях, – смотрит на улицу.

Подъезжаю к окошку, достаю из кармана деньги и тыкаю пальцем в бутылку воды.

– Холодную?

Я киваю.

Он открывает холодильник, сгибает широкую спину и заглядывает внутрь.

– Может, колу? У нее крышка завинчивается.

– Давайте.

Он ставит передо мной бутылку, кладет сдачу.

– Так удобней. Когда крышка завинчивается.

– Спасибо. – Я отхожу в сторону и прислоняю велосипед к забору.

К палатке подходят двое в темно-зеленых ветровках. У них загорелые лица и выцветшие глаза с черными точками зрачков. Они останавли ваются и начинают разглядывать куриц. На противоположной стороне улицы улыбается человек в полосатой футболке, измазанной белой краской. Он перебегает через дорогу, и двое здороваются с ним за руку.

– Работаешь?

– Работаю.

– И мы работаем. Есть будешь?

– Только что. Лучше пива.

– А Христофоров?

– Христофоров у начальства.

Они громко смеются, широко открывая рты и закидывая головы вверх. Грузин выглядывает из окошка и тоже смеется.

Мне больше не хочется воды, и я ставлю недопитую бутылку на асфальт. Мужчины уходят с курицами и пивом, грузин прячется в палатку. Мимо спешат люди в плащах и ботинках, и я больше не знаю, куда мне ехать.

– Да.

Прижимаю липкую трубку к уху.

– Привет!

– Привет.

– Что делаешь?

– Ничего.

– Слушай, давай я к тебе приеду?

– Ну...

– У меня время кончается!

– Я не знаю.

– Давай быстрее!

– Ладно.

Вешаю трубку и сажусь на велосипед. Он живет за рекой, на юго-востоке. Значит, надо ехать до музея, потом через площадь, переехать мост, второй мост, прямо по трамвайным путям, по Кольцу до театра и оттуда по прямой, а там уже совсем близко. За полчаса доеду.

В лифт велосипед не влезает, я тащу его на руках. Первый, второй этаж, правая педаль задевает ступени – перехватываю повыше, третий, четвертый. Он уже открыл дверь, стоит.

– Позвала бы с улицы. Давай помогу. Ну и грязная же ты.

Он втаскивает велосипед и запирает входную дверь.

– Пойдем.

Залезаю в ванну и сажусь на корточки. Надо мной висят его джинсы, футболки, носки и свитера.

– Стирал. Голову помыть?

Сижу, как пес, в ванне и терпеливо жду, когда меня вымоют. Сверху на меня падает черный сырой носок, я передергиваю плечами.

– Извини.

Он вылавливает носок, выжимает и закидывает обратно на веревку. Подает полотенце.

– Все. Чистая. Чайник поставить?

Окно комнаты выходит на запад. Солнце лежит на пыльном полу, на брошенном журнале, на его ботинках у кровати.

– Классный был мультфильм с лифтом. – Он переворачивается на спину и закидывает руки за голову. – В коробке с карандашами недавно прошел дождик. Или «Карусель».

Я вытягиваю ноги и говорю:

– На лугу, на лугу, на лугу пасутся...

– Нет, не так! Далеко, далеко, на лугу пасутся... А еще про налима. И про апельсин. Много нас, а он один. Мне всегда было волка жалко.

Я беру его руку и прикладываю к своей щеке.

– Ты что?

– Подожди.

Он хочет отодвинуться, потом смеется и говорит, что я могу держать его за руку только две секунды.

– Раз, два, – считает он.

– Подожди, – говорю я.

– Хорошо, пять секунд. Раз. Два. Три. Четыре.

Он выдергивает руку и говорит, что я слишком сильно сжимаю пальцы.

– Извини.

Я натягиваю на себя одеяло, и мы лежим молча. Тикают часы. Он толкает меня плечом.

– Пора работать.

– У тебя выходной.

– Я на дом работу взял. Денег дадут.

Я опускаю руку вниз и поднимаю с пола его рубашку.

– Пойду чайник поставлю.

Сижу за столом и смотрю, как он моет чашки.

– Я вчера бросила работу.

Он ничего не говорит.

– Так и сказала: идите к черту.

Намыливает блюдце, наверное, раз в пятый.

– Слушай, – говорю я. – Поможешь мне другую найти?

Он выключает воду и оборачивается.

– Мы уже говорили. Что ты хочешь делать? Не знаешь. Как я найду работу, если ты не знаешь, что делать?

– А ты знаешь?

– Я могу делать все что угодно.

– Только тебе это не нравится.

– Дело не в этом!

– Ладно, я поеду.

Он помогает стащить велосипед на первый этаж и провожает меня до угла.

– Пока, – говорю я.

– Пока, – говорит он и хлопает ладонью по седлу.

