Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 1999, 1

Загадки Альбиона

Вступление и перевод с английского Л. Володарской.

Загадки Альбиона

  • Л. ВОЛОДАРСКАЯ.ВСТУПЛЕНИЕ . . . . . . . . . . . . . . . .1
  • А. А. МИЛН. УБИЙСТВО В ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ . . . . . . . .2
  • Лен ГРЭЙ. МАЛЕНЬКАЯ СТАРУШКА ИЗ КРИКЕТ–КРИК . . . . . . 5
  • Дороти Л. СЕЙЕРС. ЖЕМЧУЖНОЕ КОЛЬЕ . . . . . . . . . . . .6
  • Кэтрин МЭНСФИЛД. ЯД . . . . . . . . . . . . . . . . . . .9
  • Роберт ГРЕЙВС. ОН ПОШЕЛ КУПИТЬ НОСОРОГА. . . . . . . . . 11




Загадки Альбиона

Прошло всего несколько десятков лет, как детектив отвоевал у литературоведов право быть причисленным к сонму жанров, составляющих так называемую высокую литературу. Еще в 1950-х годах лишь детективам Эдгара Аллана

По да Уилки Коллинза было позволено войти в университетский курс зарубежной литературы, да и то с оговорками: мол, детективный сюжет не определяет ценность их произведений — классических образцов англоязычной словесности. И в самом деле не определяет, ибо детектив появился на свет в XIX столетии как дитя нравоучительных, социальных, авантюрных новелл и романов, отлично усвоившее их достижения, недаром непревзойденный новеллист Э. А. По стал основоположником нового жанра. Более того, в эпоху великих научных открытий детектив — с легкой руки любопытного ко всему новому в научном мире По — был своего рода ответом мистикам, принимавшим все непонятное или неизвестное за божественный промысел или адский умысел. Да и вечный трудяга Шерлок Холмс до сих пор не перестает поражать нас своими разнообразнейшими познаниями.

В ХХ век детектив пришел как жанр развлекательной литературы, но с четко выраженным кредо “справедливость торжествует”, далеко не всегда подразумевавшим наказание злодеев (что было, кстати, задано еще в рассказах По). Частный сыщик или полицейский в качестве расследователя преступления на переломе веков уже не столько высокообразованные люди, которые способны найти ключ к тайне, ставящей в тупик всех остальных, сколько профессионалы, отважные и дотошные знатоки своего дела, противники преступника и, следовательно, положительные герои, стоящие на страже общественного порядка и более или менее романтизированные. Самым запоминающимся из них стал Нат Пинкертон — во всяком случае, в России.

Постепенно утверждаясь как социальная, антифашистская, психологическая, историческая проза, детектив не терял притягательности для массового читателя и ни при каких обстоятельствах не отказывался от своего кредо, кто бы ни оказывался борцом за справедливость — забавный бельгиец или деревенская старушка, любитель орхидей или шпион, психолог–любитель или профессионал–полицейский. Занимательный сюжет, положительный герой (или героиня), победа добра над злом — пожалуй, основное, что так или иначе объединяет и выдающиеся произведения этого жанра, ставшие явлением мировой прозы, и то, что мы обычно называем “чтивом”, но это разделение в наши дни целиком и полностью определено талантом автора. Впрочем, так было всегда. Ведь и Диккенс, и тем более Достоевский тоже писали детективы. Достаточно вспомнить роман “Преступление и наказание”. Чем не детектив? Убийца и следователь. Их противостояние. И справедливость торжествует, причем определенная не только людским законом. Не исключено, что, будь роман Достоевского издан сегодня, жанр, в котором он написан, назвали бы психологическим детективом.

Из представленных ниже авторов лишь англичанка Дороти Л. Сейерс (1883—1957) — признанный критиками и читающей публикой классик в жанре детективной прозы, но и она писала и публиковала стихи и пьесы, преподавала языки и переводила с французского классическую литературу. Дороти Сейерс великолепно владеет искусством занимательной интриги и “говорящего” портрета, превращающего каждый ее рассказ в ироничную и узнаваемую, по крайней мере читателями Теккерея, “картинку с выставки” английского общества. Кстати, лорд Питер Уимси, который проводит расследование в рассказе “Жемчужное колье”,— персонаж всех лучших детективов автора. Кэтрин Мэнсфилд (1888—1923) — писательница новозеландского происхождения, близкая к Блумсберийской группе английских писателей, утверждавших вслед за Генри Джеймсом приоритет психологической прозы и возможность более глубокого проникновения в душу человека. Ее роль в истории английской словесности соответствует роли Мопассана в истории французской и Чехова — в истории русской словесности. Английский писатель Ален Александер Милн (1882—1956) наверняка с детства знаком не одному поколению российских читателей, ибо его перу принадлежит повесть–сказка “Винни–Пух и все–все–все” о любопытном медвежонке, любившем сочинять “кричалки”, “пыхтелки”, “сопелки”, “шумелки”. Кстати, одна из них отчасти помогает догадаться, почему создатель Винни–Пуха обращался и к жанру детектива тоже:

