Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 1999, 5

Новая атмосфера

Рассказы

Евгений ПОПОВ

Как и всякий другой писатель, я был молодым. “Молодой писатель — это тот, кого не печатают”,— говорила тогда Людмила Петрушевская.

Нынешним, действительно молодым писателям, пожалуй, затруднительно понять, зачем это отдельные представители тех самых поколений, отрицательно относясь к реалиям развитого советского социализма, тем не менее кротко ходили по редакциям в напрасном чаянии опубликоваться, а не ухнули в андеграунд в самом начале своего так называемого “творческого пути” или (“чтобы не было грустно”) вовремя не подожгли красное сельцо Кремль вместе со всеми его обывателями–коммунистами. Кажется (что, может, и хорошо), их пока еще не окрепшим сознанием с трудом осваивается и тот непреложный факт, что журнал “Октябрь” был в свое время оппонентом журнала “Новый мир”, пока все не было сметено могучим наводнением “перестройки”, а “толстые” журналы уцелели лишь благодаря Джорджу Соросу, которого благодарные россияне тут же обвинили в “далеко идущих целях” и гешефтмахерстве. То самое поколение для новичков, наверное, на одно лицо, как белые колонизаторы для бывших представителей освободившихся стран “третьего мира”.

Вот почему лично я думаю, что прошлые литературные нравы могут быть адекватно поняты и соответственно судимы лишь современниками тех нравов, признававшими правоту слов спившегося чиновника Мармеладова, который говорил, что человеку, дабы он окончательно не свихнулся, нужно место, куда он может пойти. Пришли, осмотрелись, ушли. “Октябрист” Владимир Максимов, исключенный из Союза писателей и пару раз принудительно побывавший в психушке, в феврале 1974 года уехал на Запад и основал антисоветский журнал “Континент”, а публиковавшийся в “Новом мире” Александр Солженицын написал “Архипелаг ГУЛАГ”, после чего в том же феврале того же 1974 года был выслан из страны СССРии. Шли годы. В “Октябре” посмертно напечатали Владимира Кормера. Так что чего уж там считаться сегодня!

Поэтому сегодня, в канун юбилея журнала, я решил вспомнить молодость и предложить читателям “Октября” тексты тридцатилетней давности. Предлагаю их с робостью, ибо совершенно не представляю, как отнесется к этим старым сочинениям новое поколение редакционных “строгих юношей”.

Добавлю лишь, что тексты эти (совершенно аполитичные) в урочные времена вдосталь погуляли по редакциям, но не пришлись ни к одному редакционному двору или столу, отчего публикуются впервые.

Кроме того (и это самое главное!), я надеюсь на окончательное разрешение одной старинной тайны.

Сочувствующая служащая Союза писателей недавно рассказала мне и Виктору Ерофееву, что, когда нас, исключенных “за “Метрополь”, восстанавливали в 1988 году, то вопрос в очередной раз повис в воздухе, так как ровно 50 процентов писательских руководящих “товарищей” были против пребывания идеологических негодяев в такой почтенной организации, а 50 процентов были “за”. Но тут явился опоздавший к началу заседания нынешний редактор “Октября”, и дело решилось в нашу пользу.

Пользуясь случаем, публично говорю “спасибо” Анатолию Андреевичу Ананьеву — ведь он к тому же, несмотря на свое высокое общественное положение, не участвовал и в изначальной травле “Метрополя” (1979), как это сделали некоторые его не менее именитые коллеги, впоследствии сменившие свою советскую ориентацию и ставшие отдельными высокими столпами упомянутой “перестройки”.

А молодым людям я напомню, что 1969-й — это не 1937-й, 1979-й — не 1969-й, а 1988-й — не 1979-й, но и не 1999-й. Потому что Россия — это все–таки не СССР, потому что “цыпленки тоже хочут жить” (перманентно), и тот, кто в них за это бросит камень, непременно попадет в себя. Потому что “Октябрь” уж наступил, граждане вновь свободной России с ее “неокрепшей демократией” и перманентным бардаком.

Новая атмосфера

РАССКАЗЫ

  • БОГ ДИОНИС, ЦАРЬ МИДАС И Я . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1
  • ГАНТЕЛЬНАЯ ГИМНАСТИКА. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 2
  • НОВАЯ АТМОСФЕРА. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 3




БОГ ДИОНИС, ЦАРЬ МИДАС И Я

1

Как известно, царь Мидас был в древнегреческой мифологии богом производительных сил природы, богом буйного сока, циркулирующего во всех растениях, во всех, но главным образом в виноградной лозе, из плодов которой делали и посейчас продолжают делать различные алкогольные напитки.

