Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2002, 10

Египет

Верблюда называют кораблем пустыни. Он действительно похож на корабль. Гордый, несуетливый, с шеей-бушпритом. Покачивается.

Самое неприятное, что есть в арабских верблюдах, – это их хозяева-арабы. Они суетливы, приставучи. Чтобы вытащить из туристов лишние деньги, не гнушаются ничем. Вплоть до того, что зазывают на верблюдов одной ценой, но не предупреждают, что эта цена лишь за то, чтобы сесть на верблюда, а чтобы с него слезть – цена совсем другая. Сам же турист далеко не каждый решится спрыгнуть с двухметрового раскачивающегося животного, о котором знает только то, что оно может и оплевать.

Если же турист захочет прокатиться на верблюде по пустыне, полюбоваться пирамидами издали, лоцман корабля пустыни не даст туристу сосредоточиться на ощущениях истории и помедитировать в такт “кораблю”, созерцая почти вечность. Через каждые пять минут он будет “заземлять” мечтателя, дергая его за ногу, жаловаться на трудную жизнь. Причем не только свою, но и верблюда. Спорить, объяснять, что нехорошо заниматься вымогательством, взывать к чувству достоинства, законам и египетской конституции бесполезно, даже по-английски. Араб тут же ответит на сносном английском, что он по-английски не понимает: не было денег на образование. И будет клянчить уже не только на питание, но и на обучение! Как свое, так и верблюда! И, конечно же, гарантировать, что если у будущего благодетеля такое же доброе сердце, как и лицо, то Аллах на том свете устроит его душе сервис по разряду пятизвездочного отеля.

Я заметил, что, когда не очень хорошо знающие историю туристы попадают впервые в Египет и им приходится иметь дело с арабской обслугой, первая мысль, которая возникает у большинства: как могли те, древние египтяне с гордыми фресочными спинами, создавшие полную достоинства державу, выродиться в таких попрошаек?

К сожалению, многие даже не предполагают, что сегодняшние египетские арабы не имеют никакого отношения к тем древним египтянам, достоинство которых ощущается даже в их скукожившихся мумиях.

Арабы завоевали эту землю значительно позже. Когда оценили, что завоевали, тут же назвали себя египтянами. Особенно впечатлила их история завоеванного края. Именно такой истории не хватало их молодому, постоянно блуждающему по пустыням и воинственному народу.

Сегодня, наблюдая за жизнью египетских арабов, я бы сказал, что они завоевали не землю, а историю Египта. И стали кормиться толпами туристов, отелями, ресторанами, многочисленными сувенирными лавками. Однако история безжалостна. Она неожиданно отомстила завоевателям, превратив отважный народ скотоводов и земледельцев в народ мелких лавочников и потрошителей туристов. Главная причина потери достоинства сегодняшних египтян в том, что они кормятся вокруг того, что сами не создавали. Пирамиды и Суэцкий канал стали для них таким же испытанием, как нефть и газ для России.

В любой точке пустыни вас найдет высохший, как корень верблюжьей колючки, араб, мечтающий продать вам бусы. Любой присланный из местного турбюро гид, доложив голосом заучки-отличника, какой высоты какая колонна или пирамида и сколько ушло на нее тонн камня, постарается как можно скорей закончить экскурсию и уговорить вас зайти в ювелирную лавку, где хозяин – естественно, его друг детства и у него самое качественное и дешевое в мире золото. Русским же он вообще продает дешевле, чем покупает, потому что русских до сих пор уважает в память о бывшей ненависти Советского Союза к Израилю.

Если вы откажетесь от золота, ваш гид-абориген тут же вспомнит, что у него есть еще один друг детства, у которого самое качественное и дешевое в мире серебро. Откажетесь от серебра, найдется друг детства по бронзе. Все арабы, торговцы и гиды, – друзья детства! Не заинтересуют металлы, будут соблазнять папирусами. Единственной лавкой в мире, где продаются не современные банановые папирусные подделки, а настоящие древние папирусы времен самого Эхнатона и Рамзеса, а чтобы вы не сомневались в их подлинности, они изготавливаются прямо при вас во дворе этой же лавки.

На худой конец затащат на фабрику ароматических масел, хозяйка которой, хоть гид и забыл, как ее звать, но тоже его лучшая подруга, и зайти к ней надо хотя бы ненадолго просто так, на “понюхать”.

Уже в первые дни у меня создалось впечатление, что Египет – это целая страна переодетых в арабов цыган. Если вы хорошо и дорого одеты, при выходе из отеля на вас налетит этакой стайкой пираний арабская детвора не с просьбой, а по-цыгански с требованием милостыни. Мой совет нашим зажиточным туристам: отправляясь в Египет, купите себе у какого-нибудь бомжа лохмотья. В крайнем случае оденьтесь во все отечественное, что, в принципе, одно и то же. И купите гонконгские часы долларов за четырнадцать. Судя по всему, чумазая египетская детвора неплохо разбирается в мировых кутюрье и поэтому издали узнает свою добычу по часам и по одежде.

В один из свободных от музеев дней, будучи на Синае, я решил отправиться в глубь пустыни на целый день с англоязычным арабом-проводником до бедуинского поселения. Предстояло качаться на “корабле” около десяти километров.

Вела мой “корабль” под уздцы девочка-арабка лет десяти, похожая на щепку. Необычайно подвижная, бойкая, босоногая. Лепешки грязи на ступнях, по-моему, защищали ее ноги от горячего песка, а заодно и от скорпионов, не хуже, чем мозоли защищают верблюда.

Верблюд ее слушался, и было странно, как такой большой слушается такую маленькую. По ее знаку он приседал, она заскакивала на него с разбега, даже скорее взлетала на его горбики, и окриком, понятным только им обоим, мигом пускала его рысцой. Этим полетом невозможно было не любоваться. В белой арабской накидке она летела по пустыне, как чайка над морем. По-английски она уже знала все слова, связанные с деньгами, умела по-английски их пересчитывать при клиенте. Вначале через каждые пять минут “чайка” превращалась в обыкновенного цыганского профессионального ребенка на многолюдном московском перекрестке. Мне не хотелось на нее сердиться. Через проводника я постарался объяснить ей, что дам хорошую премию, и не только ей, но и лично ее верблюду в конце нашего путешествия и лишь в том случае, если она не будет меня отвлекать от спокойствия пустыни попрошайничеством.

Я помню это многочасовое путешествие. Мы лениво ползли по пустыне между барханами. Небо над нами было высокое, как лоб мудреца, с мелкими морщинками перистых облаков. Темные, похожие на грозовые тучи горы у горизонта окаймляли пустыню, как бы брали ее в кольцо. И все эти горные цепи были похожи на профили лежащих у горизонта мумий, которые смотрят в небо с надеждой, что когда-нибудь их оживят. Вообще в Египте все хочется сравнивать с мумиями или с фресками.

Наступил полный штиль. Закатное солнце забрало жару с собой за горы. Взамен пустыня наполнилась умиротворенностью и равновесием. Песочные волны замерли. Коршун завис в полете. Небо и пустыня, как две чаши весов, уравновешивали друг друга в абсолютном спокойствии. Верблюды ступали осторожно, как на цыпочках, словно боялись нарушить это равновесие. И не верилось, что Земля сейчас кружится и летит в космосе.

Однако земная суета всегда уберегает нас от момента истины, к которому приближает тишина. Моя маленькая проводница наверняка слышать уже не могла эту гармонию спокойствия. Для нее она была так же в тягость, как для меня ежевечерняя музыка соседей сверху. Уже минут через десять после предупреждения не дергать меня за ногу она начала дергать за ногу моего проводника, чтобы тот упросил меня поговорить если не о деньгах, то хотя бы о жизни. Потому что молчать она не может. Тем более когда впереди ее ожидает такая радость, как премия для ее верблюда. К тому же ее прозвище в бедуинском поселке – Радио.

За время нашего путешествия я узнал по “Радио” все новости нелегкой бедуинской жизни. У ее отца триста верблюдов, и всем им нечего есть. В школу отец ее не пускает, нечего, говорит, зря время тратить. Надо работать. Он хочет купить еще 300 верблюдов. Им всем тоже нечего будет есть. Никто из ее сестер не умеет так зарабатывать, как она, хотя они старше. Но они все не “Радио”. А с туристами молчать нельзя, туристы тогда вообще денег не дадут. Я спросил Радио:

– Может, тебе, как и я, многие дают деньги, чтобы ты помолчала?

Радио в ответ хихикнула, соглашаясь с моей догадкой о ее хитрости. Причем тут же похвасталась что, во-первых, в этом году ей удалось заработать, как никогда. Во-вторых, еще я дам ей и премию. В-третьих, самое главное, в школу в этом году ей идти не надо.

– Похоже, – закончила она, – жизнь начинает складываться!

Мой переводчик-араб, переводя ее слова, явно гордился способностями маленькой девочки: умеет выкачивать деньги из туристов. Как сказали бы у нас, “разводить” клиентов. Он считал это достоинством своей нации. Спасительным задатком подрастающего поколения.

Весь этот арабский табор вскоре довел меня до того, что мне искренне стало жаль тех израильтян, которые пытаются договориться по-хорошему со своими соседями. Невозможно по-хорошему решить ни один вопрос с тем, кто принимает твое желание договориться за слабость.

Конечно, в других странах тоже попрошайничают. Российские нищие – не самые бедные люди. Не дай бог в московском аэропорту соблазниться окриками зазывал на такси. Особенно если у тебя лицо провинциала под дорогой зимней шапкой, съехавшей от столкновения со столицей почти на затылок.

Но на наших попрошаек можно хотя бы цыкнуть, и они отстанут, не с первого, так со второго раза. Для арабов слова “нет” не существует. Особенно если ты произносишь его интеллигентно, стараясь не обидеть. Тут-то они и поймут, что ты слабак! Даже отказать толком не умеешь. И будут бежать за тобой, размахивая, как ветряная мельница, руками с бусами. У всех людей при произнесении какого-то слова возникают свои ассоциации. После многочисленных поездок по Израилю и путешествия по Египту я при слове “араб” вижу лавочника с бусами посреди пустыни рядом с грустным, недоедающим и облезлым, словно побитым молью, верблюдом, у которого уже не осталось сил даже на то, чтобы прилично кого-то оплевать.

Любой иностранный турист в Египте обречен. Если он сдастся и купит у араба любую мелочь, в глазах-бусинках лавочника-аборигена появится победное озорство мальчишки, у которого мозг развит ровно настолько, чтобы считать удачным лишь тот день, когда удалось кого-нибудь облапошить. Если откажете ему или он своей приставучестью доведет вас до того, что вы разозлитесь и сами начнете махать на него руками, впадать в ярость, в истерику, как присуще всегда интеллигентам, в его взгляде лезвием кинжала сверкнет враждебность, совсем не похожая на мальчишескую. Я ни в одной стране не чувствовал себя столь растерянным от того, что постоянно оказывался либо чьим-то врагом, либо сильно разведенной простоквашей.

Даже первое свидание с пирамидами не вызвало у меня ничего, кроме раздражения. Хотя я готовился к нему, как советский студент, первый раз выезжающий за границу, которому предстоит пройти перед поездкой партком, профком и сдать экзамены на знание страны назначения самому страшному “кому” – комиссии ветеранов.

Помню, когда я впервые выезжал с группой студентов МАИ в Польшу, меня спрашивали, какие удои молока давала среднепольская корова в 1939 году на душу среднепольского населения. И, что самое удивительное, я на этот вопрос, кажется, ответил правильно. Иначе бы не побывал первый раз за границей и не увидел первый в своей жизни стриптиз. Зато уже тогда я понял, как бывают в жизни связаны совершенно далекие на первый взгляд вещи. Например, среднестатистические надои молока среднепольской коровы до второй мировой войны и первый в моей жизни стриптиз.

Конечно, стриптиз в то время был рискованным мероприятием. Даже смотреть на него считалось антисоветчиной, антигосударственным поступком. Все-таки 74-й год. Не шутка. Мы были уверены, что секса в нашей стране нет. Эротика – неотъемлемый атрибут буржуазии. Советские мужчины, поголовно одетые в серые костюмы фабрики “Большевичка”, могли разволноваться от неожиданно приподнявшейся у сотрудницы юбки, когда та, скажем, поднимала руки, чтобы причесаться.