Опять ничего не могу я понять,
Опилки мои в беспорядке,
Везде и повсюду, опять и опять
Меня окружают загадки.
(Перевод Б. Заходера)

Хотя современная американская детективная литература имеет дело скорее с мафией и гангстерами, но и в ней случаются произведения “традиционно английские”, например, шуточный рассказ Лена Грэя, признанный одним из лучших детективных рассказов 60-х годов. Английский поэт и писатель Роберт Грейвс (1895—1986) у себя на родине знаменит стихами, историческими романами (“Я, Клавдий”, “Божественный Клавдий”, “Царь Иисус”, “Дочь Гомера” и другими), книгой “Мифы Древней Греции”, теоретическим трудом в области мифографии “Белая богиня, историческая грамматика поэтического мифа”... Почтенный профессор Оксфордского университета при всем разнообразии своих трудов, требовавших максимума познаний и при жизни сделавших его классиком, любил еще и пошутить; правда, не только эта, но и многие другие его шутки (и не только шутки) сочетают в себе, казалось бы, несочетаемое — юмор и трагедию.

Л. ВОЛОДАРСКАЯ

 





А. А. МИЛН

УБИЙСТВО В ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ

Да, сэр, лично я читаю детективы, но большинство полицейских ни за что в этом не призна─ется. Они смеются над детективами, потому что в жизни все совсем не так. Может, оно и правильно, не знаю, но, спрашивается, зачем мне читать полицейские отчеты, от которых мне и на работе нет продыху? Чем меньше детективы похожи на мою жизнь, тем лучше. И читаю я их, верно, по той же причине, что и другие. Надо же человеку хоть немного отдыхать от самого себя!

Вы никогда не задумывались, почему убийцу в детективе обязательно застреливают, или давят машиной, или сбрасывают с утеса? Нет его — и дело с концом. Никакого тебе суда. А представьте, что он дядюшка невесты! Вот уж весело ей будет проснуться в медовый месяц да вспомнить, что его как раз должны повесить.

Но есть еще кое–что. Доказательства. Все эти любители дедукции и индукции очень умные, не спорю, и они могут вычислить убийцу, но вот уж улик им ни за что не отыскать. Спросите любого полицейского. Все они знают по полдюжине убийц, по которым плачет веревка, но... Нет доказательств. Ведь читателю что ни подсунь, он всему рад. Разве его любимый сыщик может ошибиться? А я говорю о доказательствах, которые должны убедить присяжных. О тех самых доказательствах, от которых один пшик остался после того, как судья отверг одну половину, а адвокат — другую. От свидетелей и вовсе никакого толку никогда нет: не подвели — и то слава Богу. Любителю легко. Ему лишь бы найти убийцу и хорошенько все ему объяснить, а тот уж сам в последней главе наложит на себя руки. Попробовал бы такой сыщик побыть на моем месте, когда у меня черт знает сколько начальства, не считая, естественно, судьи и присяжных... Убийцы? А что убийцы? Они сотнями разгуливают по улицам, это вам не детективы читать.

Знал я когда–то одного сыщика–любителя. Умный был и работал прямо как в книжках. В тот раз он мне большую помощь оказал. Мы оба знали убийцу. А толку что? Я уж и так, и сяк, а дело ни с места. Нет доказательств — и все тут. Я вам расскажу, если хотите.

Пелхам–плейс — отличное место. Мистер Картер, живший там, очень любил птиц. Он устроил в парке — как это теперь называется? — птичий заповедник. Знаете, лес кругом, озеро, речушка и птицы, какие только есть на свете,— дрозды, зимородки и всякие другие. Он их изучал и фотографировал для своей книги. Не знаю уж, какая у него получилась бы книга, только он ее не написал. Убили его. В июне. Ударили по голове так называемым тупым предметом и бросили в лесу. Записей у него было много и фотографий тоже, а вот книгу он не написал.

И завещание мистер Картер не написал, поэтому имущество было поделено поровну между его четырьмя племянниками — Амброузом и Майклом Картерами и Джоном и Питером Уайменами. Амброуз, самый старший, жил при дяде и хотел передать заповедник государству, но остальные не согласились, хотя их дядя всегда об этом мечтал. А потом война, и заповеднику пришел конец.