В древнегреческие времена существовал и культ Диониса. Культ — это значит, что сильно боялись, уважали, почитали Диониса, поклонялись Дионису, совершали связанные с его именем обряды.

Такие, например, как различного вида жертвоприношения — благодарственное жертвоприношение, умилостивительное жертвоприношение, искупительное жертвоприношение.

По случаю Диониса в ходу были также магические жесты, формулы, молитвы и другие примеры человеческого мракобесия, направленные к явному возбуждению суеверия среди масс населения. Примеры, как в зеркале отражающие неправильный социальный строй древнегреческого общества.

И вообще из всех культов культ Диониса особенно отличался своим исступленным и оргаистическим характером. Бог–то он бог, но хорошенькая же шушера его окружала. Все эти сатиры, силены, вакханки.

Сатиры, они все по той же мифологии считались полубогами. До богов они не дотянули, во–первых, потому, что их было много, а во–вторых, что имели они довольно отвратительный на любой вкус козлиный облик — козлиные рога, козлиные уши, козлиные ноги, козлиный хвост.

Даже то, что сатиры играли на дудке, не прибавляло им благородства, потому что играли сатиры мерзко. Пьяные, зеленые, трясущиеся от алкогольных напитков, они вечно преследовали своей любовью целомудренных нимф — наяд, ореад и дриад, которые являлись женскими духами соответственно вод, гор и деревьев.

А взять, к примеру, силенов. Они тоже считались фантастическими существами, спутниками бога Диониса. Пьяные, лысые, они ездили на ослах, и вид у них в отличие от сатиров был весь конский — конские ноги, конский хвост, конские уши.

И ведь именно они, силены, повлияли на формирование личности бога Диониса: научили его пьянствовать, разводить пчел, играть на дудке. Но избави нас какой–нибудь другой бог от подобных спутников!

Не хочется грубить и писать резкие фразы, хочется писать мягко и вежливо, но что касается вакханок, то эти опьяненные вином женщины имели такой низкий моральный уровень, что их определение и описание кратко и просто — это были шлюхи.

И вот вся лихая компания во главе с богом с утра до ночи и ночью пьянствовала, орала, танцевала непристойные танцы, дудела в дудки и флейты, гонялась за наядами, ореадами и дриадами. А народ их уважал, а народ их почитал, а народ их в культ возводил.

Так они и жили.

2

И крутился там среди прочей пьяни некий царь Мидас, тоже порядочный сукин сын.

Он называл себя царем, а поскольку все это происходило очень давно, то он с тех пор так и считается, видите ли, “легендарным фригийским царем”.

— Что же это за страна такая, Фригия? — позволили бы мы себе спросить царя и, конечно, не получили бы никакого вразумительного ответа.

Он говорил бы, наверное, так:

— Вроде бы это была Малая Азия, Анатолия, западный полуостров Азии, почти что нынешняя Турция. Омывалась Черным, Мраморным, Эгейским и Средиземным морями...

— Не слишком ли много морей, Мидас?

— Да, да. Многовато, а также проливами Босфорским и Дарданеллами.

Вот. Видите. Восточная граница у него почему–то проходила через Батуми, население непонятно чем занималось. Вроде бы сплавом продуктов по воде. Занималось сплавом продуктов по воде, а реки, из которых наиболее значительной была река Кзыл–Ормак, являлись несудоходными. Странно получается. И вообще, если Батуми, так пускай будет Батуми. Это в Грузинской ССР. Если Турция, так пускай будет Турция. Если Малая Азия, так Малая Азия, а вот насчет Фригии — вопрос, таким образом, все же остается открытым. Ну и черт с ней, с Фригией!

И пускай этот самый Мидас называл себя царем Фригии, если ему так уж это нравилось, и пускай его считают легендарным царем Фригии, если это так принято. Это в конце концов их дело.

Не важно даже и то, что однажды Мидас присутствовал при музыкальном состязании покровителя подрастающей молодежи бога Аполлона с Паном — богом лесов и покровителем стад. Оба играли на свирелях, и Мидас спьяну сказал, что музыкальная культура Пана ушла значительно вперед, за что обозлившийся Аполлон дал Мидасу ослиные уши, и Пан ничем ему помочь не мог, так как сам, будучи пьяным после хвалебных слов собутыльника, уснул мертвецким сном.

Но не важно это все, не в этом дело.

А дело в том, что Мидасу в периоды просветления часто приходили в голову весьма замечательные мысли. Поэтому, видимо, не зря память о Мидасе сохранилась в сердцах народа. Видимо, имели смысл жизнь и страдания Мидаса. Да и остальные, Дионис с компанией, были все–таки, что ни говори, необыкновенные существа. Ведь народ кого попало богом считать не будет.