Я киваю ему, сажусь на велосипед и уезжаю на север.

Уже поздно. Мать спит, пес забрался к ней на кровать и устроился в ногах. Выхожу из комнаты, она что-то бормочет.

– Я тоже, – говорю я.

На кухне брат жарит картошку.

– Будешь?

Он ставит сковородку на стол, достает из холодильника сыр. Мы едим картошку и запиваем чаем.

– А тебе страшно было, когда ты перевернулся?

Он молча жует, потом говорит:

– Я не успел испугаться.

– А потом страшно?

Он допивает чай и наливает себе еще.

– Я такой счастливый был, что живой.

Подцепляет на вилку кусок картошки и начинает вертеть его перед глазами.

– А тот грузовик уехал?

– Уехал.

– И не нашли?

– Не нашли.

Брат откидывается назад. Я пересчитываю картошку на сковородке. Пять больших и две маленькие.

– А что с работой? – спрашивает брат.

– Найду другую.

Он кладет локти на стол и смотрит на меня.

– Хочешь анекдот про скворца?

Звонит будильник. Десять. Мать ушла на работу, брат уехал еще ночью. Встаю, на кухне съедаю два бутерброда с сыром, одеваюсь. В прихожей надеваю кеды, открываю дверь и вывожу велосипед. Пес сидит в коридоре и тихо бьет хвостом по полу.

– Не скучай.

На улице сквозь пыль и солнце проносятся машины – легковые и грузовики, черные и желтые, красные и белые. Подъезжаю к мостовой и останавливаюсь. Мне надо только переехать бордюр. Стою и смотрю на переднее колесо.

В мою сторону несется красная легковая. Я вижу, как опускается правое переднее стекло, как высовывается голова с разинутым ртом.

Я нажимаю правой ногой на педаль, цепь начинает движение по кругу, и переднее колесо опускается на мостовую.

Случаи медвежат

Козинаки кончились, и мы захотели пить. Купили колы, выпили всю бутылку. Совсем скучно стало.

– Даже в школу хочется, – сказала Вилка и рыгнула. – Газы.

Ненавижу, когда она так делает. Я ее стукнула по шее, она меня по голове. Мы начали пихаться и пыхтеть. Тут к нам подошла женщина в розовой кофте и спросила про двух мальчиков. Так что нам пришлось перестать. А то не слышно, что эта женщина бормочет.

– Я говорю, вы здесь двух мальчиков не видели? Один в синей куртке, другой в очках.

– А куртка темно-синяя или светло-синяя? – спросила Вилка.

– Куртка синяя! – разозлилась женщина. – Так вы их видели?

– А очки... – начала Вилка, но женщина вдруг задрала голову и заорала:

– Чтоб вы лопнули, спускайтесь сейчас же!

Мы с Вилкой тоже задрали головы. Видим – на крыше девятиэтажки стоят двое.

– Убью! – взвизгнула женщина.

– Слушай, – Вилка дернула меня за рукав, – полезли на крышу!

Я посмотрела вверх. Высоко.

– Как эти мальчишки! – У Вилки сразу глаза заблестели. – Побегаем там – и обратно. Памухин говорил, что в его подъезде крыша не заперта. Пойдем!

Я не трусиха, я просто осторожная. А Вилка ничего не боится – как бешеная.

Пришли мы к памухинскому подъезду, набрали 104 – номер квартиры.

– Да, – ответила памухинская мама.

– Добрый день, – сказала Вилка в микрофон. – Мы одноклассницы Пантелея. Скажите, пожалуйста, он сейчас дома?

– Дома, сейчас я его позову.

Зашуршало. Вилка подмигнула мне и высунула язык.

– Это кто? – спросил Памухин из домофона.

– Здорово, Памуха, как живешь? – гаркнула Вилка.

– А, это вы! Что надо?

– Открой дверь.

– Зачем?

– Не твое дело.

– Как это не мое? – возмутился Памухин. – Это ведь я вам буду дверь открывать.

– Ладно, – согласилась Вилка. – Хотим на крышу залезть.

– Я с вами!

– Еще чего!

– Дверь не открою.

– Черт с тобой! – сдалась Вилка. – Открывай.

Запищало, дверь щелкнула. Мы вошли в подъезд, сели в лифт и поехали.

Памухин ждал нас на девятом.

– Только тихо, – прошептал он. – Это запрещенные действия.

Он залез по железной лестнице наверх, открыл люк и выбрался на крышу. Мы полезли за ним.

Ух! Как я оказалась на крыше – ноги сразу стали как после кваса. Не ходят. И пузырьки в коленках.

А Памухин с Вилкой скачут и орут:

– Ура! Люди!

Это они тем, кто внизу. Но никто не слышит и головы не поднимает. Земля далеко.

