Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 1999, 4

Если соль перестанет быть соленой...


Александр МЕЛИХОВ

Если соль перестанет

быть соленой...

Книжные прилавки завалены разноцветной глянцевой дребеденью — это победа рынка, победа высокорентабельного над высококачественным. Но рынок — это всего лишь свобода потребителя за свои деньги заказывать угодную ему музыку (литературу). Иными словами, свобода и равенство гибельны для культуры. Высокая культура — равно как любая сложная деятельность, требующая векового накапливания приемов и критериев, требующая серьезной подготовки и усилий не только от творца, но и от потребителя — не может жить и развиваться без аристократии — общественного слоя, одновременно утонченного и влиятельного, имеющего возможность возвести свои вкусы в эталонные не путем демократического голосования, в том числе голосования рублем, способного лишь растворить знатоков в массе профанов почти до полной неразличимости, а через механизмы власти (государственного просвещения), через механизмы престижа, спроса... Если в слове “аристократия” кому-то слышится намек на автоматическую, наследственную принадлежность к этому слою, я готов заменить его словом “элита”, относя к ней каждого, кто дорожит — до страсти! — хотя бы одним именем из длинного списка: Шекспир, Мольер, Толстой, Достоевский, Чехов, Герцен, Пруст, Кафка, Томас Манн, Джойс, Фолкнер, Платонов, Камю, Набоков... Отдельные имена в этом списке можно оспаривать, но ядро этого созвездия, я думаю, почти бесспорно.

Разумеется, при этом следует понимать, что элита — размытое и вовсе не однородное целое: разные ее части могут вести и нередко ведут — иногда бешеную — борьбу между собой. И все же признание художника есть признание его элитой. Разумеется также, что никакой отбор не гарантирует безупречной справедливости: в праве считаться “звездой”, случается (и неизбежно будет случаться!), отказывают даже тем, кто составит впоследствии славу и гордость будущей элиты,— рождение новых “звезд”, как все реальное, процесс трагический. Но отказ от самого понятия элиты, переход к плюралистическому “О вкусах не спорят, каждый по-своему прав” смертоносен для культуры: мастера будут вытоптаны толпой наглых дилетантов. Культ свободы и равенства — каждый может! — похоже, уже погубил эстрадную музыку, а музыку серьезную, возможно, спасает лишь то, что она слишком уж скучна для профанов. Наука тоже выстоит и при цунами плюрализма, омываемая мощными потоками таких “альтернативных течений”, как астрология, хиромантия, знахарство, ведовство — слава Богу, внутри ее самой никому и никогда не придет в голову внедрять равноправие: отменить экзамены, каждому предоставить полное право иметь любое мнение по любому вопросу, ничем этого права не заслуживая, все вопросы решать голосованием, в котором голос специалиста весит столько же, сколько голос невежды... Эти принципы чрезвычайно опасны и в политике, но изгнать их оттуда скорее всего уже не удастся, хотя и красные, и коричневые, и зеленые революции всегда совершались и совершаются одним и тем же путем — демагоги, вооруженные примитивными мифами, натравливают толпу на элиту, которую не так легко провести ни панацеями от социальных язв, ни панацеями медицинскими.

Обеспечить сколько-нибудь заметный спрос на свои ценности сегодняшняя духовная элита абсолютно не в состоянии. Влияние ее на власть тоже не так велико, как хотелось бы, но все-таки оно неизмеримо больше, чем ее материальная сила: защищая себя путем забастовок или образования политической партии “За культуру”, она не получила бы вообще ничего. Вместе с тем любой реальный политик, в собственной жизни которого культура не играет практически никакой роли, всегда готов среди более практических лозунгов написать на своем знамени и этот — “Спасение культуры”.

Можно предположить, что культура при всей своей материальной бедности и физической слабости имеет в своем распоряжении довольно респектабельный миф, а все идеи овладевают массами лишь в мифологической оболочке. Именно на гребне очередного мифа имя того или иного писателя облетает земной шар, а когда мифотворческая волна спадает и книга, даже гениальная, опускается до своего собственного значения (ее значения в глазах духовной элиты), оно всегда оказывается очень небольшим, ибо мир живет не книгами. Мифами здесь и выше я называю не обязательно стопроцентную выдумку, а скорее ярко раскрашенную и предельно упрощенную (очищенную от противоречий и неопределенностей) модель реального явления, предназначенную не для того, чтобы его постичь, а для того, чтобы вызвать простое сильное чувство, не допускающее сомнений. В распространении культуры мифам принадлежит, пожалуй, еще более выдающаяся роль, чем в распространении идей политических,— роль как положительная, так и отрицательная: на симпозиуме в Зальцау мне пришлось услышать, что продвижению российских книг на германский рынок серьезно препятствуют, во-первых, отголоски гитлеровской пропаганды о “недочеловечестве” славянства, а во-вторых, представление о том, что личности, развивавшиеся под социалистическим гнетом, могут быть лишь однотипно забитыми и тусклыми, неспособными к сколько-нибудь интересной духовной деятельности. И если первый миф для каждого, кто слышал имена Толстого и Достоевского, не заслуживает внимания, то о втором пришлось высказаться специально: создав экономику, не направленную на прибыль, создав обширную науку, почти не ориентированную на практический результат, советская власть, сама того не желая, произвела на свет некое подобие духовной аристократии — многочисленный слой образованных людей, практически свободных от борьбы за социальное выживание, а потому, если на то будет охота, располагающих редкой в сегодняшнем мире возможностью хоть три рабочих дня подряд читать и передавать друг другу редкие книги и журнальные новинки, посещать кинофестивали, а потом еще неделю делиться впечатлениями. Самые “продвинутые” становились серьезными авторитетами даже при относительно слабых профессиональных заслугах. И эстетическое влияние этой аристократии — при нулевом политическом! — было вполне заметным: именно она соединенными усилиями сделала имя Трифонову и Тарковскому (список можно удлинить в десятки раз). Впрочем, и политическое влияние было существенным, если понимать под ним влияние на умы, добравшееся до самого Горбачева.