Так вот. Однажды, в минуту просветления, Мидас вдруг увидел, что живет он очень плохо.

Страна Фригия почти не существует, так как находится неизвестно где. Сам Мидас — вдали от Родины. Эмигрант. Денег нету. Очень и очень плохо. Мидас задумался.

Мидас думал о том, что, конечно, можно и дальше жить так же, то есть пьянствовать, играть на дуде, бегать за нимфами и спать с вакханками, просыпаясь от крика: “Эвоэ”.

Но Мидас хоть и сукин же был сын, но имел все же некоторую царскую гордость.

И поэтому ему в голову пришла уж совсем дикая фантазия.

Ему вдруг представилось, что как бы это было хорошо, если бы у него вдруг стало очень много денег, то есть золота. Чтоб у него было золота больше, чем у любого другого.

— Вот бы мне, если бы, чтоб я, как что возьму в руки. Или вообще. Прикоснусь, так чтоб любой предмет, он сразу бы превращался в золотой, в монету,— сказал опухший от водки Мидас и заплакал, как дитя.

Плакал он настолько долго, что бог Дионис, случившийся рядом, пожалел беднягу и с целью, чтоб он не портил веселья остальной бражке, наградил его свойством, о котором вслух мечтал пьяный плакса.

Но всем известно, что уж если кому не повезет, так это навсегда.

Пример тому — Мидас.

Он в золото превратил очень много предметов, пока не захотел чего–нибудь покушать и попить.

Каково же было изумление несчастного, когда пища и питье при его прикосновении тоже обратились в золото. Он уж и так и сяк. Пробовал пить и кушать прямо ртом, не помогая себе руками, но из этого, ясно, ничего не вышло. Кругом было сплошь одно золото, а хотелось кушать.

Мидас завопил, пришел Дионис и, мигом оценив сложившуюся ситуацию, повелел, чтобы положение вещей вернулось в свое прежнее состояние.

Дионис, утешая Мидаса, приглашал его выпить или побегать за нимфами, но бедняга отказывался. Он в ответ лишь трясся. У Мидаса случился инсульт.

С инсультом Мидас слег и лежал в течение долгого времени. Конец Мидаса вообще печален. После инсульта он так и не оправился. Все время проводил в постели, лежа пластом. Старые друзья отвернулись от Мидаса. Ведь у них одно было на уме — выпивка и промискуитет.

Родственников и слуг у Мидаса не осталось. Приходил из сострадания какой–то пустынник, который относился к своим добровольным обязанностям по уходу за Мидасом крайне неаккуратно. Лишне говорить, что он был все время пьян в стельку на последние Мидасовы денежки. Мидас впал в крах и нищету. Единственная ценная вещь осталась у него — больничное судно из драгоценного нефрита, последний подарок отвернувшегося друга — бога Диониса. Да и то в драгоценном сосуде вечно кисла Мидасова моча. Вскоре царь весь покрылся язвами и, не вынеся подобной жизни, умер.

И пускай этот трагический случай, произошедший в Древней Греции, послужит хорошим жизненным уроком всем любителям выпивки и легкой жизни всех времен и народов!

3

Только вы, пожалуйста, не думайте, что на этом и заканчивается мой рассказ. Это была бы грандиозная ошибка с моей стороны, если б я закончил рассказ смертью Мидаса.

В самом деле, что там за Мидас, Аполлон, Дионис, Пан! Они жили настолько давно, что, может быть, их и вообще не было. Может быть, все эти ихние истории придуманы в ванне развращенными римскими бездельниками.

Я считаю, что писатель должен писать только о себе. Я вам про себя хочу рассказать. Мидас и Дионис кончились, поэтому и для меня настало время.

Я родился во время второй мировой войны с немцами. У меня недавно сгорел Дом народного творчества. Я окончил Московский государственный библиотечный институт. Приехал в сибирский город К., где получил однокомнатную квартиру с телефоном. Номер телефона 2-54.

Я, к своему большому сожалению, окончил библиотечный институт, поэтому теперь меня гнетут интеллектуальные заботы. Вопросы добра и зла меня гнетут. Чести, конечно. Совести. Думаю также, принимать или не принимать гармонию, связанную со слезой ребенка.

Это очень усложняет мою жизнь. Приходится думать о греках, о римлянах. А на что они мне?

Дом народного творчества у меня сгорел. Я был его директором.

Сам я, граждане, долгое время проживал в безверии и фанатизме, а потом у меня сгорел Дом народного творчества, и я поверил сразу во всех богов.

