* * *

В декабре девяносто девятого
на краю белоснежного кратера
мы стояли. А кто это - мы?
А такие ребята из Питера,
двое-трое, ну максимум пятеро,
обступившие скважину мглы.

А вокруг из тумана и зелени
урожай новогоднего семени
колыхался, как воздух в жару,
и земля, как больная жемчужина,
вся в испарине мелкой, простужена,
бормотала одно: не умру.

- Не умрем! - восклицали мы Северу
и стучали по голому дереву.
Не умрем, потому лишь, что - мы!
Хоть отверстие рваное в кратере
изъязвляло сердца - как в фарватере
пенный след лишая у кормы.

Вздору было с добром - но и главного:
нимб святого на гравий для ангела
шел, чтоб вымостить тропку в саду
монастырском - где сплошь гладиолусы,
завиваясь, вплетались нам в волосы
в девяносто девятом году.

Горизонт расширялся поблизости
не к простору, однако, а к лысости,
отчего мы спадали с лица.
Но казалось: немного усилия,
и распустится кратер, как лилия,
и столетью не будет конца.

* * *

Надвигается судьба,
как летящая над морем
многолюдная арба,
цифровой безглазый голем,
как набитая травой,
но и пневмой, но и лучшей
схемой тела цифровой
жизнь - точнейшее из чучел.

И, как под ноги ковер
пламени на шкуре тигра,
выстилает свой узор
сыфр к алифу, к цифре цифра.

Но в любой резной щели
между ними поместиться
лезет масса: не нули
и не целое, а - лица.

И особенно одно
отчуждается от формул,
будто серое рядно
белым шелком кто продернул.

Ниже, ниже колесо
рока. Шлейф событий рвется.
Ближе, ближе то лицо,
и неотвратимей сходство.

Числа мечутся. Но бунт
их - игра. Они орнамент:
номер рейса; дата; пункт
назначенья; и - кем нанят.

Hospitium

Ближе к старости в место глухое,
в городишко случайный хотел бы уехать,
где есть парк и канал и где за полночь лебедь
о последнем рыдает покое.

Где в витрине аптеки пробирки
эликсиров цветных и целебных сиропов,
и гуляет по площади местный философ,
чтобы ровно в четыре пройти мимо кирхи.

Здесь уже не сложу я из жизни мозаик,
потому что не знаю имен и историй,
потому что (зачем лишь и ехать-то стоит)
и меня ни одна здесь собака не знает.

Только ветер румянит мне щеки,
ветер юности, нежно-неистов,
тот, что гонит по парку, как листья, туристов,-
тот, что сводит с былым, а не с будущим счеты.

Остальное - покой. От артерии к вене
шепот крови: оставьте в покое.
Чтоб, хорошее так же любя, как плохое,
обгонять хоть на малое время забвенье.

Софье шесть лет

Не торопись во взрослые, взрослый глуп,
он под подушку не сунет молочный зуб,
а ляпнет "кальций". Он говорит всерьез,
где бы смеяться. А все потому, что взросл.

Не повторяй за ними. Мильон их слов
прежде сопрел в мильоне других голов.
Взрослый всегда вспотел и всегда озяб -
перенимай закалку у снежных баб.

Что ты читаешь? Читай про принцесс и фей.
Принцы румяны, хотя голубых кровей.
Гномы бегают вкось и наперерез,
а взрослые - тонус поднять или сбросить вес.

Цвета лица у них два - бледен и смугл.
Взрослый не верит в одушевленье кукл.
Ты же своей щёки раскрась, чтоб ожила,
красным и синим, взбей кудри и кружева.

Взрослые утверждают, что жить любя
так, как ты любишь - всей полнотой себя,
после детства нельзя, наступает сбой,
ты становишься всеми, никто тобой.

Так или нет, останься Софьей еще. Напяль
что-нибудь взрослое на себя - туфли, шаль,
волосы под античных матрон расчеши.
И не спеши за возрастом, не спеши.

Дивертисмент

- Скажите, почему это у вашего величества
в покоях королевских нигде нет электричества?
- Так мы же в счет покрытия вассальных обязательств
включаем свет их светлостей, сиянье их сиятельств.

