Юнна Мориц

“Октябрь” каким-то замечательным образом отличается абсолютным отсутствием гнета тусовочных вкусов. Здесь все зависит от присутствия таланта и дарования — и ничто не зависит от принадлежности к тем или иным группам, салонам, литмодам, политобозам.

Это не левый и не правый журнал, а действительно независимый литературно-художественный и публицистический.

В расцвете наглости один “культуролог” выразил свое заветное: это стихи и прозу можно писать бесплатно, а за интеграцию в культурологическую концепцию надо платить, и платить круто. За раскрутку то есть. К счастью, “Октябрь” — журнал, не зависимый от такой “культурологической интеграции”, иначе его авторы никогда не узнали бы свою истинную цену, которая есть твой отклик, драгоценный читатель, и твоя любовь, а не цена “раскрутки”. Естественно, такая независимость раздражает и даже бесит кой-какие слабонервные перья. Но лично мне такая независимость — в самый раз, и только в этот журнал я отдаю все свои новые книги стихотворений, все свои “рассказы о чудесном”, не распыляясь на другие издания. Такой “выбор места” для публикаций весьма способствует переводу моих сочинений в других странах, в чем я убедилась, недавно читая за рубежом свою лекцию “Выживание в России как форма искусства”.

Благодарю за благородную независимость всех читателей и редакцию “Октября”.

На случай отравления надеждой

* * *
Встречаемся крайне редко, но чаще, чем мне бы хотелось.
Я прохожу сквозь тебя - как мысли сквозь стену.
В зале сегодня публика, которая приоделась
за сумасшедшую цену.
То ли подъем упадка, то ли упадок подъема,
наблюдается экзальтация сплоченных марионеток.
Я не люблю звезденье, люблю я сиденье дома
с кистью, пером и книгой в искрах моих пометок.
Раз в пятьдесят упали тиражи приличных журналов,
потому что цена их выросла в пять и более тысяч раз,
а вовсе не потому, что у новых писгенералов
есть гениальные мысли о смерти читательских масс.
Вот ерунда какая в моих мозгах мелочится,
а крупная публика жаждет лирического ожога,
ей кажется, что поэзия - нечто вроде подохналога.
А поэзия - это кредитная линия Господа Бога.
1998

Из цикла "Святые униженья"
Тут я давеча клянчила работку,
чтоб родимого спасти человека,
прикупить ему скальпель с наркозом.

Обратилась к одному прохиндею,
гуманисту в ранге министра,
борцу за права чикотилы.

- Помоги мне найти заведенье,
где смогу я трудом заработать
хоть какие-то деньги на больницу...

А глаза его, две оловяшки,
стали сикать горючими слезами,
потекла его речь вот такая:

- Ты очнись, оглянись, что творится!
Президент еле кормит семейство!
А уж я обнищал невозможно!

Тут приехала за ним вождевозка,
и помчался он работать бесплатно,
голодать на кремлевских приемах,
делить нищету с президентом.

А я мигом нашла себе работку -
подхватила я свой аккордеончик,
в переходе за денежку запела,

в переходе, в подворотне, на крыше,
ветром, ливнем, а также метелью,
заработала на скальпель с наркозом.

Не могу же я работать бесплатно,
голодать на кремлевских приемах
да делить нищету с президентом.
1998

* * *
Осенняя ночь дождлива,
жидкие звезды кротки,
на берегу залива
цепь напрягают лодки.

Мокрый вбегает мышь,
выглядит он омегой.
- Ну что? - говорит.- Не спишь?
То-то же, больше бегай!

Свечу задуваю, в шторах
бабочка засыпает,
считая слонов, которых
за шторами дождь купает.
На слонах поют украшения
о том, что после крушения
утопленники на рынках
торгуют силой внушения.
1993

Покаяние
Прости, страна, что я не пью вина,
А также водки, коньяка и виски,
Включая джин, бальзам, настойки на
Увядших лютиках и писке пьяной киски.

Без пьянки - как на льдине эскимос,
Не крепнет дружбы золотая жила,
Мой русский муж и мой еврейский нос
Без пьянки напрягают пассажира,-

Но после стопки, рюмки и ведра
Настал бы час братанья и раздачи
Заветных струн, и слезы вдоль бедра
Лились бы вдохновенно в пьяном плаче.