Амброуз — мой сыщик–любитель — помогал дяде и с птицами, и с книгой. Он говорил, что следить за птицами — все равно что следить за людьми: хорошо развивается наблюдательность, а ведь это важно и для сыщиков. Его правда. Джон был актером, но почти все время безработным актером, а Питер незадолго до несчастья обручился, хотя его адвокатская практика еще не приносила особого дохода, так что оба постоянно нуждались в деньгах. Майкл Картер — двоюродный брат Амброуза — занимался бизнесом, но жену он себе взял транжиру из транжир. Вот так–то.

Сначала я познакомился с Амброузом. Он позвонил в участок и сообщил, что убили мистера Генри Картера из Пелхам–плейс. Наш доктор был занят другим делом, поэтому я взял с собой лишь сержанта и шофера. Не знаю уж, отчего я решил, что труп будет в доме, и потому немного удивился, когда мистер Амброуз Картер, ожидавший меня у двери, сказал нашему шоферу:

— Поезжайте налево, а на первой развилке поверните направо.— Потом он тоже сел в машину.— Прошу прощения, инспектор, но вы ведь не будете возражать, если я пока покомандую? Он в лесу.

Мне понравилось, как он себя держит, и вообще...

Случилось–то вот что. Мистер Картер отправился в заповедник около десяти утра. Обычно он проводил в нем весь день и возвращался только к ужину, но, бывало, оставался и на ночь. Тогда уж до рассвета. Поэтому вечером его никто не хватился.

— Где он ночует в лесу? — спросил я.

— В шалаше. Увидите.

— А как у него с едой?

— И еда, и фонарь — все у него есть. Там очень уютно. Я и сам несколько раз оставался.

— Когда же вы забеспокоились?

— Когда утром он не приехал, чтобы принять ванну и позавтракать. Мы с Джоном, это мой двоюродный брат, подумали, может, он заболел. Джон в лесу... с телом. Но там чужих не бывает. Это ведь настоящий заповедник.

Если чужих не бывает, значит, убийца — один из родственников. Вот и пришла пора познакомить вас с семейством. У Амброуза и Джона весьма выразительные лица, хотя и совсем разные. Джон Уаймен — высокий, смуглый, красивый. Амброуз Картер — постарше, и лицо у него очень подвижное, которое легко принимает любое выражение. Роста он среднего. Когда–нибудь, наверное, растолстеет.

Вскоре он остановил машину, и мы увидели прекрасное лесное озеро, окруженное деревьями. Глаз не оторвешь! Джон Уаймен сидел на бревне и курил сигарету. Когда мы подошли, он сказал:

— Целый час жду.

Амброуз извинился. Джон, естественно, никого не видел и не слышал, и я отправил его домой с сержантом Хасси, которому приказал подождать доктора и привезти его ко мне.

— Вы дядюшку любили? — спросил я Амброуза.

— Хотите знать, не я ли убийца? — усмехнулся он.

— Вообще–то я не это имел в виду.

— Прошу прощения, инспектор. Мы с ним неплохо ладили. Работа мне нравилась, но не могу сказать, любил я его или не любил. Он был как будто... не человек. Его интересовали только птицы, а к людям он был равнодушен.

— Понятно.

Мистер Картер лежал на спине. Голова и правое запястье у него были разбиты, словно он, защищаясь от первого удара, поднял руку. Похоже, убили его давно.

— Когда вы в последний раз видели его живым?

— Вчера в половине десятого утра,— ответил Амброуз.

— Он умер часа через два или три после этого. Точно мы узнаем, когда приедет доктор.



— А часы?

Я наклонился взглянуть на запястье. Разбитые часы показывали одиннадцать. Убийство в одиннадцать часов, сказал я себе. Отличное название для детектива.

— А знаете,— сказал вдруг Амброуз,— я могу поклясться...

— В чем?

— Он носил часы на левом запястье,— проговорил он и отошел в сторонку, словно сболтнул лишнее.

— Где вы и мистер Уаймен нашли его?

— Здесь.

— И что особенного заметили?

— Заметил, что у него повреждены рука и часы, но не обратил на это внимания. Правда, у меня промелькнула мысль: вроде часы он носил на другой руке,— ну я и удивился.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверен. Посмотрите сами. На другой руке должен быть след.

Все правильно. Я бы тоже это выяснил со временем, но Амброуз оказался посмекалистее, недаром ведь за птицами следил. Тут он подошел поближе и вдруг, остановившись возле головы своего дяди, тихо хмыкнул.

— В чем дело, сэр?

— Посмотрите, инспектор. Убийца сломал дяде Генри руку до того, как убил его, потом надел часы и раздавил их, чтобы вы подумали, будто убийство произошло в одиннадцать часов.

— Значит, он поставил стрелки на нужное ему время...