Чтобы по возвращении из Польши мне не “пришили дело” за посещение безнравственного мероприятия, я пригласил пойти со мной на стриптиз в Закопане главного стукача и надсмотрщика нашей группы, блюстителя морали и нравственности, старлея КГБ. Пригласил, естественно, не за его, а за свой счет. Предварительно для этого продал дубленку. Тогда у меня была лучшая дубленка в моей жизни. Цвета балтийского пляжа осенью. Я стоял в ней на закопанском рынке и ждал покупателя. Помню, подошла цыганка. Дубленка была настолько изящная, что даже она, почти ясновидящая, не угадала во мне советского гражданина.

– Швед? – спросила цыганка по-английски.

Я отрицательно покачал головой, как глухонемой, чтобы не выдать себя акцентом и тем самым не совершить антисоветский поступок, раскрыв всему рынку, что советский человек может опуститься до того, чтобы продать в Польше цыганке дубленку, купленную в закрытом распределителе при Верховном Совете СССР.

– Ирландец? – переспросила цыганка, окончательно разочаровав меня в своем цыганском ясновидении.

Я невольно улыбнулся.

– О, русский! – воскликнула она, увидев у меня золотой зуб.

Тогда я впервые с гордостью осознал, что золотые зубы есть только у нас, советских людей. Лет через десять, вспомнив этот случай, в каком-то интервью сказал журналисту, что иммиграция из Советского Союза – это утечка не умов, а зубов.

Я правильно вложил вырученные за эту дубленку деньги. Во впечатления и в будущее досье на меня в архиве КГБ. То есть практически заимел своего, “домашнего”, стукача, который за пару стриптизов и, страшно сказать, за совершенно антисоветский напиток кока-колу позитивно настучал на меня. Что я морально устойчив и ни в каких порочащих Отчизну связях и действиях замечен не был. Видимо, потому, что остался стойким и не разволновался во время стриптиза, как это позволяли себе нестойкие граждане аморальных капиталистических стран.

Когда же мы с моим кагэбэшником вернулись после стриптиза в отель и швейцар, унюхавший своим опытным швейцарским нюхом, что у нас чуть больше денег, чем положено банальным советским туристам, спросил, не нужны ли нам девочки, я гордо ответил:

– Нет. Мы же советские люди!

– Что, советские не нуждаются в девочках? – ухмыльнулся швейцар уже в то время польско-антисоветской улыбкой.

– Нет! – с еще большей гордостью ответил я. – Советский человек девочек себе найдет сам.

После такого, я бы сказал, патриотического заявления мой кагэбэшник окончательно убедился в том, что я истинный патриот своей родины и что он имеет теперь полное право написать на меня правильное досье, как мы с ним и договорились. Вот так, благодаря той дубленке, которую мне жалко по сей день, меня стали выпускать за границу, и я продолжал изучать страны, в которые предстояло выехать. Я узнал все партии Венгрии, длину Берлинской стены и сколько раз поцеловались Брежнев с Хонеккером за последние десять лет.

Однако нет худа без добра. Изучение страны назначения теперь закодировано в моих генах, оно достанется от меня наследникам вместе с моими фотографиями.

Собираясь в Египет, по старой советской традиции я решил, чтобы не опозорить Отчизны и не выглядеть невеждой в глазах гидов, прочитать хотя бы учебник истории за 6-й класс. С очень красивыми картинками пирамид. Надо признаться, из этого учебника я узнал много для себя нового. Прочитанным поделился с друзьями. Друзья были поражены, спрашивали, откуда я так много знаю. Вдохновленный успехом, я перешел к более сложной литературе – приложению к детской энциклопедии “Мифы и легенды Древнего мира”.

Вскоре друзья закомплексовали, поскольку поддержать разговор со мной уже не могли и беседа превращалась в мой монолог. Никто не мог понять: неужели я не шучу, когда так пылко рассказываю о любви Изиды к Осирису? Многие со мной перестали встречаться. Я же, в свою очередь, стал пересказывать им прочитанное по телефону. Естественно, слегка подглядывая в текст. Поэтому сыпал таким количеством имен и дат, что мне кто-то посоветовал немедленно отказаться от диеты, потому что у меня явно начался приступ обострения памяти. Несколько человек откровенно посетовали на то, что в России до сих пор бесплатные телефонные разговоры. Ну а перед самым отъездом я окончательно напугал всех тем, что по возвращении покажу им слайды.

Как бы там ни было, но ехал я в Египет подкованный. Меня не смог бы засыпать на экзамене не только совет наших, но и египетских ветеранов.

Ведь я прочитал не только консервативных ученых-историков, но и книжки всех продвинутых и подвинутых. Последние почти все были контактерами. Основывались не на изучении истории раскопок, а на информации, данной им прямо из космоса, и тайны пирамид открылись им во время различных контактов – кому с антимирами, кому на планете Сириус, кому на Альтаире во время астрального перемещения в космосе, где они путешествовали вместе с компьютером, куда тут же заносили полученную информацию.

Один из контактеров утверждал, что пирамиды – это ирригационные сооружения, созданные небожителями, и что они давали энергию полям, на которых небожители выращивали кукурузу, поскольку у них на небе кукуруза не растет. Другой контактер доказывал, что пирамиды – это пульты управлений термоядерными реакциями в центре Земли. Инопланетяне через них включали нас и выключали, настраивали на правильную волну. Но это было давно. Сейчас они плюнули и улетели. Сказали, бесполезно. Включай, не включай, а все равно у землян энергия не по вектору. Что-то в их программе сбилось. И отлетели они в свой мир иной, оставив здесь, на Земле, лишь своих наблюдателей в летающих тарелках. Как ООН в Чечне. То есть мы для космоса, как Чечня для России – геморрой.

Короче, введенная в мой мозг информация не давала спокойно спать. Мне снился инопланетянин Осирис, его внебрачный сын Александр Македонский и мать Александра, в прошлом воплощении богиня Изида.

Надо признаться, что я никогда не был излишне скромен. Поэтому, отправляясь на свидание к первому чуду света, уверен был, что уж я-то разгадаю загадку загадок, как только прикоснусь к ней взглядом или, точнее, душой. Конечно, я не контактер и никогда не выпадал в астрал. Но мне тоже было интересно, почему, например, пирамиды строились для погребения фараонов, а при этом до сих пор в них не было найдено ни одной мумии этих фараонов. Почему все, кто пытается проникнуть в тайны пирамид, пробраться к их сердцу, кто долго блуждает по их лабиринтам, вскоре погибает? Куда все время смотрит умоляющим взором сфинкс? Как будто окаменевший небожитель, не успевший вовремя покинуть гибнущую цивилизацию, а потому застывший в ожидании, когда за ним прилетят. Наконец, за что и кто отбил ему нос? И, главное, зачем?

Почему нас так тянет к загадкам истории? Потому что, поняв, что было в прошлом, мы можем предугадать, что случится с нами в будущем. Ведь история – это спираль, уходящая в бесконечность, по которой медленно, божьей коровкой, карабкается человечество. Важно только определить, до какого витка эта букашка уже докарабкалась.

И все-таки, несмотря на тщательную подготовку, отгадать загадку пирамид с первого раза мне не удалось. Позже я понял, что в этом была только моя вина. Во-первых, я отправился к ним на следующий день после прилета. Нетерпение никогда не бывает хорошим помощником в деле разгадки любой тайны. Во-вторых, как постоянно самоутверждающийся бывший совдеповец, я оделся во все последнее, “откутюристое”, как будто пирамиды будут со мной особенно откровенны, если увидят на мне шорты от Ферре и очки от Гуччи. В-третьих, как банальный новый русский, я был раздражен недостаточно пятизвездочным арабским сервисом, не соответствующим моим очкам и шортам, не говоря уже о той толпе, которую я увидел вокруг долгожданных пирамид.

Японцы крупой рассыпались по пустыне и повсюду фотографировались. На каждом доступном выступе каждой пирамиды, с охраной, с проводниками, стоя рядом с верблюдом, сидя на верблюде. Вообще, путешествуя по разным странам, я каждый раз удивлялся, сколько в мире путешествующих японцев?! Вроде деловая страна считается. Кто же у них там работает? Как будто в мире переизбыток японцев, а не китайцев. И все, как новогодние елки подарками, увешаны своей фото-, видео-, киноаппаратурой.

Правда, японцы – надо отдать им должное – самые дисциплинированные туристы в мире. Подъехал автобус, все рассыпались по достопримечательностям, сфотографировались и по команде, как пионеры, дружно всосались обратно в автобус. У старика Дурова был такой аттракцион – мышиная железная дорога. Мыши по его команде очередью заползали в вагоны поезда, и поезд трогался, а удивленные мыши тихо глядели из окошек.

Японцы, как мышки, – сдержанные и тихие и так же смирно и внимательно смотрят из окошек туристских автобусов всего мира. Они никогда не кричат, как наши или итальянцы, через всю пустыню: мол, ты чего, придурок, батарейки у фотоаппарата не поменял? Главная задача для них – сфотографироваться рядом с шедевром. Я видел, как в Лувре японец фотографировал свою жену на фоне Джоконды, а она его – прислонившимся к Аполлону Бельведерскому. Для них Лувр был чем-то вроде фотоателье. Но в отличие от наших они все-таки не пытаются обнять Венеру Милосскую, приставить к ней свои руки или свою голову к Нике Самофракийской.

Совсем другое дело – итальянцы. Итальянцам не обязательно фотографироваться. У них и своего антикварного добра и развалин навалом, чтобы еще и унижаться, как японцы, перед чужими. Поэтому итальянцы путешествуют по миру, чтобы шуметь. От переизбытка энергии, которую им некуда деть в своей маленькой стране-сапожке. Они больше всего похожи на нас по духу. Любят тусоваться, махать руками, показывать себя, поесть на ночь, поздно ложатся. Стараются как можно моднее выглядеть даже с утра за завтраком. Если, скажем, в Берлине, в Вене или в Каннах ночью вы издали заметите шумную толпу, это будут или итальянцы, или русские. Если бы наших кавказцев одеть поприличнее и сильно надушить, получились бы итальянцы.

Немцы тоже любят пошуметь, но только после пива. То есть во второй половине дня. В первой – немцы больше напоминают финнов. На пляже рядом с большой компанией немцев лучше не располагаться. Потому что на пляже они пьют пиво с утра и к обеду уже заглушают даже итальянцев. Немцы всегда одеты в спортивное, они рослые и этим отличаются от таких же блондинистых финнов.

Финны – в прошлом лесорубы, а лес удобнее рубить, будучи приземистым. В отличие от немцев финны напиваются сразу даже пивом и шумят недолго. Быстро обмякают. Им очень подходит кличка, данная российскими путанами, – “финики”. Мягкие и годные к употреблению.

Французов почти не видно и не слышно. Они самые гордые. Не самоутверждаются ни шумом, ни излишествами в моде. Они просто презирают все остальные народы уже хотя бы потому, что у остальных нет Парижа. К тому же у них было самое большое количество революций, Людовиков и Наполеонов. А еще была Эдит Пиаф. Кроме того, они законодатели моды в вине, еде, одежде и у них самый сексуальный язык в мире. Так считают только они сами.

Англичане путешествуют мало. Похоже, у них за два столетия колониальных войн иссякло желание таскаться по миру.

Испанцы – почти итальянцы. Но одеты гораздо беднее. Они еще меньше любят работать, чем итальянцы. У них самая длинная сиеста в мире, поэтому у них никогда не хватает времени на производство хороших товаров.

Китайцы лицами похожи на японцев. В плавках на пляже китайца от японца почти не отличить. Но это на первый взгляд. Вглядишься – у китайца спина напряженней. Чувствуется за этой спиной вся мощь Коммунистической партии Китая и китайского КГБ. Одеты китайцы в нечто среднее между советским и американским.

Самые напряженные лица и спины у северных корейцев. Но одеты корейцы так же, как вьетнамцы. То есть как наши ученики ПТУ. Кстати, путешествующих вьетнамцев я не видел нигде, кроме как в аэропорту Шереметьево, спящими на полу на газетах.

Южных корейцев очень трудно отличить от японцев и по одежде и по лицам. Говорят, у них шире скулы, но я не измерял. А на глазок для меня они все одинаковые, как, впрочем, и мы для них: краснолицые и курносые.

Очень мало я видел путешествующих шведов. Им и так хорошо у себя в Швеции. Спокойно, как в пансионате.