Меня, как Дом народного творчества сгорел, сразу же из него выгнали. Выгнали, несмотря на то, что я руководил им, будучи молодым специалистом. Здесь налицо явное нарушение Кодекса законов о труде. Меня не имели права выгонять. Я должен был усердным трудом заслужить себе очищение.

Сейчас я вынужден работать библиотекарем в Доме офицера с окладом шестьдесят рублей в месяц, чего я страсть как не люблю.

Я после пожарища и своего позора поверил во всех богов, и боги дали мне божественную возможность превращения.

То есть получается так.

Слушайте внимательно.

Дело в том, что все, к чему я ни прикоснусь, превращается в искусство.

Понимаете?

Все, к чему я ни прикоснусь, уже есть искусство.

...Вот я вижу — она стоит одна на пустынной набережной, и плечи ее поникли, и длинные черные волосы разметались по плечам. Это — трагедия. Это — искусство...

...или с балкона я услышал пение инвалида. Инвалид пел песню Шуберта. “Лучи так сладко греют”,— пел инвалид и приводил коляску в вечное движение собственными руками. Инвалид ехал по асфальту. Потом он забылся и отпустил рычаги. Но рычаги сами заходили, и коляска двигалась, потому что, слава Богу, еще действовали законы инерции...

...а мальчик с девочкой. Они дожидались своей очереди стричься в парикмахерской. Было тихо. И вдруг неожиданно громко и страшно зевнул мальчик, дожидающийся своей очереди стричься в парикмахерской. А девочка сказала. “Мяу, мяу, бяу, бяу”,— сказала девочка...

...а вот так

Ведущий: На берегу реки Е. разыгралась ужасная драма.

В воду упал человек.

У него, может, где–нибудь осталась мама.

Он, может, хотел жить целый век.

(Появляется другой ведущий и бьет первого по роже. И вообще все друг друга бьют по роже. Темно. Занавес.)

Понимаете?

И, между прочим, все не так уж и плохо. Иногда выйдешь на улицу — белый печной дым труб поднимается вверх. Солнце. На улице чисто, морозно. Хорошо.

Вы понимаете, я все больше духом прикасаюсь. Вот я слышу плач, но вижу только, что прелестно искривлены губки плачущей.

Да что тут губки — моя собственная жизнь вся пошла наперекосяк, а мне и на это плевать, ибо это — тоже искусство.

Видите, какой я значительный человек? А ведь сам нахожусь где–то ниже середины социальной лестницы. А если брать лестницу экономически–социальную (по получке), то там я и вообще на первой ступеньке.

А мне плевать. Вы представляете, я к чему ни прикоснусь, все — искусство.

И самое главное. Сам я и не пишу ничего, и не творю, и не созидаю. Зачем? Коли мое прикосновение все обращает в искусство, то что я тогда, спрашивается, буду жрать? Это раз.

А второе — столько много искусства тоже ведь ни к чему.

И третье — человек я не боевой. Чтобы обратить мое искусство обратно в жизнь, мне нужно тратить чрезвычайное количество энергии и заводить знакомства с местными к.-скими тузами и шишками печатного слова. Пить с ними водку. А я этого не хочу. Я водку вообще терпеть не могу. На водку уходит много денег, и болит голова.

Поэтому целыми днями сижу я у себя в библиотеке и ровным счетом ничего не делаю.

Все время думаю. Думаю, что если Дионис — бог, а Мидас — царь, то кто же тогда я? Ведь мое прикосновение все обращает в искусство. Кто же я–то тогда есть такой?

И тогда я горделиво посматриваю на окружающих, ожидая, когда же наконец и они признают во мне какого–либо властелина.

А Дом народного творчества у меня сгорел очень просто. Я как–то сплю ночью в своей квартире. Вдруг звонок по моему телефону 2-54, и говорят:

— Это вы? — говорят.

— Я,— отвечаю.

— У вас Дом народного творчества горит.

— Я вас привлеку к административной ответственности за телефонное хулиганство, хулиган,— сказал я и повесил трубку.

А утром проснулся и думаю: ой–ой–ой, а что, как он и взаправду горит?

Встал, оделся, умылся, позавтракал, пошел, а там уже одни головешки.

И крутятся среди дымящихся развалин милиционеры, врачи и еще какие–то неизвестные мне представители общественности.

Выгнали, конечно. Но я особенно не огорчаюсь. “Живите, экономно расходуя свои силы”,— сказал один мой товарищ, исчезая под колесами наехавшего на него трамвая.





ГАНТЕЛЬНАЯ ГИМНАСТИКА

Я еще в школе постоянно отлынивал, вызывая неудовольствие Альфреда Емельяновича. Он меня гнал лезть без ног по канату и скакать через так называемого коня. А я не лез и не скакал.