— Правильно.

— И убийство произошло вовсе не в одиннадцать часов...

— Правильно. И...

— И это значит, что у убийцы на одиннадцать часов алиби. — Я был горд своей догадливостью.— Но мы не знаем, на какое время у него нет алиби. Не знаем, когда он убил.

Земля была сухой. Следов никаких. Мне прислали на подмогу двух полицейских, но и они не нашли ничего похожего на орудие убийства. Наверное, его бросили в озеро. Сразу после приезда доктора я собирался задать домочадцам убитого несколько вопросов, а тем временем с полным почтением внимал мистеру Амброузу. Почему бы и нет, если уж он решил поиграть в Шерлока Холмса. Мы сели на бревно и закурили.

— Пойдемте дальше, сэр,— сказал я.

— Вы о чем?

— Что вы еще припрятали в рукаве насчет времени убийства?

— Ничего, инспектор, уверяю вас. Вы и сами все понимаете.

— Пока нет. Вы меня опережаете.

— Неужели? — просиял он.— Сначала было бы неплохо обозначить временны─е границы преступления, я имею в виду по состоянию тела.

— Придется подождать доктора Хикса. Но он укажет время только приблизительно, в пределах пяти–шести часов.

— Жаль. Ну посмотрим. Первым делом...

Он внезапно замолчал, словно ощутил некоторую неловкость.

— Что, сэр?

— Где вы ищете убийцу, инспектор? Среди нас или среди чужих?

— Я пока не ищу.

— Думаю, у чужих больше причин.

— Это почему же?

— Мне так кажется. Мне так кажется, черт возьми.

— Будьте откровенны,— попросил я.— Убийца — это убийца, даже если он родственник.

— Верно.— Он бросил докуренную сигарету и взял другую.— Предположим, бродяга или просто прохожий, идя через лес, свистит, стучит палкой и беспокоит птиц. Как всегда, дядя бросается на него, чтобы прогнать, завязывается драка. Бродяга защищается, теряет голову и... Все.

— А часы?

— Правильно, инспектор. Часы. Во–первых, бродяге не до часов. Во–вторых, какое у него может быть алиби? В–третьих, он бы побоялся манипулировать с часами, ведь он не знает, когда начнут искать тело.

— Значит, убийца рассчитал время?

— Да. Он знал, что дяди долго никто не хватится. Впрочем, об этом знали многие.

— Думаю, вы знакомы со всеми садовниками и лесничими?

— Конечно. Давайте немного потеоретизируем. Предположим, вы убиваете человека в три часа, а часы переводите на два или четыре. Вы бы что предпочли?

— А вы, сэр? — спросил я.

— Два часа. Это же очевидно.

— Очевидно?

— Я ставлю на два часа, потому что у меня уже есть алиби на два часа. А если поставлю на четыре, то еще неизвестно, что из этого выйдет. Даже если я кому–нибудь помозолю глаза, кто знает, что этот человек выкинет? А вдруг он забудет обо мне? Или солжет? Я должен быть уверен в своем алиби, поэтому перевожу стрелки назад. Даже если я не планировал убийство, так все равно лучше.

Он был прав. Может быть, я бы тоже до этого додумался, а может, и нет, кто знает.

— Ну ладно,— продолжал он.— Убийство произошло после одиннадцати часов. Когда? Если сразу после одиннадцати, то у убийцы было совсем мало времени. До дома минут двадцать. Он ведь шел пешком, потому что вряд ли посмел бы оставить поблизости машину. Думаю, он дал себе час. Если у вас алиби на одиннадцать часов, то вы убиваете в двенадцать и ставите часы на одиннадцать.

— А почему не убить в два или в три часа? Еще безопаснее.

— Ланч,— сказал Амброуз.

Молодец!

— Неужели убийца позволит ланчу нарушить свои планы?

— При чем тут убийца? Я говорю об убитом. Ведь вы же определите, когда он в последний раз ел.

— Ах да, как же я забыл?

— Дядя Генри ел между половиной первого и половиной второго, так что не было бы смысла ставить часы на одиннадцать, если бы он уже поел. Думаю, инспектор, время смерти — от половины двенадцатого до половины первого, скорее всего двенадцать часов.

Логично.

— Итак, сэр,— сказал я,— если предположить, что убийство произошло в двенадцать, то у убийцы есть неопровержимое алиби на одиннадцать часов и нет алиби на двенадцать.

— Вы правы, инспектор.

— В таком случае, сэр, я бы хотел спросить вас: где вы были в одиннадцать и в двенадцать часов?

Амброуз громко засмеялся.

— Так и знал, что вы спросите,— сверкнул он глазами.— Просто как чувствовал.