Американцев, наоборот, везде довольно много. Их бочкообразные тела легко узнаваемы. Если французы гордятся собою скрыто, то американцы, наоборот, свою гордость выставляют напоказ. У них даже язык такой -неразборчивый от сознания собственного величия, как будто английский, но с горячей картошкой во рту. Им не важно, понимает его собеседник из другой страны или нет. Все равно они, американцы, главные на земле и все должны их слушаться. Иначе они пожалуются своему президенту, и тот прикажет разбомбить любую страну, обидевшую их туристов. Каждый килограмм их как правило увесистого туловища наполнен важностью.

Я часто задумывался, почему американцы никогда не стесняются своих тучных, похожих на гамбургеры, фигур. Недавно догадался. Они просто не знают, что это некрасиво. Им этого не разъяснили по телевидению. Главный американский гуру – телевидение. Разъясняет оно только то, что дает прибыль. Что прибыльно, то полезно и красиво. Еда прибыльна – значит, полезна. И фигуры, которые расплываются от этой еды, тоже красивые.

Я не знаю, зачем американцы путешествуют. Взбираясь на Акрополь, они жалуются, что там нет закусочной около Парфенона, где бы они могли выпить пепси-колу. В Париже сетуют на то, что французские официанты не разрешают им разводить бордо колой. Американская молодежь всегда в наушниках. Перед пирамидами, в горах, на берегах морей, на Эйфелевой башне. Музыка и гамбургер для них, как зубная щетка и путеводитель для людей интеллигентных.

... Уже через пятнадцать минут, стоя у пирамид, я с грустью ощутил, что не чувствую ничего, кроме раздражения на толпу.

Почему я так на нее разозлился? Может, они все, как и я, мечтали попасть сюда еще с детства. Наверное, потому, что я чувствовал себя частичкой этой толпы, несмотря на свои эксклюзивные шорты. Хотелось быть романтиком, а я продолжал быть сатириком. Я давно понял, что сатирик – это разозлившийся романтик. Но сатирику пирамиды открываться не хотели. Они были просто уставшим украшением пустыни. Закрытые от толпы своей загадочностью. Мол, фотографируйтесь, пожалуйста, смотрите на нас, но мы вам своей тайны не раскроем. Вы хотите, чтобы мы были вашим фотоателье? Пожалуйста! Но ваша душа еще не готова прикоснуться к нашей. И даже пустыня вокруг пирамид казалась пустой, лишенной энергии. Все вокруг ничем не отличалось от картинок в учебниках. И мне, как частичке мировой толпы, ничего не оставалось делать, как начать фотографироваться. Во-первых, чтобы считать мероприятие по посещению чуда света номер один “оптиченным”, а во-вторых, чтобы потом я мог фразой “А теперь давайте посмотрим фотографии моего египетского путешествия” выгонять из дома засидевшихся допоздна гостей.

Должен сознаться: со мной в жизни каждый раз случаются смешные ситуации, когда я слишком зазнаюсь, или слишком много требую от окружающего мира, или слишком очаровываюсь кем-то и становлюсь доверчивым. Словом, все смешное рождается, когда что-то слишком.

Как только я, пытаясь подавить в себе раздражение на броуновское движение туристов, решил заняться общественно-полезным делом -сфотографироваться на второй ступеньке пирамиды – и кое-как забрался на нее, ко мне тут же подбежал араб и сказал, что залезать на пирамиду строго запрещается. Он сам секьюрити и должен за этим следить. Поставлен здесь государством. Я, естественно, понял это как вымогательство. Предложил ему денег, чтобы он меня сфотографировал сам. Однако произошло невероятное: араб от денег отказался. Даже извинился, мол, не положено, но один раз, так и быть, он сфотографирует меня бесплатно, исключительно из уважения к тому, что я русский. Его папа летал на русских истребителях и сбил несколько израильских агрессоров. Единственное, что ему досталось в наследство от папы, – это любовь к русским. А о том, что я из России, он догадался по моим шортам Ферре и очкам Гуччи!

Какой благородный араб! Я искренне порадовался тому, что среди арабов может найтись кто-то, с кем израильтяне все-таки смогут договориться!

На радостях я ему опять предложил деньги, уже чуть больше, чтобы он сфотографировал меня еще раз. Но он снова отказался. Правда, за мои намерения осчастливить его проникся ко мне такой благодарностью, что предложил посмотреть неподалеку тайные раскопки. Туда туристов еще не водят, но для меня он сделает исключение. Тем более что у меня глаза, как и шорты, человека непростого, а значит, я смогу по достоинству оценить эти раскопки. Из его рассказа я не понял, о каких раскопках идет речь. То ли гробницы жены какого-то фараона, то ли склепа, где были спрятаны останки его любовницы. Английских слов он знал примерно столько же, сколько я. Но почему-то в большинстве своем это были другие слова.

Он сразу подчеркнул, что за осмотр-маневр надо будет заплатить. Но не ему, а тамошним секьюрити. Правда, они тоже денег не берут, но ради меня возьмут, потому что их папы тоже с благодарностью вспоминают о России, так как учились в университете имени Патриса Лумумбы. При этом он все время говорил не “Лумумбы”, а “Лукумбы”.

Поддавшись на лесть, я с радостью согласился, подумав, что хоть что-то увижу без толпы. Эксклюзивное и соответствующее моим шортам.

– Куда идем? – спросил я.

– На запад! – ответил сын летчика и показал рукой точь-в-точь, как Саид в “Белом солнце пустыни”.

Мы прошли по пустыне на запад всего пятьсот метров. Раскопки появились неожиданно, вынырнув буквально из-под земли. Прикрывшись барханами, они издали ничем себя не выдавали и были похожи на наши окопы военной поры, только выдолбленные в камне. Кое-где темнели входы в подземные катакомбы, словно норы анаконд, уходящие к центру Земли. В них чертовски хотелось заглянуть.

– Вот! Самое последнее достижение в Египте! – гордо сказал мой гид, правда, не уточнив, в чем это достижение заключается.

Он провалился в подземный ход, вернее, нырнул в него так ловко, как будто проделывал это каждый день. Я последовал за ним, но менее элегантно, сняв очки и боясь за свои шорты.

– А сколько платить? – спросил я. – Что-то никого вокруг не видно.

– Отдадите позже. Я им передам. Они все сейчас на обеде. – Он включил фонарик, и мы пошли вдоль его лучика в потустороннем мире. Уже после двух-трех вопросов я понял, что он не читал даже учебника истории за шестой класс средней школы. Например, направляя луч фонарика на стену коридора, по которому мы осторожно продвигались, говорил с максимальной важностью:

– Вот это стена. Очень древняя! А это дверь. Еще древнее!

На мой вопрос, какого века подземелье, он ответил, что оно очень древнее, такое древнее, что он уже и не помнит. Но то, что ему больше ста лет, – это точно.

Наконец он завел меня в глубь этого загадочного лабиринта, который, судя по всему, вырыли специально для того, чтобы заводить жаждущих эксклюзивных зрелищ туристов. Мы находились, естественно, в очень древней комнате. В ней пахло сыростью и плесенью истории. Земля сверху давила. Можно было только порадоваться за мумии, которые не боятся клаустрофобии.

Именно здесь мой гид сказал мне, что за такую экскурсию надо платить не меньше пятидесяти долларов, потому что эти раскопки сторожат пятьдесят секьюрити. Все-таки то, где мы находимся, – государственная тайна. А государственная тайна дешево не продается. Каждому по доллару. И, хоть они сейчас на обеде, он им передаст обязательно. Причем платить надо именно на этом месте. Иначе, судя по его тону, я рисковал навсегда остаться здесь и сам превратиться в мумию, покрытую исторической плесенью.

Мне ничего не оставалось, как заплатить и запомнить этот случай, чтобы рассказать, когда мне в очередной раз зададут вопрос: “А над вами кто-нибудь смеялся когда-нибудь?”

Да, смеялся! Секьюрити – сын летчика. Он до сих пор, наверное, смеется надо мной. Во всяком случае, когда мы вышли из катакомб, у него улыбались не только глаза, но и уши. Он тут же побежал от меня восвояси отдавать пятьдесят долларов друзьям детства. А я грустно пошелестел по барханам обратно, переживая не столько за пятьдесят долларов, сколько за испачканные навсегда пылью вечности шорты Ферре.

В тот день я плелся по пустыне с твердым убеждением, что правильно говорят: в Египте, как в Венеции, один раз в жизни побывать надо, но в отличие от Венеции одного раза для Египта вполне достаточно.

И все-таки я не согласен с выражением: “Если хоть раз побывал в Венеции – жизнь состоялась”. Для полноты ощущений я бы еще советовал поплавать с аквалангом в Красном море. Тогда жизнь и впрямь можно считать мероприятием оптиченным.

Правда, в первый раз мое знакомство с Красным морем, как и с пирамидами, не удалось. Местный инструктор по дороге рассказывал с упоением мне о морских чудесах. Из-за нехватки английских слов пытался описать эти чудеса жестами. Изображал лицом кораллы. Растопыривал руки, стараясь стать похожим на водоросли, вращал, как краб, глазами. Это несколько скрасило двухчасовую дорогу в безрессорном, пыльном микроавтобусе к тому месту, где все это водилось. В конце дороги мы уперлись в какой-то мол, куда для ныряния свезли, по-моему, всех итальянских туристов со всей Синайской округи. Подводное царство буквально кишело итальянцами, как старый пруд головастиками. Интересно, что итальянцы умудряются быть шумными даже под водой. Они распугали всю рыбу. Казалось, что в этом безрыбном пространстве они просто охотятся друг на друга в масках и ластах. Я плавал между их ногами в надежде увидеть хоть что-нибудь из того, что, хлопоча лицом, обещал мне гид. Но похоже было, что от такого гвалта расползлись даже кораллы.

Словом, самое сильное впечатление в этот день на меня произвела мимика инструктора, который и на обратном пути изображал те чудеса, которые я так и не увидел.

Зато на следующий день мне повезло. За завтраком в ресторане гостиницы меня узнала русская официантка. Таня из Днепропетровска. Первым ее желанием было накормить меня булочками, потому что арабы, по ее словам, худых не уважают. Если ты худой, значит, глупый, не можешь даже заработать на приличную еду. Поэтому лично она каждый день вынуждена есть местную выпечку. Хотя ее друг не местный, не араб. Он шотландец, инструктор подводного плавания. Но поскольку здесь работает много лет, то рассуждает уже, как настоящий абориген. Ему тоже нравятся девушки, похожие на булочки.

Я рассказал Тане о своем неудачном опыте подводного плавания между итальянскими ногами. Таня без доли иронии ответила, что сейчас сезон итальянцев. Для меня “сезон итальянцев” прозвучало, как будто итальянцы – это рыба, которая тянется в Красное море на нерест. Этакая итальянская путина. “Тем не менее, – сказала она, – есть места, где их нет”. Ее друг такое место знает и сделает мне все правильно. Он же европеец.

Европеец оказался мексиканцем, который долгое время жил в Ирландии. Видимо, поэтому Таня называла его шотландцем. К тому же он был не инструктором, а любителем подводного плавания. Правда, любителем профессиональным. Но таким полным, что не верилось, что вода его не вытолкнет вместе с аквалангом, как понтон. Его круглое лицо напоминало подрумяненную мексиканскую пиццу с помидорами, но что было приятно, весь этот понтон был наполнен интернациональным чувством юмора и латиноамериканской веселухой.

– Он же бульшую часть жизни проводит под водой, – жаловалась на него Таня. – Практически живет среди рыб, поэтому и веселый. А поработал бы с мое среди людей… Да еще в Днепропетровске.

Мексиканский шотландец сказал, что действительно знает места, где нет итальянцев. Прежде всего, это очень глубоко под водой. А так как там очень опасно, сначала нужен тщательный инструктаж по технике безопасности, после которого я должен буду сдать ему зачет. Тщательный инструктаж он проводил языком жестов минуты четыре:

– Первое и главное: под водой никого и ничего руками не трогать. Опасно. Как и у людей: чем привлекательней выглядит какой-нибудь гад, тем он ядовитее. Один раз погладишь, всю жизнь потом будешь мучиться. Второе: опустимся глубоко. Если вдруг под водой тебе станет плохо, покажешь мне рукой вот так. – Он повертел кистью, как будто вкручивал в люстру электрическую лампочку. – Я же тебе покажу в ответ три знака. Первый. – Он поднял вверх два пальца, указательный и безымянный, разведенные буквой “V”. – Этот знак будет означать кредитную карточку “Visa”. – Следующий знак. – Он опустил вниз три средних пальца, тоже разведенных, но уже буквой “М”. – Этот знак будет означать “Master card”. – Затем он изобразил, как он ест.