Прости меня, отчизна и народ,
А также цвет культуры и науки,
За то, что я в семье такой урод
И воду пью, под кран подставя руки.
1992

Восточный диван
Шла Пульхерия из бани,
С хреном квас она пила,
Отдыхая на диване,
Где черемуха цвела.

Шел диван из ресторана,
Свежим воздухом дышал,-
Отдыхая у фонтана,
Всем дорогу украшал,

На нем прыгали, лежали
И визжали просто так,
И от радости дрожали
В нем пружины и чердак!

И Пульхерия сказала,
Допивая с хреном квас,
Доедая с хлебом сало
И почесывая глаз:

- Отчего-то не хочется мне здесь ничего-то,
Ни Пиночета, ни Хасимото.
1998

На случай отравления надеждой
Все, что действительность показывает мне
В победный час моральных идиотов,
Овидий видел, сидя на гумне,
Свое изгнанье честно заработав.
Он милосердья ждал, возврата в Рим,
Амнистии, пощады, горько плакал,
Он варварами был боговорим,
Но всей душой болел, и с болью какал,
И отравлял надеждою пустой
Свои сосуды, пузыри и печень,
Не ведая, что яд надежды той
Его убьет - и какать будет нечем.
Уж лучше, рвотным перышком снабдясь,
Вести себя, как истинный патриций,
И вытошнить всю гадость, горечь, грязь,
Чем замечательной надеждой отравиться.
1998

НАПОЛЕОН И ДРУГИЕ

Многие дамы и господа, кавалеры и барышни гадают на картах, на кофейной гуще, на бобах, на воске, на горящей бумаге, на кошачьей шерсти, на козьем пухе, на горелых спичках... А также вертят столы и блюдца, вызывая полчища духов знаменитых покойников.

Когда я была студенткой и жила в общежитии, однажды у меня за стеной в три часа новогодней ночи вызвали дух Наполеона. Он жутко ругался матом, украл зажигалку и предсказал беременность стихописцу мужеского пола.

Первый вопрос был такой:

— Стану ли я богатым и знаменитым?

Наполеон ответил:

— Беременность.

Но стихописец как ни в чем не бывало задал второй вопрос:

— А меня напечатают в “Литгазете”?

Наполеон ответил:

— Беременность.

Третий вопрос:

— Издам ли я двадцать книг?

Наполеон ответил:

— Беременность.

И буквально через трое суток предсказанье сбылось. Из “Литгазеты” пришло такое письмо:

“Уважаемый товарищ! К сожалению, Вы еще только беременны поэзией, но этого недостаточно. У Вас чувствуется отдельная неподдельная искренность и встречаются отдельные теплые детали и свежие места с находками. Но беременны поэзией многие, а рождаются настоящие стихи только у самобытных самородков и только от беззаветной любви к жизни народа, ко всему человечеству и к очень упорному писательскому труду. Советуем Вам для работы над собой читать Пушкина, Маяковского, Грибачева, Долматовского, Исаковского, Твардовского, Симонова, Щипачева и других современных поэтов и классиков. С приветом!”

Так в новогоднюю ночь дух Бонапарта с точностью абсолютной предсказал гражданину беременность, а “Литгазета” ее подтвердила. И через малую длительность тот, кто был еще только беремен поэзией, нарожал

и выпустил в свет двадцать книг, а потом еще десять.

Нет никаких сомнений, что вызванный дух принадлежал исключительно Наполеону, а не какому-то наглому самозванцу, который морочит голову подлыми шутками. Ведь самое скверное дело, когда по вызову ночью является фальшивый дух и отвечает на ваши вопросы оскорбительными намеками, выкрутасами дьявольскими!..

Например, одна искрометная личность вызывает дух Марины Ивановны Цветаевой и спрашивает у нее так скромно:

— Марина Ивановна, получу ли я в этом году Нобелевскую премию?

А дух отвечает:

— Был мой отец шестипалым.

Ну бред какой-то!.. Что бы это могло значить — “был мой отец шестипалым”?.. Друзья, за столом сидящие, все они в жуткой растерянности, в самых кошмарных догадках.

Тогда эта личность для окончательной ясности вызывает решительно дух Осипа Эмильевича Мандельштама и задает ему тот же вопрос:

— Осип Эмильевич, получу ли я в этом году наконец Нобелевскую премию?

А дух опять же в ответ:

— Был мой отец шестипалым.