И в институте я лишь записался бегать на лыжах к добрейшему Ивану Петровичу, а сам там был всего один раз синей осенью. Мы прыгали по стадиону, делая вид, что отталкиваемся палками и скользим белой зимой.

Ну а когда я получил образование и дергал зубы у любящих меня пациентов, ко мне по линии спорта больше не привязывался никто, нигде и никогда.

Пожалуй, только в детском саду я не избежал физкультуры. Помню, маршировали что–то там такое под барабан и прыгали через скакалочку.

И все это, конечно, хорошо, но к тридцати годам мое тело пришло в упадок: руки висели плетьми и вздулся животик, окольцованный по поясу жировой складкой.

Кроме того, я весь сильно облысел. Но последнее вряд ли от отсутствия физкультуры. Я думаю, что не от отсутствия.

Тело пришло в упадок.

Зато — дух. О–го–го! В институте я шел по успеваемости в первой пятерке. Это дало свои несомненные результаты. Зубы удаляются с минимумом болезненности. Пациенты на руках меня носят.

И я прекрасно начитан. Знаю музыку и клянусь, что могу поговорить с кем угодно на какую угодно тему. Еврипида, допустим, не читал, но знаю, кто он такой и где жил. Он жил в Греции примерно пятьсот лет назад до нашей эры.

С кем угодно, но только не с варваром, который во время разговора так и хочет харкнуть тебе в лицо.

Вот я сейчас расскажу: у нас во дворе живет, не знаю даже как и выразиться, бывший или настоящий художник по фамилии Носков.

Этот Носков человек больной. Несмотря на молодость, является пенсионером по инвалидности. Его опекают родственники. А болезнь его заключается в том, что, потратив время на изготовление какой–либо картины, он затем раскрывает окно и выбрасывает холст на улицу. С криком: “Получите, падлы, от гения товар не по зубам!” Маниакально–депрессивный психоз.

Пишет он в основном на библейские вроде бы темы. Во всяком случае, у него часты люди с нимбами, девы, старцы, ягнята, песок, пустыня.

И одного такого старца он изобразил чрезвычайно похожим на меня, исказив мои черты до безобразия. Изобразил и выкинул.

И все это, конечно, ничего, если бы не глупые дети, живущие у нас. Они подобрали этот “мой” портрет, приколотили его крепкими гвоздями за сараями на недосягаемую высоту. И подписали снизу: “Это доктор Еськин”.

А ко мне ведь и на дом пациенты ходят. У меня есть своя бормашина. Думаете, мне приятно? Ангелина Ивановна пришла и улыбается: “Это кто же вас так изобразил, Илья Евгеньевич? Хоть бы листиком каким прикрыли...”

И смотрит на меня с любопытством.

Я тогда вышел во двор и говорю детям:

— Ну–ка, сорванцы, немедленно снимите эту пакость!

А Носков запустил в меня сверху горшком с гортензией и кричит:

— Я тебе покажу “пакость”, тварь ты дрожащая!

Больной человек! Но дети. Они нахально ответили, что приколотили не они и снимать не будут. Их родители сказали, что ничего не знают, и разводили руками. Они шоферы.

Так что мне пришлось нанимать за три рубля человека с улицы, который сорвал это позорище после того, как оно провисело почти целый день. Деньги решают все.

Кстати, о детях. Это только слово такое “дети”, а на самом деле вполне сформировавшиеся лбы, которым место уже в лагерях, и причем не в пионерских. Они, видите ли, не могут за себя отвечать, а уже выше меня ростом. И родители за них не отвечают. Они сквозь пальцы смотрят на проделки своих акселератических чудовищ.

Больше того, мне кажется, что они САМИ их науськивают на меня, потому что завидуют. Тут Райкин правильно сказал в монологе холостяка, что женатый не может, когда другому хорошо, то есть холостяку. Я очень смеялся. Правильно. Совершенно верно.

Наверняка науськивают, поскольку хоть я и холост, но не играю с ними в домино и не участвую в глупейших разговорах насчет того, что подорожала водка. Что мне до водки? Сухое вино не подорожало. А коньяк — черт с ним. Коньяк можно в конце концов и не пить. Правда, женщины любят иногда коньяк.

Как–то вечером иду я с Идеей Дементьевной к себе через подворотню, а они стоят, это я про “детей”,— чистые волчата. Глаза горят, а один говорит вслед:

— Эта баба, как орех. Так и просится на грех.

А другой поет:

— Али–баба! Ты посмотри, какая женщина!..

Я хотел обернуться и крикнуть, что всему, черт побери, есть предел и нельзя молодым парням распускаться до таких пределов, но Идея вцепилась мне в рукав и шепчет:

— Я умоляю. Не надо, не надо...