– “Dinner club card”, – догадался я.

– Смышленый! – одобрил “сэнсей”. – А это что такое? – Он расставил руки и ноги и стал похож на заплывшую жиром английскую букву “X”.

– Не знаю.

– Это главный знак – “American Express”! Если тебе станет нехорошо, я покажу тебе по очереди все эти знаки. Ты мне на один из них кивнешь, и я пойму, какой карточкой ты будешь расплачиваться там, наверху, если я тебя спасу. О'кей?

– О'кей, – ответил я.

– Молодец! Поехали!

И мы после самого сложного в моей жизни экзамена нырнули в долгожданное безытальянское безмолвие.

Когда люди смотрят на что-то очень пестрое, они часто говорят: “Ну просто все цвета радуги”. К подводному миру Красного моря это выражение может применить только дальтоник. Радуга по сравнению с ним – скряга и скупердяй. Она по законам физики не может расщедриться бананово-кардамоновыми оттенками с бирюзово-гранатовыми вкраплениями и зеленовато-малиновыми отливами цвета сверкающего в свете софитов костюма летучей мыши Киркорова.

Многие рыбы действительно были разукрашены, как мировые звезды эстрады на сцене. Но неэстрадная тишина придавала им в отличие от эстрадных звезд философский и умный вид. Они не унижались, не заискивали перед зрителями излишней дергатней и трясучкой. Они все плавали очень важно, неторопливо, сознавая собственную красоту. Рыб и всех этих морских чудищ было вокруг столько, что казалось, от них можно отталкиваться ногами. Говорят, морская соль особенно щедро разукрашивает все в ней живущее. Действительно, Балтийское море пресное и все рыбешки в нем маленькие и серые.

А тут? Коралловое дно вперемешку с водорослями было похоже сверху на расстеленную ткань для японского праздничного кимоно, из которого с удовольствием бы пошили себе рубахи горячие кавказские кореша и наши иммигранты на Брайтоне. Выражаясь современным языком, подводный мир кишел наворотами. Это было настоящее подводное шоу. Немое, но удивительно впечатляющее. Те, кто нырял в Карибском море, говорят, что нырнуть после Карибского в Красное – все равно что после Балтийского нырнуть в аквариум.

Водоросли развеваются, как в замедленной съемке. Из водорослей выглядывает какая-то толстая рыба, похожая на автобус. Глаза огромные, как линзы. Смотрит на нас внимательно и упрямо, точно хочет сглазить. Под ней скала в жабо.

Проскользнула мимо стайка рыбешек таких цветов, которых нет даже в аквариумах у российских финансистов. Какие-то подводные овощи, вроде как грядка патиссонов. У каждого внутри пещерка-ловушка. Выбросишь вперед руку – пещерка, точно на фотоэлементе, тут же захлопнется.

Морские ежи и морские огурцы, как начинающие артисты, надулись важностью от сознания красоты собственного костюма.

Кораллы-рога, кораллы-мозги. Рыбы-шарики, рыбы-пузыри, рыбы со свинячьими носами, рыбы с индюшачьими хвостами. Медленно проплыло, обогнав нас, какое-то чудовище в юбке-кринолине. Моллюски-блины, моллюски в шипах, точно куски разорвавшейся зимней резины от нашего КАМАЗа, разметались по дну.

Нет, на такие чудеса нельзя охотиться. Таких рыб нельзя есть, как нельзя есть елочные игрушки. Их можно касаться только взглядом.

Правда, это только на первый взгляд в подводном мире царит замедленная добропорядочность. А посмотришь внимательнее – какая-то очередная плоская тварь стелется по дну, точно подводная лодка. Думает, ее не видно; судя по всему, уже что-то натворила. Краб дал от нее деру. Огромная рыбина погналась за более мелкой. У самого берега черепаха, отправляясь в свое двухсотлетнее путешествие, чего-то испугалась и втянулась вся в панцирь. Фиолетовые цветы с желтыми оборочками на выступе скалы заманивают сорвать их. Но если прикоснешься – обожжешься. Каракатица прикинулась на всякий случай камнем. Над ней веревками развиваются чьи-то щупальца с присосками.

Вот так миллионы лет существует этот замедленный хищный мир, прикрытый красотой и космическим спокойствием. Мир, недоступный для человека, хотя и живущий по тем же законам!

То, что в Египте есть пирамиды и Красное море, знают все. Но далеко не все знают, какая легендарная гора есть на Синайском полуострове. Правда, многие туристы не знают, что и сам Синайский полуостров находится в Египте. Он зубом мудрости врастает в Красное море. Весь в горах и в пустынях. Со стороны Красного моря оторочен пляжами и морским прибоем.

Синай для Египта, как Крым для Украины, – полуостров-курорт. И так же, как вокруг Крыма, идут споры, чей он. Арабы, естественно, считают, что Синай был арабским еще до того, как они заселили его. Пылко доказывают, как во время последней войны с Израилем героически разбили евреев и вернули себе исконно арабский полуостров. Евреи не менее убедительно рассказывают, какое сокрушительное поражение в той войне они нанесли Египту. И только после победы подарили Синай арабам из-за своей вечной еврейской щедрости! А заодно – чтобы успокоить непредсказуемый Советский Союз, с которым в то время корешился Египет.

Как бы там ни было, но Синай теперь считается египетским, так же как Крым украинским. Как и в Крым, сюда едут туристы: отдохнуть, покупаться, позагорать, погулять вечером по ресторанам, попить дешевого вина среди экзотических пейзажей, почувствовать себя частичкой красивой жизни за сравнительно небольшие, скопленные за год деньги.

Но в отличие от Крыма на Синай тянутся и другого рода туристы. Это те христиане из разных стран, которые не только ходят, как положено, в церковь, но еще и читали Библию и если не соблюдают всех заповедей, то хотя бы их знают. Знают также, что заповеди эти, согласно библейской легенде, пророк Моисей получил от Всевышнего во время восхода солнца на вершине одной из самых высоких гор Синая.

Каждый вечер несколько тысяч паломников со всего мира с наступлением темноты собираются у подножья этой горы, чтобы совершить восхождение на ее вершину и, подобно Моисею, встретить на ней рассвет.

Наверняка кое-кто втайне надеется, что ему Господь тоже шепнет что-то заветное и укажет землю обетованную. И это даст ему силы начать новую жизнь с первого же понедельника. Или хотя бы с нового года.

Как правило, к такому испытанию большинство готовится заранее. Во-первых, все берут с собой теплые вещи. Ночью на горе очень холодно. Еще каждый берет с собой фонарик: идти предстоит в темноте под звездами. Дорога, точнее, тропа, осталась нетронутой со времен самого Моисея. Гора высокая и крутая, закрывает собой часть неба, как будто на звездную карту наложили вырезанный из картона силуэт этой горы. До вершины более двух тысяч метров. Но это если на вертолете. А если пешком, петляя, – километров одиннадцать. Где идти, где карабкаться, где почти ползти… Главное – надо успеть к рассвету, иначе можно пропустить заветное слово. Повторять персонально для опоздавших Всевышний ничего не будет.

Кто не уверен в своих силах, может нанять верблюда. Правда, верблюд пройдет только первые километров пять, а дальше начнется такое, что не только верблюд, но и сам черт себе ноги переломает. Эту последнюю часть пути сможет пройти только самое выносливое животное в мире – человек.

Наверное, среди тысяч ежедневно стремящихся к восхождению паломников есть и богатые, и очень богатые люди. Но никому в голову не приходит нанять вертолет. Ведь, согласно поверью, тому, кто пройдет это испытание и сам поднимется на гору, Господь там, на вершине, во время восхода солнца простит грехи. Правда, не всем и не все. Некоторым только часть. Это зависит от того, чего и сколько ты натворил за свою жизнь. Тот, кто обратный путь пройдет легко, ни разу не оступится, не поскользнется, – очищен. А тому, кто подвернет ногу или хотя бы споткнется, еще расслабляться рано. Такому начинать новую жизнь надо немедленно, не дожидаясь даже понедельника, чтобы успеть совершить что-то полезное для человечества. Ему уже простым восхождением в этой жизни не отделаться.

Очередной нанятый мною англоязычный Дерсу Узала сказал, что начинать подъем надо в двенадцать ночи.

– Не раньше? – переспросил я на всякий случай. – Ведь мне необходимо успеть принести все свои грехи на гору к рассвету.... А ноша эта достаточно нелегкая!

Дерсу меня успокоил. Он поднимается на эту гору с такими, как я, полутуристами-полупаломниками через день, все знает. Поэтому не надо его учить. Все успеем!

Когда же мы встретились с ним у подножья горы, он мне тут же заявил, что надо торопиться. Мы поздно встретились и можем не успеть к рассвету. Необходимо взять верблюдов. Естественно, за мой счет.

– Как же так? – рассердился я. – Вы же сами мне сказали, что надо стартовать в двенадцать!

Поскольку все это мы обсуждали по-английски, Дерсу сделал вид, что он меня не понимает, вернее, что понял мое раздражение как полное согласие взять верблюдов и побежал за верблюдами.

Я понимал, что ему надоели эти восхождения с туристами через день и он обманул меня умышленно, чтобы не мучиться в очередной раз пешком, тем более что Аллах подобное восхождение лично ему за испытание не зачтет, поскольку Моисей не с Аллахом встречался на этой горе, не у него брал заповеди. Я рассердился не из-за того, что почувствовал себя в очередной раз разведенной простоквашей. Не из-за денег, потраченных на верблюдов. Я рассуждал, как человек, получивший математическое образование. Ведь если я полпути пройду на верблюде, то мне зачтется только половина грехов. А хотелось отработать все грехи за одну ночь. Потому что вряд ли я соберусь сюда еще раз.

В темноте верблюд шел мягко, но быстро, хотя у него не было фонарика. Первыми мы догнали группу немцев. Они отдыхали у самодельного ларька с напитками и очень завидовали тем, кто обгонял их на верблюдах. Уже через час мы стали обгонять все больше и больше тех, кто вышел значительно раньше нас, и дорога уже казалась освещенной из-за множества фонариков вокруг.

Главное теперь было – не смотреть вниз. Я понимал, что верблюд выбирал самый легкий для него путь, но он почему-то все время жался к пропасти. Обходя камни и валуны, раскачивался так, словно пытался катапультировать меня в эту пропасть. Что бы непременно и произошло, если бы меня от страха, когда я смотрел вниз, так плотно не заклинило между его горбами. Все время хотелось сказать верблюду: “Да посмотри же ты себе наконец под ноги!”. Но верблюд гордо смотрел только вверх. Может, поэтому и не боялся пропасти, что просто не видел ее. Опустить вниз голову было ниже его фрегатного достоинства.

Есть святое правило. Если, скажем, на приеме у английской королевы вы не знаете, как вести себя за столом, следите за тем, кто умнее вас в этой ситуации, и просто повторяйте все движения за ним. Здесь, на Синае, синайский верблюд был умнее меня ровно настолько, насколько я умнее его был на российской сцене. Поэтому я стал подражать ему и тоже гордо смотреть вверх, туда, на вершину темного силуэта горы.

Тоненькой спиралью заползали на нее тысячи фонариков. Мерцая и подрагивая, они карабкались по темному силуэту горы и там, в вышине, превращались в звезды, плавно перетекая в Млечный путь.

Я до сих пор помню, как в этот момент мне захотелось, чтобы со мной рядом были все те, с кем я дружил еще в школе, в институте, все, кого я любил в своей жизни.

О пророке Моисее я вспомнил, когда дорога стала круче, все больше стало попадаться по пути валунов. Они мешали моему верблюду. Он недовольно фыркал, то и дело останавливался. Его трудно было сдвинуть с места, словно это был не верблюд, а осел. Хозяин все чаще и громче покрикивал на него, стегал какой-то длинной хворостиной, и верблюд снова шел дальше, туда, ввысь, в небо. Люди целыми группами уже останавливались на обочинах, чтобы перевести дыхание. Чувствовалось, что многие сильно устали.