— Мне придется всех спросить, сэр, не только вас.

— Дайте подумать. Я пошел к Вестонам, поболтать за ланчем с друзьями. Из дома вышел сразу после десяти, потом около гаража разговаривал с шофером и садовником примерно до половины одиннадцатого. В половине первого был у Вестонов. До них четыре мили по полю, да и день был жаркий, так что я не очень торопился.

— А почему вы не поехали на машине, сэр?

— Миссис Майкл собиралась в город за покупками. Кроме того,— заметил он, похлопав себя по животу,— пешая прогулка помогает сохранять стройность.

— Вы кого–нибудь встретили?

— Не помню.

— Кто–нибудь знал о ваших планах? — спросил я.

— Да. За завтраком мы говорили о том, кто что будет делать. Майкл... Впрочем, вы, наверное, предпочтете сами узнать у него. Прошу прощения.

Однако я решил, что мне не мешает знать, о чем они говорили, даже если их планы остались невыполненными, поэтому я попросил его продолжать.

— Майкл всегда привозит домой кучу газет. Он из тех, кто работает, даже когда спит. Я разрешил ему занять мою комнату и обещал прислать выпивку, а он предупредил жену, что будет занят все утро. Питер и его девушка... Инспектор, думаю, вы сами знаете, какие могут быть планы у жениха с невестой. Мне хотелось сыграть в гольф с Джоном, но он ждал звонка в одиннадцать, а потом собирался погулять по парку.



Вдруг он вскочил. Видно, его осенила какая–то идея, и я поинтересовался — какая, потому что меня тоже осенила идея.

— Дядины записи! — воскликнул он.— Какие же мы идиоты!

— Я как раз подумал о них.

Если человек наблюдает за птицами, то он постоянно что–нибудь записывает, по крайней мере когда делает фотографии. Убежище ученого мне очень понравилось. За большим буком и кустами его не так–то легко было разглядеть. Шалаш как шалаш, но очень удобный. В дневнике последняя запись помечена “10.27”!

— Что скажете? — спросил я мистера Амброуза.

— Странно,— ответил он, перелистав несколько страниц.— И это после всех наших теоретизирований. Не мог же он полтора часа не делать записей. А!..

— Что?

— Последняя запись сделана внизу страницы. Это совпадение?

— Думаете, следующая страница вырвана?

— Да.

— Если так, то впереди тоже должно не хватать страницы.

Так и оказалось. Не хватало страницы за март. Все сошлось, и мистер Амброуз снова обрел довольный вид.

Что ж, сыщик–любитель поработал на славу. А теперь я расскажу вам, что получилось у профессионала. Завтрак мистера Картера был его последней едой. Если время ланча 12.30, то, следовательно, он был убит между 9.45 и 12.30. Убийство вполне могло произойти и в двенадцать часов, если бы не алиби... Помните, убийца должен был иметь алиби на одиннадцать часов, а не на двенадцать? И тут–то все пошло вкривь и вкось. У лесника Роджерса вообще никакого алиби не было, а у другого рабочего было алиби на все утро. Мистер Майкл Картер якобы не выходил из комнаты Амброуза Картера, по крайней мере он так утверждал.

— Никто к вам не приходил? — спросил я Майкла.— Вспомните, пожалуйста.

— Служанка принесла виски с содовой. Я не просил, но все–таки выпил.

— Когда это было, сэр?

— Не помню. Может быть, она помнит.

Всем своим видом он показывал, что слишком занят делом и не может обращать внимание на всякие пустяки.

Дорис подтвердила насчет виски, но точное время вспомнить не смогла: что–то около одиннадцати. У мистера Питера и его невесты алиби было неопровержимое. Так же у шофера и миссис Майкл. Конечно, можно сказать, что показания влюбленной невесты не очень надежны, но, с другой стороны, зачем мистеру Питеру возиться с часами, если он мог рассчитывать на девушку? Разочаровал меня мистер Джон Уаймен. Ему позвонили в 10.30, а не в 11.00, после чего он взял клюшку и мячи и отправился играть в гольф. Это подтвердила миссис Майкл.

Вот как выглядел список подозреваемых в результате опроса:

1. Майкл Картер. Пил виски около одиннадцати, следовательно, у него алиби на 11.00, а на 12.00 алиби нет.

2. Роджерс. Но только в случае, если Джон Уаймен перевел стрелки часов и вырвал страницу из дневника. А зачем? Испугался, что его заподозрят? Он больше всех нуждался в деньгах и обсуждал с Амброузом, как заговорить о них с дядей.

3. Любой бродяга, но только с помощью Джона Уаймена. Маловероятно.