- А почему не видно на улицах полиции?
- А потому, что служат в ней у нас одни патриции,
а так как эта служба, по мненью их, плебейство,
то из нее повальное мы наблюдаем бегство.

- Из-за чего бегут тогда военные из армии?
- Да всё из-за противника. Нет никого коварнее
противника: он дерзок, хитер и агрессивен.
Любой противник - дрянь, но наш - особенно противен.

- А почему?..- А потому! Конец аудиенции!
И мой совет вам: истину глаголют лишь младенцы, и
средь них находится ее высочество София:
ступайте к ней с вопросами - она мудрее змия.

Софье шесть с половиной

Как лезвие, отбита челка,
и прочь от восковых скорлуп
уносит мед, танцуя, пчелка
к румяному раствору губ.

Итак, на первый взгляд, игрушка.
Но где раешный маскхалат
дыряв, сквозит слепая дружба
с иконой, забранной в оклад.

Есть речь, есть лепет. Их основа -
дыханье Сони. А итог -
в сачке застрявший ветер, слово
с цветка гонящий на цветок.

Есть речь-тоска, и речь-забава,
и луг - бессмысленную тварь
гармонии, под крики "браво"
зевак, сметающий в словарь.

В наборе устарелых литер,
где "эс" - скоба, а "эн" - двутавр,
есть знак цветка. Цветок не лидер,
но сноска к тайне. Слаб, но храбр.

Так и она: нацелен облик
попасть в свой класс, найти свой вид,
но вся - еще узор, приемник
пророчества, еще магнит.

Отмечен челкой год господень,
к беседе пригнан язычок -
и, как звезда в колодце в полдень,
блестит неведеньем зрачок.

* * *

Наступает суббота - но сна ни в одном,
и бормочет слеза: для чего я ползу,
безразличная к выводу, жизнь ли вверх дном,
или просто нет сна ни в едином глазу?

Наступает суббота - а все, что вблизи,
расплылось, как в пару очертанье колес
паровоза, хоть ясно, что все на мази,
а слеза - от усталости век и желез.

И пора начинать - то ли день, то ли что,
только как, если не было сна ни в одном,
если время - что после субботы, что до,
ни труда, ни покоя ни ночью, ни днем.

На реке

1

В ото льда отворённой, как окна, реке
мне мерещится туловище в парике
облачков; аллегория веса и спеси;
вариант привиденья в классической пьесе;

оркестровая яма - куда снесены
головешки созвездий в забытых спектаклях,
выпускавших под занавес символ весны -
ствол березы в катящихся россыпью каплях.

Что мешает триумфу таланта? Триумф
выживанья. Тем признак невнятней, чем ближе.
Праздник солнца уходит за тучу, чтоб грунт
привести в состоянье питательной жижи.

И безглавое тело на блюде земли
потому-то и видится нам регулярно,
чтобы мускулы нас, а не мысли вели
и не тяжестью шарма сгибали, а скарба.

Просто мир-по-старинке с поправкой на сто
или тысячу лет, просто жизнь-по-привычке
надо скрасить собой - как кузнечик, в гнездо
принесенный в пластмассовом клюве синички.

Чтоб ни грез, ни видений. Береза в лесу
над рекой. Декорация - тоже искусство.
Чтоб, держа меня вниз головой на весу,
птица думала: "Да. Заурядно. Но вкусно".

2

Под сводом небес третьесортной земли
клеймо золотое, в реке, пополудни,
я видел. Как звенья кольчуги. Нули.
Как косточки счетов на острове лютни.

Картинка? Ну да. Но не символ, а нерв.
Безглавое, с солнечным только сплетеньем,
оно для меня совершало маневр,
конечности пряча из пламени в темень.

Пейзаж? Пусть пейзаж. Но который в реке
не мог отразиться - как яркая сцена
с героем под маской пустой, в парике
цветных облачков. Как сиянье из центра.

Портрет? Может быть. Но не стран и эпох,
а молнии внутренней, тиков удава -
как в атласе схема удара под вздох,
как спрут электрической тьмы от удара.

Затмение, в общем. Со вспышкой в мозгу
и хохотом, смахивающим на рыданье.
С пустым ореолом на том берегу.
Короче, страданье. Без смысла. Страданье.

•