Бедный Моисей! В отличие от нас он ведь не один раз поднимался на эту гору. И каждый раз там, наверху, Господь давал ему советы, как заставить избранный им, Богом, народ поверить в того, кто их избрал. Но избранники упорно сопротивлялись и продолжали поклоняться привычному идолу – тельцу. Хоть и идол, но конкретный, золотой. Его можно было пощупать и выпросить у него что-нибудь полезное для хозяйства. А Того, о ком рассказывал Моисей, никто ни разу не видел и не слышал, кроме самого Моисея. И неизвестно было, как и что можно у него выпросить. Правда, Моисей тоже Его не видел, а только слышал. Однако как можно было ему, Моисею, верить, если он обещал отвести их из Египта на землю обетованную, а сам заплутался? И столько лет водил хоть и избранных, но полуголодных соотечественников по одной и той же пустыне.

Даже сам Моисей растерялся. Он ради них столько грехов на душу взял – целых двенадцать египетских казней. Крыс, мышей, жаб, саранчу… всю эту нечисть наслал на египетские поля, чтобы египетское народонаселение поголовно мучалось. “И для чего все эти мероприятия проводились? Чтобы египетский фараон по-хорошему отпустил евреев из Египта! – видимо, не раз с горечью думал Моисей у подножья этой горы, на которую меня, кряхтя, затаскивал сейчас мой верблюд-фрегат. – И он-таки отпустил. А вот соотечественники оказались неблагодарными. Радоваться должны были, что из плена вырвались!”

Хотя о каком плене может идти речь, когда патриарх Иосиф их сам в свое время в Египет всех перетащил? В отличие от фараона, которому служил, Иосиф разбирался в политэкономии и в государственном планировании и вообще знал не только много мудростей, но и хитростей. Даже жрецы-антисемиты ничего с ним сделать не могли – так фараон его слушался. Благодаря фараоновому послушанию Египет при жизни Иосифа стал больше всех других стран производить во времена послеэхнатоновского кризиса валового продукта на душу населения. Практически Иосиф был первым ученым-евреем при короле в истории человечества, потом многие пользовались этим “ноу-хау”.

А еще Иосиф показал всем пример, как надо любить своих соотечественников. Мало того что всех перетащил из деревни в город, он еще и открыл для них разные министерства, фонды, кооперативные лавки, магазины... Словом, всех пристроил на теплые местечки. И ради этого целую перестройку в Египте организовал.

В одном ошибся. Перестройка вечной не бывает. Труды Маркса он не читал. Фараон сменился, и далее все произошло, как писали классики марксизма-ленинизма: после любого расцвета наступает кризис. Кто обычно в кризисе виноват? Евреи. Что такое кризис? Это когда верхи не могут, низы не хотят. Или наоборот. Неважно. Главное, другая династия пришла – фараонов-антисемитов – и всех евреев из министерств, фондов и ларьков погнала. В деревню возвращаться им не хотелось. “Уж лучше, – подумали они, – в рабстве, но в городе”. И остались в Египте, пока этот новый, беспокойный пророк Моисей к ним не пристал: мол, давайте вернемся к себе на родину. Вообще все пророки в истории еврейского народа были очень беспокойными и не давали своему народу спокойно пожить на одном месте. Таким и Моисей был: хватит, говорит, поклоняться идолам, Бог един для всех людей и он нас, евреев, избрал благодаря нашему прадеду Аврааму, чтобы мы учили этой вере и другие народы, и обещал нам за то, что мы их будем учить, землю обетованную. Если мы в нее вернемся, жизнь у нас будет совсем другая. Эта земля очень плодородная, полна ископаемыми, в нее воткнешь палку, а на будущий год с этой палки будут падать лимоны, или помидоры, или апельсины – у кого что. Будем мы на этой земле вечно счастливы и свободны. Словом, собирайтесь – и в путь за светлым будущим. С фараоном я договорюсь.

Однако новый фараон оказался законченным антисемитом. Он и к власти евреев не допускал, и отпускать в светлое будущее не хотел. Во-первых, завидно было, что кто-то будет лучше жить, да еще в другой стране. Во-вторых, как любой антисемит, понимал: эмиграция евреев из государства – утечка мозгов. Уперся фараон. И тогда Моисей ему такую разборку закатил, что мало фараону не показалось! За то, что фараон в очередной раз обманул пророка и несмотря на свои же обещания так и не отпустил евреев на землю обетованную, Моисей упросил ангела задушить всех египетских детей-первенцев.

Посмотрел наутро фараон на задушенных первенцев и понял, что с Моисеем ему лучше дела не иметь. И сказал: “Убирайтесь, чтоб я вас никогда больше не видел и не слышал”.

Арабы, которые пришли на эти места через две тысячи лет, до сих пор за эту историю на евреев очень сильно обижены.

В общем, после всего, что Моисей натворил, евреям надо было убираться из Египта как можно скорее. Но тут уж сам Господь решил испытать избранный им народ. Начал их с помощью Моисея водить кругами по пустыне и морить голодом. Мол, кто пройдет эти испытания, тот уверует, что Бог един. Тому земля обетованная и достанется.

Не ожидали евреи такого подвоха. Людям, как всегда, любое испытание кажется несправедливостью. И начали они своему пророку закатывать скандал за скандалом. “Сколько можно нас дурить? Ты зачем увел нас из плена, где нам было так хорошо?”

Пригорюнился Моисей, сидит у подножья горы на Синае и думает: “Неужели Господь от меня отвернулся?”.

И вдруг загорается куст. Из пламени является ангел и говорит Моисею: “Плохо ты справляешься с заданием, которое тебе дал Всемогущий. Люди твои перестали верить твоим речам. Поднимайся к рассвету на вершину этой горы, и там Творец сам наставит тебя на путь истинный”.

Первое, что Бог объяснил Моисею: пророк должен быть не только вождем, но и учителем. Поэтому, во-первых, ты прежде всего передай своим от меня заповеди. А чтобы они поверили, что эти заповеди от меня, придется тебе перед ними пару чудес сотворить. Иначе какой я для них Всемогущий, если только умею читать нотации? И научил он Моисея разным фокусам.

Захотят евреи пить, ударит Моисей жезлом в скалу – треснет скала, и из трещины польется ручей чистейшей воды. Доволен народ. Ай да Бог, ай да Моисей! И верят искренне в Творца целый день. Пока ручей не высохнет. Наутро, как проголодаются, опять сомневаться начинают. Мол, Моисей, голодные мы уже, есть хочется. Куда твой Бог смотрит? Избранные мы или не избранные в конце концов? Неужели он о нас позаботиться не может? Выйдет Моисей в центр толпы, возденет руки к небу, скажет пароль – и с неба посыпятся куропатки. Причем уже жареные и с приправой. Словом, благодаря всем этим санкционированным сверху чудесам Моисей убедил все-таки своих соплеменников в том, что пора с язычеством заканчивать. В последний раз сказал ему довольный Господь все там же, на горе: “Молодец! Награда тебе будет – земля обетованная. Посмотри вон туда, вдаль. Видишь за этими горами? Вон она. Веди туда своих и поторапливайся, а то они снова скоро во мне разуверятся. Сам же ты до этой земли не дойдешь. Замучил ты меня. Заберу я тебя лучше к себе. Так мне же спокойнее будет. Если я тебя на земле оставлю, ты меня достанешь со своим народом”.

Повезло Моисею, что забрал его к себе Всевышний до того, как его соотечественники увидели обещанную им землю. Разорвали бы на части. Не то что лимоны с палки не сыплются, палку эту и воткнуть некуда – сплошной камень.

Смотрели евреи на эту землю, и ни один из них не мог предположить, что всего через каких-то три с небольшим тысячи лет все эти камни покроются цветами. И что каждому туристу местные гиды будут с гордостью говорить: “Смотрите, к каждому корешку этих цветочков через компьютер вода иглой впрыскивается. А ведь на этой земле ничего раньше не росло”. И все туристы из разных стран будут уважать и любить Израиль за эту трогательную, подведенную к корешкам жизни воду.

А тогда рассердились евреи сильно на Моисея! Чуть в Боге, который их избрал, окончательно не разуверились. Обидно стало Творцу. И решил он: “Не буду больше им ничего советовать и не буду их учить и наставлять. Пускай до всего собственным умом доходят. Мучаются пускай и умнеют сами. А поскольку многие из них все еще своему тельцу золотому поклоняются, пускай пройдут самое страшное в истории испытание – золотом! Может, тогда вспомнят, что избраны были мною для того, чтобы другие народы заповедям учить, а не для того, чтобы просто считать себя избранными Вот когда это поймут, тогда и обретут землю обетованную. В душе своей”.

Словом, сами евреи подвели себя безверием. Поверили бы Моисею, Господь бы их и привел сразу в Швейцарию. За сорок лет он их вообще до Урала довести мог, богатого всякой всячиной. Была бы у нас сейчас хоть одна процветающая Уральско-Еврейская республика.

Вот такие великие события разыгрались на этой горе. И начало человечество свое восхождение к заповедям. Как по этой горе, медленно, в темноте, с препятствиями, с валунами на пути, с пропастями по краям, но с фонариками. Далеко не каждому удается добраться до вершины и увидеть рассвет.

У подножья горы, где когда-то явился ангел Моисею, в шестом веке построили первый в мире православный монастырь. Называется он “Монастырь святой Екатерины”. Все паломники, спускаясь с горы под утро, идут в этот монастырь. Так и стоит он с тех пор крепостью в обрамлении гор, которые нимбом окружили его от войн, непогод, мировых катаклизмов. Даже сам мусульманский пророк Мухаммед выдал монастырю охранную грамоту. Он ведь в этих краях хозяйничал – обращал кочевников в свою веру. Но монастырь не тронул, несмотря на то что на христиан косился, как на соперников по отъему паствы. Тем не менее Мухаммед признал, почувствовал, что Моисей тоже не простой пророк был, а как и он – пророк конкретный. Они, пророки, друг друга, как рыбак рыбака, издалека чувствуют. С тех пор все мусульмане Моисея тоже почитают и называют его Муса. Так что в этом монастыре теперь две достопримечательности – охранная грамота, подписанная самим Мухаммедом, и тот самый куст неопалимой купины, из которого в огне явился Моисею ангел. Куст, как рассказывают очевидцы, после того как сгорел вечером, наутро ожил и до сих пор цел-целехонек. Но, поскольку все посетители хотят до него дотронуться, приобщиться к чуду, сам куст упрятали в подвал, чтоб он не стерся от взглядов. Только дырку в полу прорезали, под которой куст растет. Под дыркой такая темнота, что ничего не видно. Приходится верить монахам на слово: мол, он еще там до сих пор. Зато народ со всего мира едет на эту святую дырку смотреть и рукой ее ощупывать. Так что теперь дырка намоленная и уже не имеет значения, есть там куст или нет. Потрогаешь рукой ее края, и так хорошо на душе становится, что веришь во все монашеские рассказы.

Почему человека так тянет ввысь, к небу, к звездам? Может быть, фантазеры правы и действительно наши хромосомки закинуты из каких-то других миров. Или нас, еще получеловеков, воспитывали и наставляли на путь истинный некие пришельцы из других галактик. Было их, судя по всему, двенадцать. Неспроста в мифах всех народов пантеон богов всегда из двенадцати – чуть не написал “человек” – нет, не человек, небожителей. Ведь в самых древних шумерских мифах все боги так и называются – небожителями. И каждый раз перед появлением очередного бога-небожителя сначала вспыхнет пламя, или огненная струя появится, или опустится на землю огненный шар – словом, шум, грохот. То есть гравитацию боги использовать в то время еще не умели. Летали, судя по священным текстам, на жидком топливе. Значит, Земля была нужна им позарез.

Ни в одном космическом закоулке не могли они найти столько нефти, сколько уже тогда было на нашей голубой планете. Вот и прилетели они к нам за нашими богатствами. Сами работать не хотели. Разучились. Потому что на их планетах уже был коммунизм. А предки наши о работе даже думать не могли в то время. Они только научились палочку о палочку тереть, чтобы огонь добывать. Посовещались небожители и решили из местных получеловеков наклонировать себе пролетариев, которые бы делали все, что этим небожителям заблагорассудится. То есть клонировать тех, кого бы они могли эксплуатировать, как самые последние капиталисты. Или коммунисты, что, собственно, одно и то же. Посовещались и провели такой эксперимент: густо замесили свою кровь с нашей плотью. Или наоборот. Не суть. Суть в том, что наши предки до их прилета были романтиками. По опушкам и берегам речушек неандертальцы счастливые валялись со своими нежными неандерталками. Были они все телепатами и телепатками. Даже черепа у них были удлиненные. Та часть была развита на задворках мозга, которая позволяла всегда “телепать”. Достаточно было влюбленному посмотреть на свою возлюбленную – и бежали они вдвоем на опушку, и прекрасно проводили там время. И понимала возлюбленная – это любовь! Кстати, это все в первой части Ветхого завета описано. Раем обозначено. А Богом любовь была.