Почему Джон Уаймен не поставил часы на 10.30, на время, когда у него было алиби? Никакого смысла. Если исключить этих двоих, то остается Майкл Картер. Но тут пришла Дорис и заявила, что ошиблась насчет времени. Она, видите ли, заболталась с другой служанкой и отнесла виски в двенадцать часов.

Вечером я еще раз все обдумал, так как утром мне предстояло докладывать начальству. Сел в свое любимое кресло, раскурил трубку, поставил рядом бутылку и положил ноги на другое кресло.

Первым делом — часы. Убийца мудрил с часами, чтобы нас запутать. Что у нас есть? Отметина на левом запястье, надетые не на ту руку часы, вырванная из дневника страница. Ну и что? “Прекрасно,— подумал я.— Лучше не бывает! Убийца прекрасно все устроил”.

Как же я сразу не догадался? Зачем убийце убеждать меня, что одиннадцать — неправильное время? Да затем, что оно правильное. Двойной блеф. Зачем надевать часы на правое запястье и делать вид, будто не осталось никаких следов? Конечно же, убийство произошло в одиннадцать, сколько бы мне ни твердили, что это не так.

Кто же мог его совершить?

Мистер Майкл Уаймен. У него нет алиби на 11.00. В 10.35 все из дома ушли, и он оставался один до 12.00, когда Дорис принесла ему виски.

Амброуз и Джон. У них тоже нет алиби на одиннадцать часов.

Я стал думать дальше.

Все указывало на то, что преступление совершил один из племянников. Если тот, кто это сделал, старался меня убедить, будто убийца должен иметь алиби на 11.00, то он не сомневался в его наличии. Только при этом условии он мог чувствовать себя в безопасности. А что получается? Майкл знал, где был Амброуз в 11.00? Нет. И Джон тоже не знал. Он не знал, где были все остальные в 11.00. Постой–постой: он не знал, где был Амброуз. А Амброуз?.. Я вскочил с кресла и крикнул:

— Амброуз!

Он заказал для Майкла виски на одиннадцать часов. Так он обеспечил алиби Майклу! В одиннадцать часов, как ему было известно, Джон ждал звонка. Алиби Джона. Ну кто мог предположить, что оба алиби не сработают? Амброуз! Сыщик–любитель. Он обратил мое внимание на отметину на левом запястье, на разбитые часы, на отсутствие страницы в дневнике. Он доказал, что убийство было совершено в двенадцать часов, когда все его братья, как назло, имели алиби! Амброуз!

Вот так, сэр. Если бы не мой сыщик–любитель, я бы ни за что не справился. Здорово он мне помог. Только что толку? Мы оба знаем, кто убийца, а доказательств–то никаких.





Лен ГРЭЙ

МАЛЕНЬКАЯ СТАРУШКА ИЗ КРИКЕТ–КРИК

Арт Боуэн и я с головой зарылись в бумаги, когда вошла моя секретарша Пенни Топ.

— Ну, Пенни, что там?

— Господин Каммингс, в приемной женщина. Она хочет работать у нас.

Пенни положила заявление на мой стол.

— Хорошо, хорошо. Надеюсь, она не только что из университета...— И тут у меня глаза полезли на лоб.— Пятьдесят пять лет! — завопил я.— Какого черта?

Арт взял у меня заявление.

— Успокойся, Ральф. Не можем же мы выгонять людей только за то, что им больше лет, чем нам хочется. А вдруг старушка умеет работать?

Старик Арт у нас миротворец. Настоящий скаут.

— Ладно,— все еще неуверенно проговорил я.— Мэйбл Джампстоун. Большой стаж. Кажется, нам подходит. Хочешь задать ей пару вопросов?

— Конечно. Почему бы и нет? Давай вместе.

Вообще–то в нашей страховой компании так поступать не полагалось. Мы должны были по одиночке разговаривать с претендентами и нести за них персональную ответственность.

— Звать? — надменно спросила Пенни, выражая тем самым свое отношение к очередной кандидатке.

— Зови, Пенни. Давай сюда мисс Джампстоун.

Она вошла, улыбаясь и кивая головой, в черном костюме, вышедшем из моды, должно быть, еще до первой мировой войны. Пурпурную шляпку украшали пластмассовые цветочки. Старушка напомнила мне мою экономку Иду Крабтчи, чьей единственной страстью было гоняться в желтом “паккарде” за кошками.

— Привет! — громко сказала она, усевшись на стул.

Я смотрел на Арта, который весь подался вперед, забыв закрыть рот и выпучив от изумления глаза.

— Э... Мисс Джампстоун,— сказал я.

— Мэйбл, пожалуйста.

— Хорошо. Мэйбл. Мистер Боуэн, мой коллега.

Я махнул рукой в сторону Арта, который бормотал что–то малопонятное себе под нос.