Быть может, именно мифы препятствуют проникновению на западный рынок нормальных, культурных писателей европейского склада: из “азиатской”, “гулаговской” России ждут непременно чего-то экзотического — опаленного пламенем топки и КГБ кочегара из андеграунда, зека, лишенного зубов цингой и конвоем, шамана, пронесшего свои бубенчики сквозь всеобщее среднее, пещерного пророка, проклинающего всю современную цивилизацию...

Но тамошние мифы по крайней мере далеко — гораздо более удручает тот факт, что сегодняшняя культурная элита, свалив партийную диктатуру под самоубийственным лозунгом “Рынок всегда прав!”, продолжает творить мифы не самоутверждающие, а саморазрушающие: “Нынче стыдно одно — быть бедным”, “Серьезная литература никому не нужна” и т. п. И хотя это очевидная неправда, послед-

ствия она имеет самые ощутимые — так ожидание финансового кризиса способно вызвать кризис вполне реальный. Процесс позитивного мифотворчества, разумеется, невозможно организовать рационально: чтобы опьянять других, прежде всего надо быть опьяненным самому. Тем, кто составляет почву и кислород литературы российской интеллигенции, необходимо преисполниться аристократической гордости: “Мы соль земли, мы украшенье мира”,— как пелось в гимне матмеха ЛГУ, где я когда-то учился. Эта гордость вовсе не требует нескромности в быту: истинный аристократ духа предельно жестко оценивает свои личные доблести и безоговорочно уважает в себе лишь “породу” — те ценности и критерии, которые — и благодаря ему тоже — перейдут будущим поколениям. Говоря упрощенно, я значительное лицо только потому, что боготворю Толстого и Пушкина. А если я покорюсь чужим мифам, я совершу предательство — отдам в равнодушные руки то, что было доверено именно мне.

Гордыня этого рода, пожалуй, могла бы произвести на свет какой-нибудь миф, способный захватить и посторонних. Я думаю, российской интеллигенции пора наконец перестать чувствовать себя заступницей широких масс — или по крайней мере предаваться этому не в ущерб своей особой миссии, которую вместо нее не выполнит никто. В области же культуры — в сфере хотя бы того же книжного рынка — эта миссия решительно расходится с интересами массы: высшие достижения потому и называются высшими, что доступны немногим, оттого и защищать их по доброй воле всегда будут немногие. А массы и сами сумеют за себя постоять: что-нибудь сметут, перекроют, низвергнут, пока не вынесут наверх какую-то новую — политическую, но не духовную — элиту, духовная же будет в лучшем случае растворена, а в худшем — уничтожена. Колибри не стоит самоотверженно защищать слона — пусть лучше она постарается сохранить и развить доставшуюся ей по наследству красоту. От этого обе стороны только выиграют, ибо то самое свойство, которое обусловливает величайшие взлеты духа — тяготение к крайностям,— до крайности опасно в реальной политике, требующей компромиссов и компромиссов тысячи противоборствующих одинаково необходимых начал.

Сказанное вовсе не означает, что литературная элита должна замкнуться в секту,— результатом был бы мертвенный академизм. Толпы, поглощающие увлекательную для них макулатуру,— это все-таки наш резерв. Между человеком, читающим Пруста, и человеком, читающим Маринину, лежит пропасть. Но между ними обоими и человеком, вовсе ничего не читающим либо ищущим в книгах исключительно “информации”,— бездна. Самая серьезная опасность для литературы — перерождение ее главного потребителя, человека фантазирующего, в человека прагматического, ибо человека отличает от животного вовсе не умение использовать орудия труда — многие животные орудуют ими очень изобретательно,— а способность относиться к плодам своей фантазии как к реальным предметам — и даже гораздо более серьезно. Человек же прагматический, всерьез интересующийся только реальностью, никогда не станет чем-то жертвовать, чтобы сохранить в нашем воображении какого-нибудь Дон Кихота или Гамлета, которых и на свете-то никогда не было. В борьбе с человеком прагматическим даже человек некультурный, но фантазирующий может оказаться “попутчиком”. Как его задействовать и не быть при этом им раздавленным — вот вопрос. Но перебежчики из этого стана в стан культуры часто являют собой самые жизнеспособные элементы элиты.

Версия для печати