Но меркантильным технократам-пришельцам вся эта романтика казалась архаизмом и была так же непонятна, как непонятна глухому музыка Бетховена. У них на Альфа-Центавре уже давно правил Интернет. Он весь их романтизм давно подмял. То есть любовь у них еще теплилась, но это была только любовь к Интернету. Плодились они по Интернету, женились по Интернету, природу наблюдали по Интернету. Единственно, что им нужно было не по Интернету, – это нефть и другие наши полезные ископаемые. И еще нужна была дешевая местная рабочая сила. Что-то вроде “желтой” сборки.

В общем, начали они свой эксперимент – клонировать себе из наших нежных прадедушек и прабабушек рациональный рабочий класс. Даже ученые нынешние удивляются, как это вдруг из неандертальцев сразу, всего за несколько сот лет, образовались по всей Земле кроманьонцы. На такую эволюцию должна была уйти пара миллионов лет. Правда, кроманьонцы тоже генетическими лентяями оказались. Не все у пришельцев в эксперименте сошлось. Разочаровались они поначалу в своих созданиях, пытались даже болезнями их вытравить. А те все плодились и плодились. Пришлось наклонированных особей заставлять работать. В общем, стали наши предки быстро меняться. Руки у них стали становиться более ловкими, пальцы цепкими, а черепа укоротились. Думать стали меньше. Телепатии лишились. Потому что речь образовалась. Зачем речь нужна человеку? Чтобы врать! При телепатии как-то особенно не соврешь – все по глазам видно. Зачем врать человеку понадобилось? Потому что первая собственность появилась. Вот с тех пор человечество наше земное проходит испытание собственностью. Поэтому до сих пор не могут ужиться внутри нас кровь неандертальцев с плотью пришельцев. Борются на планете за господство над миром любовь, доставшаяся нам от предков и природы, то есть от Господа, с нефтью, открытой небожителями!

Намеки на всю эту историю-триллер можно найти во множестве древних сказаний и даже в первых главах Библии. Если, конечно, читать, как в советское время учили, между строк. Ведь все священные книги писались под наблюдением строжайшей цензуры. А иногда не просто цензуры, а даже инквизиции. Но те, кто писал, были талантливыми. И они все, как и полагается гениям, весь смысл спрятали между строчками. Лично я, когда читаю все эти легенды, мифы, сказания, каждый раз удивляюсь. Какие-то боги в них не божественные. Дерутся друг с другом, друг другу изменяют, людей подговаривают, собственных детей едят, гениталии друг у друга откусывают. Не по-божески это все, по-моему. Разве может Господь, Всевышний, Всемогущий, обижаться и мстить человеку? Настоящий бог всех понимает и всем помочь должен, если, конечно, от него не отворачиваешься. А эти все небожители по поведению скорей напоминают сосланных с какой-то планеты зэков, во главе которых, естественно, всегда самый авторитетный. У кого Бел, у кого Зевс, у кого Перун. Но наши прадедушки и прабабушки их, естественно, за богов принимали. Потому что те великие чудеса им показывали: телефоны, телевизоры, фонарики лазерные, наушники, умещающиеся в ухе, кресла-катапульты, разъезжающие печки и всякую летающую всячину.

Конечно, тут вопрос возникает: куда они, все эти пришельцы, вдруг делись, чего они так напугались? Ответы надо искать опять в священных книгах. Сбежали они от Великого потопа. Земля-матушка больше не захотела в таком рабском положении находиться. Терпела-терпела она, да не вытерпела. Заступилась за своих детей! Чуть-чуть так повернулась осторожно и стряхнула с себя незваных рабовладельцев, как собачка, выйдя из воды, стряхивает с себя ненужную ей влагу. Где было раньше на Земле тепло, там стало холодно. И наоборот. Ледники растаяли, и чистейшей водой смыло даже память о тех безнравственных временах. Эта память сохранилась только в виде мифов, сказок, легенд о коврах-самолетах, скатертях-самобранках и печках-такси.

Кстати, эта сцена – как небожители с Земли стартуют от испуга, что вскоре все их нефтяные вышки вместе с ними затопит, – тоже описана в тех же священных книгах. Глядя сверху, из космоса, на нашу Землю, даже главный авторитет-пахан пожалел о том, что не предупредили они созданное ими человечество о предстоящей беде. Особенно горевали двое. Главный авторитет, у которого все-таки прояснилось что-то в его туманной технократической душе от долгой жизни с земными романтиками. И еще очень одна богиня плакала. Ей особенно жалко было покидать Землю. Так ей нравилось по опушкам валяться с местными аборигенами. Не было на ее планете таких милых чудаков, как на Земле. Одно слово – технократы, обезэнергеченные. Интернетовские. От них только заразиться можно было вирусом компьютерным.

Позже мы об этой пылкой особе узнаем из легенд о богине Иштвар, которая потом через Средиземное море приплывет в Грецию под именем Афродиты.

Человек же, хоть и подредактированный, оказался побойчее, чем создатели думали. Выжил он, вспомнил советы одного из небожителей, тоже авторитета, как надо плодиться, детей рожать. Словом, веру в себя не потерял. Понял наш прадедушка, что у него тоже способности есть.

Вот с тех пор так и правит человечеством интерес к нефти, доставшийся от технократов-пришельцев, и любовь, подаренная природой от настоящего Бога, который к чудесам мелким никакого отношения не имеет. И который уверен, что испытание собственностью человек все-таки пройдет благодаря тем корешкам-хромосомкам, которые были оставлены нам нашими земными, а не пришлыми прадедушками. И тогда телепатия снова к нам вернется. И вавилонская башня будет достроена, что означает – космос откроется! А Интернет, конечно, останется. Но так, как обычное приспособление. Как нужные нам в хозяйстве молоток, пила, сверла, телевизор, пишущая машинка.

Может, Моисей тоже послан был инопланетянами. И Иисус, и Будда. Может, те, кто от потопа сбежал, горько сожалели о том, что натворили на голубой планете, и раскаивались потом всю свою оставшуюся многотысячелетнюю жизнь. И постоянно своих посланников к нам присылали, чтобы те объясняли нам, ими созданным, что Бог один – на всю Вселенную. Трудно поначалу было это нашим предкам объяснить. Слишком много те, первые пришельцы, в свое время чудес показали. Пришлось и новым посланникам тоже прибегнуть к фокусам. Кто по воде походит, кто мертвого воскресит. Вот так пришел мир к единобожию. Хоть у всех народов имена этого Бога разные, но суть одна – не делай другому того, чего не пожелаешь себе.

Может, и сфинкс смотрит в небо с ожиданием и благодарностью за то, что те первые небожители все еще о нас помнят, и надеется, что хоть мы не станем такими же технократами, как они, несмотря на то, что и у нас Интернет появился. И наши земные хромосомки любви все-таки выиграют поединок с нефтью. Иначе бы не шли сюда люди, к этой горе, освященной заповедями, а совершали бы на нее восхождение по Интернету, как многие теперь заходят в Пушкинский музей, в Эрмитаж, на их сайты. И даже цветы любимым, и то дарят по Интернету. А что от такой любви может родиться? Только “томагочи”.

Вот такие странные фантазии обуревают, когда раскачиваешься на верблюде по пути в поднебесье… И даже думается: наверно, когда-нибудь надо будет написать роман под названием “Любовь и нефть”.

Когда поднялись на вершину, было еще темно. Не верилось, что восхождение закончилось. Последние километры, на крутом подъёме, пришлось карабкаться в темноте самому, без верблюда. Перепрыгивать с камня на камень. Хотелось развернуться – и туда, вниз, обратно к подножию, к комфортабельному верблюду, который покорно ждал моего возвращения.

Но тысячи людей вокруг пыхтели, задыхались, шли, ползли. Стыдно было думать о возвращении. Беспокойное все-таки человек существо! Нет чтобы спать себе спокойно сейчас дома и видеть все то же самое в предрассветном сне. Зачем и мне, и всем им вокруг это понадобилось? Почему так много людей любит путешествовать? Наверное, потому, что в путешествиях встречаешься с новыми людьми и общаешься с ними так недолго, что не успеваешь разочароваться в них. В результате появляется вера, что хороших людей на свете больше, но они все путешествуют. Плохих меньше, но они лучше объединены. И живут в городах. К тому же в путешествиях у людей проявляется все самое хорошее, что в них есть. Это же проявляется и в себе самом. То есть путешествия придают уверенности в том, что ты сам не безнадежен. В путешествии крепнет вера в себя.

Честно говоря, я уже не верил, что когда-нибудь это мучение-восхождение закончится. Казалось, вершина, как горизонт, отодвигается от меня, дразнит, издевается надо мной с каждым моим вроде бы победным шагом. Хотелось, как в жизни, бросить это все. Болели суставы, ныли мышцы, жаловался на свою участь мозг и просился обратно в отель, в постель, под одеяло.

Но сзади подпирала толпа. Дышали в спину, как в метро. Подталкивали сопением. Невозможно было остановиться. Как на демонстрации. За спиной чувствовались колонны людей. На обочину уже нельзя было сойти, потому что обочины не было. Были горы и пропасть. Прямо за мной карабкался в поднебесье старый японец, лет шестидесяти-восьмидесяти. Трудно по японцам определить, сколько им лет. Одно я мог сказать точно – он был хромой и с палкой. Но хромал так ловко и быстро, что было стыдно уступить ему дорогу, пропустить вперед себя. На час с лишним он стал моей совестью. Он буквально гнал меня своей палкой, заставляя переводить дыхание на ходу. Где он так научился хромать по горам? Может, тренировался по утрам на своей Фудзияме? Он заставлял меня, чтобы выдержать этот темп, напевать про себя песню Высоцкого: “И можно свернуть, обрыв обогнуть, но мы выбираем трудный путь, опасный, как военная тропа”.

Уже несколько раз мне казалось, что мы на вершине. Но за очередной скалой начинался очередной подъем. Снова тропа уходила куда-то вверх, впрочем, даже тропой это назвать было нельзя. Очень хотелось домой. Так обычно думается о доме, когда едешь рано-рано утром на работу в автобусе. И даже представляешь, какую бы ты выбрал сейчас позу под одеялом: растянулся или свернулся калачиком. И тогда ненавидишь все вокруг: и автобус, и работу, и эту космическую темноту за окнами автобуса.

Но мы выбираем трудный путь!

Неожиданно вместе с японцем-погонялой мы буквально вынырнули с почти отвесной тропы на самую макушку горы. Наверное, такое же ощущение было у Садко, когда он поднялся на поверхность со дна морского. Небо было очень близко. Звезды висели на созвездиях-ветках, как спелые яблоки. От фонариков, звезд и кое-где светильников над всё теми же арабскими сувенирными лавками с бусами вершина казалась освещенной, правда, скуповато. От количества людей в полутемноте она напоминала дискотеку, в которой вот-вот заиграет музыка.

Жизнь кипела, а значит, арабы торговали. Они даже здесь открыли свои лавки. Не лень им было ради своей копеечной прибыли забраться в такую высь. Собранные где-то из досок, где-то из фанерных ящиков, их лавки напоминали будки наших пенсионеров на садово-огородных участках в три сотки. Чайные и закусочные больше походили на спортивные раздевалки, в которых пахло потом, снятыми башмаками и перетренировавшимися спортсменами, восстанавливающими мягкими напитками потерянную жидкость.

Но все это было такой мелочью по сравнению с тем счастьем, которое испытывал каждый взошедший. Успел! Добрался! Если б я поглядел на себя в зеркало, я бы сказал, что у меня было выражение лица бухгалтера, у которого сошелся годовой отчет. Даже в арабских лавках было что-то в этот момент романтическое. Сидеть на фанерном ящике и попивать чаек среди мировой туристической толпы в скупом свете арабской волшебной лампы Алладина. Арабы, и те казались после такого восхождения удивительно симпатичными. И непонятно было, как евреи не могут с ними договориться и за что так на них обиделись. Сели бы вот так вместе на фанерный ящик, попили чайку и договорились. Правда, для того, чтобы так сесть, надо предварительно совершить восхождение. А еще точнее, созреть до него.