Я тоже за компанию подпрыгнула, но, ей-богу, мне гораздо лучше стало, когда Вилка наконец сказала:

– Все! Пора вниз!

Мы стали спускаться.

И тут выскочила тетка. Толстая, большая, в фартуке. Луком воняет. Обед, наверно, готовила.

– Опять на крыше были! Русского языка не понимаете!

И хватает Вилку за волосы. Вилка как заорет басом! Тетка от неожиданности ее выпустила, но тут же вцепилась в памухинское ухо. Памухин заизвивался, как червяк, и выскользнул из теткиных пальцев. И тетка, конечно, схватила меня. За воротник. И не отпускает. Мне мое положение совсем не понравилось. Если меня Вилка или Памуха хватают за воротник, я дерусь. Но не буду же я с теткой драться! А вдруг тетка как раз желает со мной подраться? И даже не столько подраться, сколько меня отодрать?

Тут я рванулась, оставила тетке воротник и помчалась вниз по лестнице.

Выбежала из подъезда – а там стоят Вилка и Памухин с хворостинами в руках.

– Мы думали, она тебя в милицию поволочет, – сказала Вилка. – Хотели отбить. А где воротник?

Как будто неясно! Затащила меня на крышу и еще спрашивает!

– Силой тебя никто не тащил, – сказал Памухин. – Нечего обижаться.

А я уже не обижалась. Мы пошли на рынок есть хачапури и по дороге раз десять рассказали друг другу, какая толстая была тетка и какая мертвая у нее была хватка.

После хачапури Памухин сник.

– Она наверняка моим родителям все рассказала. Как я теперь домой пойду?

– А ты не ходи, – посоветовала Вилка.

– А жить я где буду?

– В шалаше.

Ну дает! Еще вчера говорила, что шалаш – это наша тайна и больше ничья. Мне, конечно, шалаша не жалко. Если Памухе некуда податься, пусть живет.

Мы прошли вдоль железной дороги мимо гаражей, залезли в кусты, чуть не вляпались в собачью кучку и добрались до шалаша.

Мы с Вилкой его четыре дня строили. Большой получился. Все трое туда влезли, даже место осталось.

– Хорошо здесь, – сказал Памухин. – Только на чем я спать буду?

– Мы тебе одеяла притащим. И подушку, – пообещала Вилка. – Я прямо сейчас могу сгонять.

И выскочила из шалаша. Как бешеная. А мы остались сидеть. Посидели минут десять, потом Памухин говорит:

– А что ты все время молчишь? Вилка все болтает, а ты молчишь. Нет, мне нравится. Я даже на тебе женюсь после школы. Только отрасти длинные волосы, а то не девчонка, а... Ай, больно же!

Тут, наконец, прибежала Вилка.

– Мама дома, я одеяло не смогла взять. Зато у меня вот что есть!

– Зачем мне шило? – удивился Памухин.

– Будешь метать его в голубей и жарить их на костре. Мы ведь не сможем снабжать тебя едой в достаточном количестве. Родители что-нибудь заподозрят, если мы будем таскать из дома много продуктов.

– Я не люблю мясо, – сказал Памухин.

– У тебя нет выбора. Захочешь есть – съешь даже школьную манку.

– А мне нравится манка, – сказал Памухин.

– Тогда и голуби понравятся. Можешь потренироваться.

Памухин взял шило и вылез из шалаша. Мы с Вилкой тоже вылезли посмотреть, как он завалит голубя.

– Справа ходит жирный, – зашипела Вилка.

– Да вижу я! – отмахнулся Памухин.

Он пригнулся, прищурился, размахнулся и как...

– Мама! – заорал голубь.

– Это не голубь, – сказала Вилка. – Сматываемся.

Мы выскочили из кустов и помчались вдоль железной дороги. За нами бежал здоровенный мужик с бородой набок. Но мы быстро бегаем. Нас троих даже посылали на городской марафон защищать честь школы. Правда, мы там избили пятьдесят вторую гимназию, и нас сняли с дистанции. Но мы все равно очень быстро бегаем. Так что мужик нас не догнал.

А мы бежали, бежали и добежали до Вилкиного двора.

– Ладно, я домой, – сказала Вилка.

– Тебе за шило не влетит? – спросил Памухин.

– Ерунда, – фыркнула Вилка. – У нас еще четыре штуки. Пока!

И ускакала.

– Я тебя могу проводить, – сказал мне Памухин.

Я пожала плечами, и мы пошли. Памухин мне рассказывал историю про сорок штук медвежат. Они попали в метель, и у половины из них повыпали лапы. А потом медвежата пришли домой и сели пить чай. Когда Памухин придумает продолжение, он мне его расскажет, а я вам расскажу. Но он еще не придумал.