А я и сам понимаю, что не надо. Что? Ну обернулся бы. Ну сказал, а в ответ — гнусная матерщина. Или еще что–нибудь хуже. А ведь их родители тут же во дворе стучат костяшками!

Поэтому мы прошли гордо, и ушли, и время провели прекрасно. А только остался на душе какой–то неприятный осадок. И стыдно, и больно, потому что я, если говорить честно, испытал в ТУ МИНУТУ самый обычный физиологический страх. Опасался, что побьют, если говорить совсем честно.

То есть я уже явно был подготовлен к тому, чтобы, гуляя однажды по улице, увидеть, как девушка торгует книжками с лотка. Прелестное такое существо. Знаете эти мордашки? Зрелая женская красота, наивный взор, потупленные глаза и полное отсутствие мыслей в черепной коробке.

— Здравствуйте,— говорю.— Давно работаете в системе книготорга? Я вас что–то раньше не встречал.

Девушка смеялась. Ровно блестели белые зубы.

— Я недавно приехала из района.

— А–а. Горожанкой решили стать? Похвально, похвально. Только что это у вас книжки все какие–то спортивные: хоккейные, мотоциклетные? Нельзя ли чего–нибудь поинтереснее, прелесть моя?

— Я, кстати, замужем,— сказала продавщица.— А поинтереснее есть. Вот.

И она дала мне зелененькую брошюрку, где на обложке атлетического сложения молодой человек показывал всем, какой он атлет. Написано было: “Гантельная гимнастика”. А выше: “И ты станешь таким”.

Забегая вперед, скажу, что с девушкой у нас никаких последующих отношений не вышло. А книжку я купил и стал по ней очень интенсивно заниматься.

Ну раз уж я забежал вперед, то там и останусь. Занятия привели меня к неожиданным результатам. Маньяк Носков очень просит меня позировать с целью создания, как он говорит, синтеза Прометея с простым человеком. После одной истории считается, что я хоть и нервный, но могу постоять за себя.

Это однажды мы опять идем с Идеей Дементьевной, которая к этому времени не только вышла замуж за одного кандидата, но и успела развестись с ним. Мы идем и...

Впрочем, нет. Сначала расскажу, как трудно было достать гантели.

— Их нет,— сказала другая девушка, из “Спорттоваров”.— Чугунные есть, а их нет. Есть чугунные, полукилограммовые. Вы ж их не будете брать, верно?

— Верно. А каких нет?

— Съемных. Там меняются диски. С изменением диска меняется нагрузка и пропорционально растет сила. Это модно.

— Что модно?

— Гантельная гимнастика сейчас модно,— важно сказала девушка.

И, помолчав, добавила:

— А еще сейчас модно йога.

Ну, не буду описывать подробно, как я достал эти съемные железяки, сколько и какие делал я упражнения, а то у вас может сложиться превратное впечатление, будто я монотонный человек. Делал все. И приседания, и вращения нагруженными кистями. И с положения “лежа” делал я упражнения.

И тут одна важная деталь, и вы должны обратить на нее внимание, если хотите меня понять.

Лишь только взял я железо и стал крутить, то мгновенно почувствовал, что мои руки налились силой. Я согнул одну, подошел к зеркалу и увидел: у меня на руке есть МУСКУЛ. Ха–ха–ха!

Я тогда согнул вторую руку и заметил: на ней мускул ТОЖЕ ЕСТЬ. Хи–хи–хи!

И живот ПОДОБРАЛСЯ. Хо–хо–хо!

И все это, конечно, странно, но главное — дух! Я понял, что мой дух, оставаясь интеллектуальным, стал вдобавок еще и боевым. Я махал руками, прыгал, боксировал, рычал.

И так день за днем.

Так что мы однажды идем опять с Идеей Дементьевной через ранее упоминавшуюся подворотню. И там аналогично стоит тоже описанная ранее, но несколько повзрослевшая молодежь. С девками.

Вслед смачно:

— Эх, ежели бы такие ножки да мне на плечи!..

Не дав Идее успеть схватить меня за рукав, я круто развернулся.

— Кто сказал?

Имея на своем юном лице выражение крайней наглости, один из спрашиваемых уклонился от ответа:

— Отвали, зубодер!

— Вали! Вали! Не заставляй ждать бабу,— веселился другой, у которого из пухлых губ торчала мятая сигаретка.— А впрочем, поднеси–ка огоньку, лепила, а то спичек нету.

Я тогда сразу ударил в эти пухлые губы. Хулиган бросился на меня и

на ткнулся на кулак. Я взял его голову за уши и стал бить ее о колено. Колено намокло. Я отпустил. Он упал.