Однако было очень холодно. Минус три-четыре градуса. Дул ветер. А что, собственно, ему еще было делать ночью в горах? Только дуть. Вот он и дул. Он очень по-своему радовался общению с многотысячной толпой. Несмотря на взятые с собой теплые вещи, я купил у араба два полосатых матрасика размером с прикроватные коврики, чтобы закутать в них и верхнюю и нижнюю половины туловища. После чего стал искать место, как ищут в театре, когда билеты проданы, а места на них не пронумерованы. Дело оказалось непростым. Самые умные забрались сюда уже с вечера. Заняли первые ряды партера, амфитеатра, сидели на выступах и в пещерах, как в правительственных ложах. Мне досталось не самое плохое место в первом ряду галерки. Место стоячее. Один шаг – и попадал в бездну. Галерка была на самой макушке горы, плоской, с темным силуэтом одинокой католической часовенки. Видимо, именно на этом месте Моисей и проходил курсы повышения квалификации.

Чтобы матрасы держались на мне крепко, я обвязал один из них вокруг себя купленной у арабов веревкой. Другой матрас держал от ветра кульком на голове. Мне жалко было, что никто из этой темной бездны не может сейчас меня сфотографировать.

Люди все прибывали и прибывали. Начинался переаншлаг. Если бы вход на гору был платный, то там, внизу, должны были уже спрашивать лишний билетик. Странно, как местные арабы до этого еще не додумались?

Кого тут только не было! Немцы восстанавливали потерянную жидкость, естественно, пивом. Уставшие итальянцы отряхивали от грязи свою модную одежду. Причем делали это впервые в жизни молча. Японцы фотографировались на фоне взошедшей Венеры. Они были уверены, что уж их японская сверхвспышка добьет и до Венеры.

Мне, как всегда, повезло. За спиной послышалась русская речь. Скорее говорок русско-украинский. Черновцы или Харьков. По этому говорку в любой точке мира можно безошибочно узнать наших эмигрантов. Он почему-то появляется только, когда они от нас уезжают. Лично я ни в России, ни в Советском Союзе, ни на Украине никогда не слышал такого акцента, который больше всего подходит для комедий или для пьес, поставленных по Шолом-Алейхему в оперетте.

– Ну что, Сара, будем молиться на рассвете? – спросил мужской, сильно грассирующий голос, как будто всю жизнь отрабатывал скороговорки на “р”.

Сара не ответила.

Второй, не менее шолом-алейхемовский мужской голос, начал рассказывать подробности из жизни Моисея.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил первый.

– Я вчера прочитал это на сайте Моисея, – ответил второй, не подозревая, что говорит это все через матрас на ухо мне и практически тем самым навсегда попадает в мировую историю.

Они стали обсуждать Моисея, иудаизм, выкрестов и Арафата одновременно. Наконец тот, который говорил обо всем увереннее остальных, заявил, что по последним данным Арафат – в прошлом еврей-десантник, он был заслан на Ближний Восток Комитетом Государственной Безопасности СССР, но, когда прыгнул с парашютом с самолета, промахнулся, попал в Палестину. Чтобы его не опознали, надел на голову полотенце и с тех пор косит под араба. И сам уже поверил в то, что он араб, потому что арабом теперь ему значительно выгоднее быть, чем евреем.

Но вот небо начало светлеть, и на горе стали проявляться люди, как проявляются в темной комнатке фотографа цветные фотографии. Многие, оказалось, пришли в своих народных костюмах. Негры-христиане в белых одеяниях, экскурсия из Латинской Америки – словно с бразильского маскарада, человек тридцать японцев. Одеты одинаково в теплые оранжевые жилеты. Напоминают издали наших шпалоукладчиц. Они заняли целый выступ и держали перед собой ноты, словно собирались вот-вот запеть, но ждали сигнала. Стали проявляться постепенно и цепи гор, которые ветер волнами гнал к нам из-за горизонта. Начиналась предрассветная увертюра цветов. Даже в шуме ветра слышалась ее музыка.

– Сара, ты видишь, вон там земля обетованная, – послышался снова сильно грассирующий голос. – Вон она. Отсюда Моисей ее увидел впервые. Именно такой она изображена на его сайте.

Чем светлее становилось небо, тем приглушенней слышались голоса, словно каждый к чему-то готовился, очень важному. Бледнели все звезды, кроме Венеры. Она, Венера, словно вытягивала солнце из-за горизонта. И оно было уже где-то совсем рядом. Темнота сопротивлялась его лучам из последних сил. Но они пробивались, как пробиваются травинки через асфальт. Уже подрумянились горы, и загорелся над горизонтом солнечный нимб, точно указав, где сейчас появится аура бога Ра.

Внезапно голоса мгновенно стихли! Словно на горе никого не было. Солнце дожидалось именно этого момента. Мгновения тишины! Оно осторожненько высунулось, сначала одним своим лучом полоснув по остаткам темноты, и поводья невидимой колесницы бога Ра вытянули его. И вдруг… в этой тишине раздались аплодисменты!!! Как в театре. Аплодировали на горе все. Аплодировали свету, победившему тьму, аплодировали богу Ра. И верилось, что на свете есть все-таки одна мировая душа. Аплодировали люди разных национальностей и конфессий, люди разных языков и культур. Это был тот единственный момент в моей жизни, когда верилось, что люди когда-нибудь все-таки начнут жить по заповедям. И снова хотелось, чтобы все мои родные стояли сейчас рядом со мной лицом к поднимающемуся солнцу!

– Сара, я все-таки помолюсь, – сказал тот же голос совсем шепотом.

Запели японцы. Не для кого-то. Им было все равно, слушали их или нет. Они запели для себя. Их мелодия была красивая и, видимо, очень древняя. Наверняка была посвящена свету. Арабы никому не навязывали бусы. Немцы замерли, как в стоп-кадре, с пивом в руках. Молчали итальянцы. Негр в белом был похож на привидение. Он раскрыл Библию и что-то бубнил себе под нос.

Солнце выбиралось из-за горизонта легко, по-спортивному. Оно было удивительно огромное. Мне казалось, что я смотрю на него через увеличительное стекло. Совсем рядом, перед глазами, ближе, чем на ладони. При этом на него можно было смотреть, не жмурясь, оно не было агрессивным и не слепило. Всего несколько минут – и гора начала согреваться, как будто сковородку нагревали на электрической плите. Мне было жалко, что солнце так быстро вынырнуло. Я скинул с себя ужасные матрасики. Ветер стих. Представление окончилось.

И таким глупым казалось отсюда, сверху, думать о том, что где-то там внизу идут споры, чья конфессия правильнее, чья обрядовость точнее. Все это имело значение только внизу, в городах. Потому что это был спор за паству, а не за веру, то есть за те деньги, которые принесут в церковь. С той ночи, которую я провел на горе Моисея, когда я слышу подобные споры, я вспоминаю, сколько вокруг меня было людей со всего мира, сколько языков и костюмов. Как это было красиво! Так и религии. Они должны быть разными на Земле, удобными для своих народов и обряженные в разные одежды. Как цветы в поле! Ведь скучно подумать, что целое поле может состоять только из одних цветов, пускай это будут даже розы.

На обратном пути я оступился три раза. Причем один из них так сильно, что чуть не вывихнул ногу. Это означало, что Господь мне простил только половину грехов. Но я особенно не расстраивался. Во-первых, и это уже было немало. Во-вторых, кто-то из мудрых сказал: нашего человека надо уважать уже хотя бы за его намерения, потому что все равно у него ничего не получится. А намерения у меня были.

У подножья горы нас всех ждал открывающийся в девять часов монастырь святой Екатерины. Но это уже была не столько Вера, сколько Церковь. Со своими торговыми лавками, в которых можно было купить иконы новые, иконы старые, кресты, освященные на горе, какие-то талисманы. Хотя еще Иисус учил: “Уберите торговцев из храма”. Все-таки мы еще не научились слушать проповеди. Как настоящий представитель нашего неискоренимого язычества, я купил себе все, что и подобает туристу. Посмотрел на самое святое место – намоленную дырку в полу, под которой до сих пор якобы цветет куст неувядающей неопалимой купины. Взглянул на мироточащие иконы. Словом, на все те чудеса, которыми славен монастырь. Ведь без чуда любой монастырь – как женщина без сережек и без колец. Еще пытался прочитать по-арабски охранную грамоту, выданную Мухаммедом. Слышал, как стоящие сзади русские были недовольны тем, что Мухаммед писал так неразборчиво и не по-нашенски.

Если бы я был в этом монастыре до восхождения, он бы меня, конечно, поразил. И своими крепостными стенами, и мироточащими иконами. Но теперь даже лица монахов этого монастыря казались какими-то полноватыми, и не очень верилось, что они постятся. У некоторых при виде хорошеньких женщин оживлялись взгляды. Да, это была церковь, а не вера. Но многим и она была нужна. Она делала свое дело, очень православное. Многие ведь еще боятся общения с небом напрямую. Им необходим посредник.

Самым худощавым православным монахом в этом монастыре оказался наш монах из Пермского мужского монастыря. Он был похож на Алешу Карамазова, во всяком случае, именно таким я представлял героя Достоевского. У него были глаза человека, которому удалось уравновесить соотношение между потребностями, обязанностями и удовольствиями. Глаза человека, который умеет получать удовольствие не столько от удовлетворения потребностей, сколько от выполнения обязанностей. Они напоминали маленькие голубенькие чашечки весов, тоже находящиеся в равновесии.

Я признался ему, что на обратном пути с горы три раза оступился и один раз чуть не сломал ногу. Монах серьезно задумался и, глядя на меня все тем же светлым, очищенным взглядом, сказал:

– Вы очень злой бываете на сцене.

После такой фразы пришлось задуматься мне. Но я попытался все-таки оправдаться:

– Да, я злой. Но на предателей.

Монах снова задумался:

– Может быть, – сказал он, теребя бороду и скорее размышляя вслух. – Может быть, тогда вы и правы. Есть такие строчки в Псалме (он назвал номер Псалма): боритесь всегда против врагов Господа, но никогда не боритесь против врагов своих.

И все-таки моя главная мечта не сбылась. Да, я побывал во многих исторических музеях, насмотрелся на бесконечные развалины. Узнал много новых слов: мастаба, россецкий камень. И даже выучил, как мое имя записывается в древнеегипетских иероглифах. Еще валялся, глядя на космос ночью между барханами у бедуинов. Любовался вечной тишиной подводного мира. Чувствовал себя частичкой мировой души на горе Моисея. Может быть, даже отмолил часть грехов, а пирамиды так и остались неразгаданными.

Возвращаться в Египет мне по-прежнему не хотелось. Потому что Египет – замечательная страна, но в ней есть существенный недостаток для меня – арабы. Впрочем, так можно сказать про любую страну. В Америке очень раздражают американцы, в Германии слишком много расплодилось немцев. Италия была бы значительно честнее без итальянцев. А если из Франции убрать французов, Париж был бы идеальным городом мира. Единственная страна, которой не подходит эта метафора, – Россия. Если из нее убрать русских, то останется одна скучная грязь. А с населением грязь все-таки вперемешку с веселухой. Что и есть Россия!

То ли на меня и впрямь подействовало восхождение и я стал менее серьезно, чем раньше, относиться к себе, истрепав в клочки шорты Ферре и разбив очки Гуччи, то ли ко мне повернулся наконец сам бог Ра за мои светлые намерения, но в последние дни мне чертовски повезло. Впрочем, “чертовски” – слово неправильное, грубое. Хотя интересно, почему люди говорят “чертовски повезло” или “чертовски красив”, а также “дьявольски красив” или “дьявольски умен”. Почему не говорят: “по-божески умен” или “по-божески красив”. Наверное, потому, что красота из тех же закромов, что и нефть. И везет только тем, кто к этим закромам допущен. Что ни говорите, а по части выражений наш народ умен. Причем чертовски!

Поэтому мне не повезло. Нет! Мне бог Ра сделал подарок. Прислал от имени какого-то захолустного местного турбюро гида, очень не похожего на предыдущих. Молодой, неживотастый, веселый, не почесывал себя в области паха, как это постоянно делают арабы прямо на улицах. Он был похож на фрагмент древних фресок. И действительно оказался не арабом, а коптом. Потомком тех древних настоящих египтян, которые еще сохранились в Египте и которые делают вид, что дружно живут с арабами. Его глаза не играли в прятки. С арабами его роднило только то, что его мама тоже училась в Москве и до сих пор, как он сказал, тащится от русской литературы и сейчас читает Пелевина. Она до сих пор любит Россию настолько, что он очень удивлен, как он оказался коптом арабским, а не коптом русским.

