Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2001, 9

Игорь ВИШНЕВЕЦКИЙ 

Сумерки сарматов

Стихи


           Душа, полная тьмы, поздно...
                     Иоганнес Бобровский
          I
      Сарматия
Солнце сырое дымится над серой
степью: Танаис, мерзлый песок.
Гнилью подводной тянет от лирой
выгнутой ржавой коряги, из рук

выпавшей,- кажется, полугрека-
полусармата. Не всё ли равно,
чей нам язык забывать из века
прошлого: взрезав ножом вино

или кумыса меру, что влиты
в мехи промерзшие? Здесь птерофор
снежный приклеит к земле копыто
и остудит тяжелый пар

из ворсистых ноздрей. Едва ли
этому дню будет всадник рад,
если трещит под копытом в оскале
смерти исклеванный череп, чад

вверх от реки подымается. Вздерни
повод тяжелый, боком - к воде:
то не камыш, не живые корни
дуба вверху над обрывом, где

сам ты, ощерившись хищно,- где я
сам, рукавицей прикрыв глаза,
вижу не мир, где течет темнея
Стикса степного стремнина; за

темной рекой, маслянисто-блёсткой
можно увидеть: над ржавым льдом
ночи начало и то, как ветренно-резкий
ещё на востоке дымит окоём.
		II
За Меотийским озером, где вырастал и я,
степь ледяная недвижна - даже в сухую пургу;
вдоль побережия смутного несолона полынья,
и легко различимы лисьи следы на снегу,

припорошившему ломкий наст на курганах: на них
ни серебристый тополь, ни кипарис не шумит.
Лишь полуночные крики здесь отличают живых
хищных насельников степи - сов, ястребов - от чернот

тьмы безъязыкой. От озера, глядя в глубь степей,
видишь, как мерзнут протоки, как застывают струи
ветра, как гаснет солнце в ледяной скорлупе,
двигаясь сонной рыбой в воздухе полыньи

рек и тумана. Ломко даже сознанье твое.
В замеотийские степи разве безумец какой
конный ли, пеший отправится; впрочем, и небытие
там из протоков встает, как безначальный покой.


		III
Ястреб перелетает крича
мёрзлую реку, скрываясь во мглу
лилового пара; если сплеча
рубишь лозу и в уголья, в золу

костра невысокого - едко дымит -
бросаешь в сосульках прутья, едва
ли можно надеяться, что прогорит
каждый из них, дав тепло. Голова

увенчана шапкой, с височных колец
свисают сосульки, и лед на бровях,
и даже ветер молчит, как мертвец,
в стеклянных травах, в черных дубах.

Див только кычет, Сварога зовя
с яркого запада в здешнюю стынь.
От лисьих мехов тяжело голове.
Костёр разъедает глаза. Конь
ушами прядает, словно он
мог бы ответить на голос дневной
совы - впрочем, кто его знает; сон
объемлет сумрак степной.


	 IV
       Карта степи
На середине жизни легко
сознавать, что снег - это седина
мерзлой природы, что под рукой
крепки поводья и что в стремена

входит ладно нога твоя, как
если бы ты родился в седле,
что если пепел зажат в кулак,
то от крови тепло золе

костра прогоревшего, что это ты
даришь равнинам на дни пути -
дыханье и лимфу, свои черты,
сны и названья, и даже те

змеенья лучей, от которых зрачок
с трудом остывает,- нет уже
ничего чужого; счищая с сапог
наледь, заметишь вдруг на ноже

осколок раковины. Давно
море ушло из курганных мест,
но если влажно и солоно
зренью -будет усеян наст

моллюсками смерзшимися, скорлуп
лопнувших грязная белизна
блеснет зрачкам; не изморозь с губ
потрескавшихся - вытрешь соль. Волна

пара откатывает, ртом
глотаешь колючий воздух, держа
нож в рукавице, глядя усталым зрачком
на то, что упало на снег с ножа.

            V
       Sarmatia Asiatica:
           A. D. 1942
Рифейские горы охватывают с запада
и с севера, загибаясь, как лук,
в руках воина белой равнины,
чье лицо в морщинах рек -
Танаис, Ра -
и седло - Кавказский хребет.
Раздуваются ноздри коня на Эвксин, к Меотийскому озеру,
покуда хищно,
развернувшись на запад,
целит воин из лука хребта,
и над лисьей шапкой
в перистом влажном ветре -
словно сны - становища лошадеедов,
амазонок, теней
колеблют его
боевую посадку.

Эта равнина открыта для всех,
и может любой,
сбивши в кровь плохо обутые ноги,
про себя сочинять железные строфы
о сарматских ветрах, глядя на ледяной саркофаг,
сковавший трупы коней и колеса машин,
над которым
граят черные птицы.
В солдатском мешке
каменный хлеб и опорожненная фляга,
отморожены пальцы и ослепли от снега зрачки;
на все стороны света - льды, затененные
бьющим в спину вечерним солнцем
от дымящего Ильмень-озера до курганной равнины,
где стоит
душа его, полная тьмы.

Версия для печати