Такое вот издевательство. В извращенной форме. Ну прямо черт знает что там творится в диспетчерской духов по вызову!..

И только две недели спустя, а точнее — 13 дней, обзвонив кучу знакомых, умельцев разгадывать вещие сны и духовы козни, эта личность внезапно узнала, что ее и впрямь обманули, надули, умыли, а вместо духов Цветаевой и Мандельштама прислали по вызову половину строки из “Дактилей” Ходасевича:

Был мой отец шестипалым. А сын? Ни смиренного сердца,

Ни многодетной семьи, ни шестипалой руки

Не унаследовал он. Как игрок на неверную карту,

Ставит на слово, на звук — душу свою и судьбу...

Ныне, в январскую ночь, во хмелю, шестипалым размером

И шестипалой строфой сын поминает отца.

Потом вопроситель духов долго лечился. Такое не лечится быстро. Духовые оркестры предупреждают, что вызывать и тревожить духов — опасно для нашего здоровья, поскольку дело это — богопротивное. Представьте себе, каким путем и откуда по вашему вызову является дух отвечать на дурацкие ваши вопросы, потом ему предстоит возвращаться, а на обратном пути много бывает жуткостей, и все они — ваши!..

Однако для человеков с неслабым воображением есть у меня фейская заначка с прелестным гаданием. На толстую большую тарелку кладем смятый как следует ворох газетных страниц, поджигаем спичкой, гасим свет. Если от пламени тень на стене вдруг похожа на что-нибудь совсем нехорошее — пустяки, на то и сила воображения, чтобы это совсем нехорошее превратить во что-то совсем неплохое. Ближних любя, это сумеет каждый.

У нас такие тут почвы и климаты, такая высокая катаклизменность коммунизменности с капитализменностью, что быстро все неплохое превращается во все нехорошее. Погода такая. Какая? А вот такая, превратительная. Живу превратительно, характер мой — превратительный, превращаю совсем нехорошее в не совсем плохое, поскольку в наших краях, когда не совсем плохо, это уже — совсем хорошо, это уже — прекрасно, это великолепно, это уже — благодать!

1994

МОРДА ДЛЯ СТЕРЛЯДИ

Один намордник на сто мордеЂй, золото утекает, а дно остается, ловят мордой редкую рыбку стерлядь. Рыболовная морда, она еще вершей зовется,— очень удобное, остроумное приспособление, плетенка из прутьев с двойной воронкой.

Заводят морду на самое дно, и лежит она тихо, не скулит, не чирикает. Стерлядь в морду идет и сперва заплывает в ту плетеную воронку с дыркой. А дырка рассчитана на проскок только одной рыбины. Друг за другом они в эту дырку проскакивают и прямиком попадают в другую воронку, глубокую, длинную, и далее пропускает она только воду, а рыбу ни в коем случае.

Поутру в этой морде колотится большой коллектив, десятка два или три стерлядей. Какая-то сила передовая несет их вперед и вперед, а в этом “вперёде” — тупик, днище ворончатой морды, гибель по дурости. Проще простого — выплыть, спастись из того мордодыра. Только назад поворачивай, только выскакивай в дырку, сквозь которую вплыл. Но — только поодиночке! Ведь дырка в морде придумана как раз для проплыва одной рыбины.

Так нет же! Рвутся они вперед, а в лучшем случае пытаются влезть в эту дырку всем скопом, всем косяком. И тут им — погибель мордатая, никакого спасения, ни малейшей надежды. Но кто ж это видит и знает, в морде барахтаясь?

Живую, сильную стерлядь из морды вытряхивают на днище плавучей посудины, и дивная Божья тварь становится пищей, мордой об стол разделочный, становится блюдом, отрадой желудка, но прежде всего — добычей смекалистого устройства, дешевого и безотказного изделия, которое тихо лежит на дне, кирпича не просит и называется мордой. О ней-то как раз, о ней, ни о какой другой, сочинилась в рыбацких кругах пословица: “Влез, что в морду, ни взад, ни вперед”. Состояние рыбьего общества, заплывшего в дырку морды,— вполне человеческий случай.

Говорят, что у стерляди в морде наблюдается эйфория, небывалый расцвет самых дерзких идей и открытий, оптимизация происходящего, а также прилив надежды на то, что можно утечь с водой, которая протекает сквозь прутья морды.

Но даже рыбу нельзя превратить в то, что мы о ней думаем.

1993

•