Он очень неплохо говорил по-русски, хотя в России ни разу не был. Но уже знал такие слова, как “разборка”, “новый русский”, “развести”, “лох”. Видимо, мама зачитывала ему вслух страницы из Пелевина. Он даже знал выражение “в натуре”. Правда, пристраивал его в своей речи совершенно не к месту. Например, спрашивал меня: “Как вас, в натуре, звать?”.

Он сказал мне, что русские туристы ему очень нравятся, они веселые и неизвестно, что от них, в натуре, можно ожидать. Однако в последнее время эта черта начала его пугать и порой он чувствует себя лохом. Хоть и знает, что такое, в натуре, новый русский, но не всегда еще знает, как с ними надо, в натуре, обращаться.

Мы совершили с ним этакий бартер. Я рассказал ему то, что считал нужным, о новых русских, обучил новым словам и словосочетаниям, типа “колбасить в кислоте”, “дуть в уши”. Попытался научить распальцовке. Объяснил, что и в русской речи появились, как и в английской, определенные и неопределенные артикли. Неопределенный – “типа”, а определенный – “конкретно”.

За это копт поведал мне тайные слова, после которых даже арабы с бусами должны были меня уважать настолько, чтобы бежать от меня восвояси. Я не знаю, что означали эти слова. Их было, видимо, так же трудно перевести на русский, как объяснить арабам, что означает наше выражение “лохматить бабушку”. Похвастаюсь только тем, что уже через два дня я научился произносить их почти без акцента. Арабы застывали вместе со своими ювелирными изделиями в руках, превращаясь в монументы самим себе. Провожали меня взглядом, в котором сквозь ненависть просачивались уважение и непонимание: как это – иностранец, а не лох? Я считаю, израильтянам надо эти слова преподавать детям уже в начальной школе.

Забегая вперед, скажу, что мой новый молодой друг вскоре похвалил меня. Он отметил мое хорошее чувство юмора и даже сказал, что мне надо быть юмористом. Еще сказал, что я, в натуре, не новый русский, потому что я ни разу не попросил его отвести в ювелирный магазин или в бутик, где самые дорогие вещи, и не спрашивал у него в историческом музее, с кем договориться, чтобы купить что-нибудь из сокровищницы Тутанхамона. Но главное, его поразило то, что я в последний день пребывания в Египте попросил его свозить меня к пирамидам, хотя один раз уже их видел. Вообще мои просьбы его сильно удивляли. Например, пообедать в истинно арабской забегаловке, куда заходят самые нищие арабы или съездить всего лишь на один вечер из Каира на то место, где стоял Александрийский маяк. И это вместо обычных для русских банкетов. “Нет, вы не новый русский, – закончил он свое признание. – Не надо мне, типа, дуть в уши. Я, в натуре, не лох”.

И мы отправились с ним к пирамидам!

Вечерело, солнце уже обогревало пустыню нехотя. Оно устало и готовилось к отдыху. Поэтому остывало быстро, как электрическая плитка, которую выключили. Нехотя вез нас и таксист.

– Уже поздно, -объяснил он. – Вас не пустят.

– Куда не пустят? – спросил я не без иронии. – В пустыню?

– Да, ворота в нее закрываются в пять! – без иронии отвечал таксист.

Мой копт смотрел на проблему более оптимистично. Он знает охрану и договорится. Его волновало только то, что погода начинает быстро портиться. Поднимался ветер, который в литературе обозначается обычно словом “нехороший”. Я бы сказал точнее – нервный. Даже с дороги было видно, как он закручивает в пустыне песочные вихри.

Да, в этот вечер мне очень повезло: погода испортилась! И во всем околопирамидном пространстве не было ни души. Нервный, доходящий порой до истерики, ветер сдул всех. Только охрана в белой форме с красивой песочной, в тон пустыне, отделкой ела, сидя на парапете, копченую рыбу, разложив ее на газете. Видимо, тоже потомки московских общежитейцев. Они не обращали на нас внимания. Подумаешь, двое сумасшедших! Не стоит того, чтобы отрываться от рыбы.

Зато пирамиды словно ожили. Их рабочий день закончился досрочно! Они были самими собой, перестали работать фотоателье и первым чудом света. Вихри песка срывались с барханов, как брызги с бурунов на море, веселились вокруг пирамид. Даже сфинкс, несмотря на отбитый нос, не был так суров. У него уже не было такой скорби в глазах, как обычно. И за всем этим непогодным беспокойством в пустыне опять чувствовалось вращение Земли, и пирамиды маленькими грузиками уравновешивали ее вращение. Может быть, они всегда и были гирьками на весах трехмерной истории человечества, одна из осей которой – вечность тонкого мира.

Мой гид-копт все эти новые теории контактеров, фантазеров, экстрасенсов и прочих ведьмаков считал антинаучными, шизофренией, а главное, кощунством над прахом его прадедушек и прабабушек, в натуре. Поэтому он мне с особой тщательностью рассказал, как строились эти пирамиды, какие использовались людьми приспособления, рычаги, как клались друг на друга плиты, а в конце очень серьезно, словно обиженный ребенок, выпалил: “Это был труд многих тысяч людей, наших предков. А ваши ученые придумывают эти загадки, в натуре, потому что сами работать не умеют. Они дуют вам в уши. Я правильно сказал?”

Еще как правильно!

Вот она, разгадка!

Я ощутил ее за этими случайно сказанными от обиды словами моего молодого египетского друга. Пирамиды созданы простыми людьми, а все загадки выдуманы учеными, которые никогда столько не работали, а поэтому не могут даже представить себе, что человек может такое создать!

В этот момент, когда я сплел в уме эту фразу, даже сфинкс, показалось, подмигнул мне, а от пирамид теплым приветом прилетел порыв ветра. Они были согласны. Они разрешили прикоснуться к ним душой.

Понимаю, на меня обидятся все контактеры и фантазеры, мол, я консерватор. Как тогда объяснить, что исчезли все мумии? Почему каменные глыбы так плотно прилепились друг к другу, что невозможно между ними засунуть лезвие бритвы? Каким клеем могли пользоваться те древние, чтобы сегодня нельзя было эти глыбы разъединить современными методами? Почему столько людей, пытавшихся разгадать загадку пирамид, потом умирали? Но! Во-первых, мы знаем, сколько из них погибло от неожиданных напастей, но не знаем, сколько таких же чудаков осталось в живых. Я поинтересовался. Между прочим, в живых осталось гораздо больше. А мумий не нашли, потому что фараоны опрометчиво приказывали хоронить себя вместе с теми богатствами, которые они награбили. Они были уверены, что эти богатства им пригодятся там, на небе. Большая ошибка! Попробуйте сегодня похоронить нашего олигарха вместе со всем, что он откусил от казны, или с тем, что удалось утаить от вкладчиков. Его могилу разграбят уже на следующий день. Но такими темпами грабят только русские. А вокруг пирамид в истории крутились и турки, и арабы, и мамлюки, и французы, и греки, и кого тут только не было. Поэтому разграбление шло не нашими темпами, не на следующий день, а тысячелетиями. Наверное, нужно выпустить памятку для особо имущих и чрезмерно зажиточных: “Если хотите спокойно существовать в ином мире, оставляйте все богатства нам!”

На вопрос, чем приклеены друг к другу плиты, я отвечу еще проще. А вы попробуйте такого веса плиты положить друг на друга и посмотреть через пару сотен лет, что с ними будет? Эти плиты скрепили века и тысячелетия. Этот эффект, который называется “диффузия”, описан в учебнике физики за восьмой класс средней школы. Кстати, а вся история того, как строились пирамиды, – в учебнике истории за шестой класс. Но, видимо, многие наши сегодняшние ученые (контактеры, фантазеры и ведьмаки) этих учебников пока еще не читали. Они по уровню своего образования находятся пока в начальной школе. Они – как те художники-авангардисты, которые не могут нарисовать человека, зато могут нарисовать треугольник и говорить зрителям, что те не доросли до понимания этого треугольника, что важнее изображать не лицо, а внутренний мир человека.

Нет, прав мой арабский копт – не надо, ребята, дуть в уши! Загадка пирамид в том, что одни их строили, а другие обворовывали. Самый что ни на есть банальный конфликт истории. А потом нашли виновного – Наполеона. Вроде бы он все ограбил и даже обшивку снял с пирамид. Во что тоже, кстати, мало верится. Наполеон хоть и тираном был, но гением. А гений и вор не сочетаются. И нос у сфинкса отбили мамлюки, а не наполеоновские солдаты. Им нельзя было смотреть на лицо божества, пускай даже не своего. Особенно опасно было смотреть на лицо божества с носом. Якобы тогда это божество их с носом оставить может. У разных народов в истории разное отношение было к анатомии человека. Одним запрещалось на гениталии смотреть, другим – на лица. От развития зависело. Более развитые уже не стеснялись нижней половины туловища, а скорее боялись смотреть в глаза друг другу. А шедевр тем и отличается, что показывает человеку его собственный внутренний мир. Смотрят люди на Джоконду, а потом один говорит: “Она мне ухмыльнулась”, другой – “Злорадно улыбнулась”, третий – “Посмотрела на меня с надеждой”. Потому она и шедевр, что она каждому показывает, как он сам к себе относится.

Хотя я допускаю, что строились пирамиды в память о когда-то прилетавших небожителях. В память об Асирисе и Изиде, которые обещали еще вернуться. Так обычно обещают, когда расстаются навсегда. Мол, вернемся и заберем с собой потом наиболее достойных в нашу жизнь, почти вечную, где давно уже коммунизм, где каждый друг другу товарищ, где свобода, равенство и братство. Короче, набрехали небожители своим возлюбленным. Кинули их, не подозревая, что те так будут верить их словам и так ждать, что их слова превратятся в Веру и в вечное стремление человека подняться как можно выше, туда, к ним. Поэтому и богатства с собой в пирамиды забирали. Вроде – тогда поскорее за ними прилетят. Заманивали. Пытались взятку небожителям подсунуть.

Зато теперь у человечества Вера есть! И эта вера энергию людей концентрирует, как кристалл концентрирует свет в мощный лазерный луч. И развивается человечество, и продвигается вперед по этому лучу, и появляются на земле шедевры. А пирамиды – это памятники нашим человеческим возможностям, напоминание о том, сколько в нас сил и талантов заложено!

Я смотрю на пирамиды. Они словно играют с ветром в догонялки, кружатся и гоняются друг за другом.

Последний, с кем я общался в Египте, был араб в аэропорту, очень несчастливой внешности. Он добровольно дежурил перед дверью в мужской туалет и распахивал ее перед каждым с максимальной галантностью, на которую был способен. Вряд ли его интересовали загадки пирамид. Они кормили его, и этого ему было достаточно. Ради них сюда приезжали туристы, и ради них распахивал он двери этого туалета, как будто это были, по меньшей мере парадные двери в Лувр. Его несчастное тельце улыбалось клиентам всеми своими частями, словно делало это исключительно из чувства гостеприимства. У меня был выбор – скинуть оставшуюся мелочь ему или бросить ее в фонтанчик, чтобы еще раз непременно сюда вернуться. Я скинул ему.

Со времени моего путешествия по Египту прошло несколько месяцев. Впечатления начали бледнеть за ежедневной суетой, которая с удивительным упорством нагружает нас ненужными обязанностями. Устав от суеты, я уехал на Рижское взморье. Один мудрец, наш, не индус, не махатма, но тоже очень умный, хотя и без бороды и без полотенца на голове, посоветовал мне раз в месяц, когда накапливается усталость, проводить один день в полном молчании. Начинать этот день обязательно с восхода солнца. “Это поможет когда-нибудь начать новую жизнь, – объяснил он мне. – Без молчания, в хлопотах начать ее не удастся никогда”.

Я вышел на пустынный осенний юрмальский пляж. Выдохнул накопившуюся суету и ненужные мне обязанности. Их понесло от меня ветром куда-то в море. Дождался первого солнечного лучика. Показалось солнце. Я и раньше, в юности, видел много рассветов. И на Курильских островах, и на Северном морском пути, и на косе, отделяющей Охотское море от лимана Амура, и на склоне Авачинской сопки на Камчатке, и во время наводнения на реке Амгунь, и во время похмелья на лесопилке в дебрях Сихотэ-Алиня. Но теперь, после восхождения на гору Моисея, выползающее солнце было как никогда родным и казалось мне намного ближе, чем раньше. Но что было особенно приятно, оно тоже узнало меня!


Версия для печати