Фото

	I
Я уже не живу, я еще не умру,
я по склону холма поднимаюсь в жару,
я в оглядке увижу Арагву-Куру,
два крыла у меня за спиною,
за столбами разрушенных Джварских ворот
выход прямо на небо, а правильно - вход,
если ночь - небосклон, если день - небосвод,
на заре ему имя Иное.
На заре ему имя иное, спеши,
нету выше холма для исхода души,
а стакан молодого "Оджалеши"
на помин и от жажды и зноя.

	II
На помин и от жажды и зноя - вино,
это Светицховели, оглядка, окно,
это Грузия, точка тоски об ином,
я летаю-читаю иное.
Мцхета, точка на небе, точнее, звезда,
на земле это соль,
под землею - вода,
ослепления снимок мгновенный,
отдай за прозрение чашу покоя.

	III
Это снимок мгновенный, недолгий полет
над холмаЂми, с печерских, московских,
на грузинские хоЂлмы, где солнце печет,
а затвор имитирует полночь.
Мцхета, Светицховели, стерпима для глаз
вспышка света в невеЂденье ждущим,
так возможна в последний и в первый лишь раз
близость прошлого с мигом грядущим.
И в забвении кратком оглядку мою
обрамляет оконная рама -
я еще не живу - я уже не умру,
я читаю стихи Мандельштама.

	IV

Назови этот путь порыжелой листвы,
полый лес ножевого скольженья,
заливные угодья речей неживых
и словес солевых отложенья,
призови хоровое броженье трущоб,
обновленное в шариках дыма,
возведи беззаветные дни в пересчет,
в неразменную чашу гордыни,
научи эту чернь у оконца играть
черным солнцем
и черным их хлебом,
и тогда, по привычке, пойдешь умирать
на позорное место под небом.
Кто умел умирать, как он мог умереть,
заигрался ль в ночи у оконца
или в черные сны закатилось на треть
полукруглое детское солнце?


          * * *

Так ступни твои обуты
в эти римские сандалии,
так упрятано в сплетенья
все подножие коленок,

как лоза касаться солнца
по лодыжкам устремились
окунаться в волны юбок,
в этот вихрь испанских юбок,
в это жаркое фламенко
ремешки твоих сандалий,

от сандалий изначалья
до фантазий, ткавших юбку,
семь веков
и путь, вместивший
тыщу триста восхищений
утонченностью лодыжек.


          * * *

Не прошло и полгода,
дикий вычерпан мед,
ростовщице природе
задолжав наперед,
ты уже не отыщешь
ос, летящих насквозь,

бродит третий наш лишний,
в дождь непрошеный гость,

неуютный, прошедший,
говорящий не то,
городской сумасшедший
в долгополом пальто,

я не слышала горше -
он мне песню поет,
из карманов пригоршню
легких ос достает,

мертвые поцелуи
колко бьют по щеке,

я не перезимую
от тебя вдалеке.


          * * *

Тебя так долго не было,
я мебель переставила,
я в Тулу переехала,
я тоже так могу,
теперь ищи коралловые
рифовые запонки,
подвески и подсвечники
и жди меня в Москву,
когда же я не думала
о славе и о доблести?
я думала о подвигах,
подумай хоть сейчас,
как быстро все меняется,
как трудно жить не думая,
мне снится сон сиреневый,
возьми меня с собой.

          * * *

Ну когда же я забуду
те родимые края:
недороды, пересуды,
недоразумения,
бестолковые простуды,
долгие лечения.

Узаконенную бедность,
разъедающую ржавь
и прижившуюся бледность,
вставлезубую картавь,
понапрасность и бесследность
странствия по жизни вплавь.

Непричастность, беспричинность
там когда-то завелась,
там тогда же, так случилось,
я зачем-то родилась
и с испугу пристрастилась
развоспоминаться всласть:

память высосала, выжгла,
затопила - все родна,
в тех краях никто не выжил,
разве только я одна,
вспоминаю - ближе - ближе -
доплыла, коснулась дна.