— У вас очень интересная анкета, Мэйбл. Вы написали, что родились в Крикет–Крик, штат Каролина.

— Правильно, молодой человек. В доме Джона и Мэри Джексонов,— подтвердила она с гордой улыбкой.

Арт еще больше подался вперед.

— Джона и Мэри Джексонов?

— О да! Они разводили гладиолусы.

Он попытался улыбнуться. Молодец старина Арт.

— Да–да, конечно. Должно быть, я забыл. Дай мне анкету, Ральф.

Мэйбл и я смотрели друг на друга, и каждый раз, когда она мне подмигивала, я переводил взгляд на потолок.

Арт оторвался от анкеты.

— Вы проработали в страховой компании десять лет. Почему вы ушли?

Молодец Арт. Оказывается, он умеет ловить людей врасплох. Вот уж чего никогда за ним не замечал.

Мэйбл пожала плечиками.

— Молодой человек, вы когда–нибудь жили на севере? Совершенно другой мир. Холодный, пасмурный. Я не могла не уехать. Я сказала Гарри... Это мой муж. Он недавно скончался. Боже, упокой его душу. Ну вот, я ему сказала, что мы должны переехать сюда. Мистер Боуэн, вы не представляете, как я люблю солнце. Но вы, верно, никогда не бывали в Крикет–Крик,— прибавила она.

И это было правдой. Не думаю, чтобы Арт даже слышал о Крикет–Крик. У него вдруг сделался такой вид, будто больше всего на свете ему хотелось убежать и спрятаться. А Мэйбл весело кивала ему.

— Мэйбл,— сказал я,— вы должны будете содержать наши бумаги в порядке. Это нетрудно. У нас ведь небольшая контора.

— Вот как?

— Именно. Иногда вам придется печатать на машинке. Вы умеете печатать?

— О Боже, конечно! Хотите проверить?

— Да, да. Прекрасная идея. Сейчас отыщем машинку. Ты идешь, Арт?

— А как же! — усмехнулся он.

Мы вышли из конторы, и Арт шепнул мне:

— Держу пари, у нее не больше десяти слов в минуту.

Оказалось больше девяноста. Каретка летала взад и вперед с такой скоростью, что у Арта заболела шея.

Мэйбл вручила мне три страницы. Я не смог найти ни одной ошибки. Арт изучал каждую страницу так, словно искал отпечатки пальцев.

Мэйбл вернулась в мой кабинет, а Арт и я прошли дальше по коридору и завернули за угол.

— Что ты думаешь? — спросил Арт.

— Она самая лучшая машинистка в этом здании.

На другой день Арт просунул голову в мою дверь.

— Проверил, почему она ушла с предыдущей работы?

— С ней все в порядке. Мы ее берем.

— Вот удивятся тут! — рассмеялся Арт.

За два месяца Мэйбл Джампстоун стала самой популярной личностью во всем здании. В дни рождения коллег она приносила кексы и подавала их во время двенадцатичасового перерыва. Люди, у которых были затруднения, теперь валом валили к ней за советом. Она приходила раньше всех и уходила позже всех. И не пропустила ни одного рабочего дня. Ни одного.

Шесть месяцев спустя Арт неожиданно ввалился в мой кабинет и тяжело плюхнулся на стул. Глаза у него были стеклянные.

— Что с тобой? — спросил я.

— Почтовые переводы,— простонал он.

Мы получали довольно много переводов от наших клиентов и раз в неделю, в пятницу, отвозили их в банк. Была пятница.

— Ну и что, Арт? Давай же, говори!

— Харви отправился в банк. Он звонил десять минут назад. Его ограбили. Ударили по голове. Догадываешься, кто?

— Кто?

— Мэйбл. Мэйбл Джампстоун. Наша маленькая старушка.

— Ты шутишь! Не может быть, Арт.

Он покачал головой.

— Харви сказал, что она сама захотела его сопровождать. А потом вытащила из своей сумочки пистолет и приказала ему убираться. Деньги и машина Харви исчезли без следа.

— Не могу поверить.

— Но это правда. Каждое слово. Что будем делать?

Я щелкнул пальцами.

— Анкета. Идем.

Мы побежали в комнату, где хранились документы, открыли папку с надписью “Сотрудники”, но вместо бумаг Мэйбл нашли лишь аккуратно напечатанную записку: “Выхожу в отставку. Искренне ваша, Мэйбл”.

Имя тоже было напечатано. Ни подписи, ничего. Мэйбл никогда ничего не писала. Она все печатала на машинке.

Арт умоляюще посмотрел на меня.

— Ты помнишь хоть что–нибудь из ее анкеты?