— Тебе тоже дать огоньку? — задыхаясь, обратился я к первому.

— Не бейте, дяденька! — завизжал он.— Я некурящий. А–а–а!

Остальная шпана тихо шепталась. Их девки в брючных костюмах оцепенели и лишь слабо шевелились в темноте. Впереди маячила фигура оцепеневшей Идеи. Из раскрытого окна строго глядел Носков. Тяжело топая по земле, бежали на крик доминошники. Их было много. Мои клетки и мускулы пели в счастливом ожидании дальнейших событий.

Лежавший со стоном пошевелился и стал вставать, вытягивая вперед руки. Я ударил его ногой. Он снова упал.





НОВАЯ АТМОСФЕРА

— Видите ли, атмосфера — это воздушная газообразная оболочка, окружающая нашу Землю. Это, по удачному выражению одного ученого, шуба Земли. Только благодаря атмосфере существует жизнь на Земле. Голубой цвет неба и тот объясняется рассеиванием солнечных лучей в атмосфере. Раньше атмосфера состояла из кислорода. Немного азота, немного водяных паров. Как вас в школе учили. Вы ведь в школе–то учились?

— Учился. Я окончил десять классов.

— Вот. А сейчас она стала состоять из чрезвычайного, а чего — этого пока никто не знает. Наука и техника могут объяснить все, в том числе и это. Но у науки и техники до интересующей вас проблемы пока еще не дошли руки,— так сказал мне один доцент и ушел, забыв по рассеянности дать мне двадцать копеек на чай.

А все дело в том, что однажды летом наш город на долгое время одолела жара.

Жители ходили и обливались по─том, стонали.

А больше всех стонал и обливался по─том я, потому что я очень люблю пить жидкости. Я люблю все жидкости: воду, квас, молоко, пиво, газировку, вино, водку.

Стояла жара, и у жителей прямо разум помутился. Жители стали выделывать разнообразные номера и чего–то все изобретать.

В городе неожиданно появилось много певцов и игроков на гитарах. Они собирались тесными кучками около пивного ларька и, глядя на мир из–под темных очков, пением выражали свою скорбь по поводу жары, небывалой для сибирских условий.

Распространились гадания насчет ожидаемой погоды, а также вообще насчет жизни. На картах, на лепестках, на морских свинках, на спичках, на гуще.

Результаты гадания сводились в основном к тому, что скоро будут дождь и похолодание, но это оказывалось неправдой: ни дождя, ни похолодания не наступало.

На танцплощадках горожане стали танцевать довольно странные танцы. Танцуя, они почти не шевелились, чтобы не потеть и беречь сердце. Музыка играла заунывные, почти турецкие мелодии. Процесс танца напоминал шевеление зеленых водорослей в тихой воде.

Около городских мест коммунального пользования — рынков, универмагов и бань — какие–то люди продавали разноцветные таблетки. Таблетки, по уверениям продавцов, принятые внутрь, создавали у человека внутри настроение любого климата. “Климатом можно управлять!” — кричали продавцы.

Их не били лишь потому, что всякому от жары лень было поднять руку.

И еще я должен, к сожалению, отметить следующее: в городе сильно упали нравы. Участились разводы, случайные сношения и одновременные сожительства отдельных граждан. Мужья и жены требовали друг у друга развода. Процветали девушки.

Общественность, конечно, взялась искоренять эти нездоровые явления, но искоренение проходило с большим трудом, так как все нагрешившие отговаривались тем, что, дескать, жара, и у них пошли красные круги в глазах, они были как в тумане, ничего не помнят, и были как бы невменяемы, не знают, почти не помнят ничего. Но их вскоре искоренили–таки, гадания запретили, продавцов таблеток заставили работать по очистке города от мусора.

Вроде бы все стало хорошо. Спокойно. Хотя и жарко.

А потом. Ой, потом! Потом начались новые чудеса. Везде по городу стали расти маленькие дыньки. Очень много маленьких вкусных дынек. Их собирали в пригородном лесу, они, как грибы, прорывали городской асфальт. Везде, где был хоть малейший клочочек земли, выросли дыньки. Они, кстати, привели к финансовому краху приезжих ташкентских узбеков, которые издавна на самолетах прилетали к нам, чтобы торговать фруктами по безобразным базарным ценам.

Ну, дыньки так дыньки. Постепенно мы и к дынькам настолько привыкли, что когда в добавление у нас вдруг стали зреть такие тропические продукты, как арбуз, виноград, табак, персики, лимоны, абрикосы, сливы, финики и чай, то никто этому не удивился. Спор только о том шел, как называть вновь произрастающий чай. Не “Грузинским” же? Не “Индийским” же? Не “Китайским” же?

Решили сначала назвать чай “Азиатским”, а потом передумали, назвали “Сибирским”. “Сибирский чай”. Не пробовали еще?

А дальше случилось такое, что взволновало даже меня. На берегу нашей полноводной сибирской реки Е., впадающей в Ледовитый океан, вдруг произросли пальмы, кипарисы и какие–то гигантские хвощи.

Представляете? Их никто не посадил, а они произросли!

Я тогда мигом побежал к доценту узнать, в чем дело, взволновался я почему–то очень.

И доцент объяснил мне событие так:

— Видите ли, в нашем районе, а следовательно, и в нашем городе широко развиты морские отложения триасовой системы. Вообще–то в СССР триас занимает относительно незначительные площади, относительно по окраинам его. Мы входим в триас. Мы относимся к области древнего триасового океана Тетис. Понимаете, в триасе здесь был древний океан. Он назывался Тетис. Потом океан высох. Остались морские триасовые отложения. Произрастали хвойные и гигантские хвощи. Расцвели рептилии, представленные динозаврами, ихтиозаврами, плезиозаврами и птерозаврами.

— А что? Динозавры тоже будут?

— Не знаю. По–моему, нет. Это живые организмы. Но следует заметить, что появление на берегу хвощей нельзя смешивать с появлением на берегу пальм. Пальмы сами по себе, а хвощи из триаса. Видимо, вышел какой–либо биологический катаклизм. Семена хвощей освободились от власти времени и дали пышные всходы. А пальмы тоже как–нибудь образовались. Довольно странно. Никогда раньше не бывало такого биологического взрыва. Вы понимаете меня, мой юный друг?

Понимаю, как же мне его не понимать, когда даже вода в реке стала соленой. И видимого глазу течения в ней не наблюдалось. Так что из реки получилось вроде как бы море.

Слух о чудесных изменениях в атмосфере нашего города ушел очень далеко от наших мест. Земляки, кто поехал отдыхать в Крым, на Кавказ и в Прибалтику, мигом вернулись в родные края да еще и привезли с собой курортников, отдыхающих и любопытных со всех концов нашей необъятной Родины.

Молодцы.

Я тут сразу, конечно, сдал свою жилплощадь коечникам, и они у меня проживали, платя по рублю за ночевку, веселя и радуя меня.

Но недолго это мое веселье продолжалось, потому что как–то раз меня вызывают куда надо и говорят:

— Мы прослышали, что вы, Евгений Анатольевич, занимаетесь неблаговидным делом, то есть пускаете за плату рубль в сутки отдыхающих коечников. Это, конечно, соответствует действительности?

И недружелюбно на меня смотрят.

А я отвечаю:

— Так им же очень хочется спать. А потом, что же мне еще делать с целью увеличения заработной платы? Глотки, что ли, резать? Вы же знаете, что я последнее время работаю на низкооплачиваемой должности парикмахера бани номер два.

Смеются и говорят так:

— Да вы, оказывается, и газет не читаете?

— А зачем я их буду читать? Мне и так жарко. Видите, жарища какая.

Опять смеются и ласково так:

— А вы почитайте. Авось что–нибудь да и получите. Мы вас просто обязываем.

И приносят мне подшивку всех наших городских газет за истекший месяц.

Я читаю и вижу, батюшки светы, в каждом номере по одному моему рассказу, а в некоторых сразу по два. Я ведь рассказы пишу в свободное от бритья и стрижки время.

Подсчитал — сто восемь рассказов.

— Господи! Товарищи! Да я и не написал столько! Товарищи!

— Написали! Написали! Евгений Анатольевич, ступайте получать кучу денег — четыре тысячи двадцать один рубль.

— Господи! Товарищи! Да что же я делать–то буду с такой уму непостижимой суммой?

— Думаем, что вы найдете ей достойное применение, Евгений Анатольевич. Мы верим вам. Но первое и самое главное — это мы вам советуем и, если хотите, даже приказываем — гоните взашей коечников. Не позорьте честное имя парикмахера и писателя. Живите спокойно на своей жилплощади сами.

И теперь я живу хорошо. Трачу понемногу деньги. Работаю. Повсеместно уважаем.

Но, однако, я не совсем счастлив. Так уж устроен человек. Все время я с нетерпением жду, когда у науки или у техники дойдут наконец руки и до нашей проблемы. Все–то я не могу дождаться, когда она объяснит в конце концов причины нашего загадочного и прекрасного случая, а также выявит с достаточной точностью химический состав новой атмосферы.

1969

г. Красноярск



Версия для печати