— Ради Бога, Арт, это было шесть месяцев назад! — Я немного подумал.— Помню только одно...

— Что?

— Она жила в Крикет–Крик. Интересно, такое место существует?

Мы проверили. И не нашли его.

Домой я вернулся поздно. Полицейские нам очень сочувствовали и даже не засмеялись, когда мы сказали, что нашей грабительнице пятьдесят пять лет. Они попросили фотографию или образец подписи.

У нас не было ни того, ни другого...

Я открыл банку с пивом и вошел в комнату.

Мэйбл сидела на кровати и аккуратно раскладывала семьдесят восемь тысяч долларов на две равные кучки.

Я улыбнулся и окликнул ее:

— Мама!





Дороти Л. СЕЙЕРС

ЖЕМЧУЖНОЕ КОЛЬЕ

Сэр Септимус Шейл один раз в году (и только один раз в году) умел настоять на своем. Все остальное время он позволял своей молодой жене заполнять дом модной железной мебелью, демонстрирующей законы физики, и авангардистскими художниками и поэтами, отрицающими всякие законы, а также наслаждаться коктейлями, верить в теорию относительности и одеваться так экстравагантно, как ей только угодно. Но Рождество должно было быть Рождеством. В общем, этот простодушный человек в самом деле находил удовольствие в пудинге с изюмом, шутихах и хлопушках и свято верил, что все остальные “в глубине души” любят то же самое.

Поэтому на Рождество он уезжал в свое поместье, расположенное в Эссексе, приказывал слугам завесить кубистские электрические лампы ветками омелы, накупить деликатесов у “Фортнам и Мейсон”, повесить чулки у изголовий кроватей из полированного орехового дерева и единственный раз в году убрать все электрические обогреватели, зато положить в камины настоящие поленья, не говоря уж о большом полене, которое издавна принято сжигать в сочельник.

После этого он звал всех домашних и гостей к себе и, до отвала накормив всякой диккенсовщиной, а потом рождественским обедом, заставлял разыгрывать шарады и прочую детскую чепуху, завершая праздник “прятками” в потемках.

Так как сэр Септимус Шейл был очень богатым человеком, то гости радостно ему подыгрывали, а если им этого не хотелось, они предпочитали скрывать свои чувства.

У сэра Септимуса был еще один милый обычай. На каждый день рождения своей единственной дочери, приходившийся на канун Рождества, он дарил Маргарите по жемчужине. Их уже набралось двадцать, и коллекция стала столь значительной, что ее фотографии появились в колонках светской хроники. Жемчужины поражали не столько величиной, сколько чистотой, совершенной формой и почти невесомостью; словом, они были очень дорогие.

На сей раз Маргарите предстояло получить двадцать первую жемчужину, а это, что ни говори, повод для особо пышных торжеств. Сначала все танцевали. Потом произносили речи.

В рождественский вечер самые близкие родственники и друзья приехали есть индейку и играть в игры эпохи королевы Виктории.

Кроме сэра Септимуса, леди Шейл и их дочери, было одиннадцать гостей: брат хозяина дома — Джон Шейл, его жена, сын и дочь, которых звали Генри и Бетти, жених Бетти — честолюбивый молодой парламентарий Освальд Трюгуд, тридцатилетний кузен леди Шейл — принятый во всех домах Джордж Комфри, приглашенная Джорджу в пару Лавиния Прескотт, приглашенная Генри Шейлу в пару Джойс Триветт, дальние родственники хозяйки дома Ричард и Берил Деннисон, которые весело проводили время Бог знает на какие деньги, и лорд Питер Уимси, приглашенный ради Маргариты, но без всяких на то оснований. Были, конечно же, Уильям Норгейт, секретарь сэра Септимуса, и мисс Томкинс, секретарь леди Шейл, без чьих организаторских способностей никакие празднества вообще не состоялись бы.

Обед закончился — нескончаемая череда супа, рыбы, индейки, ростбифа, пудинга, пирога, замороженных фруктов, орехов в сопровождении пяти сортов вина, радостных улыбок сэра Септимуса и саркастических насмешек леди Шейл. Прелестная Маргарита в колье из двадцати одной жемчужины, мягко поблескивавших на ее нежной шейке, отчаянно скучала. Впрочем, все переевшие и перепившие гости втайне мечтали о горизонтальном положении, когда им пришлось тащиться в гостиную и играть в “музыкальные стулья” (мисс Томкинс за роялем), “найти тапок” (вновь под руководством мисс Томкинс), изображать шараду–пантомиму (костюмы мисс Томкинс и мистера Уильяма Норгейта). Задняя гостиная (сэр Септимус обожал старомодные названия) на время стала прелестной уборной, скрытой раздвигающимися дверьми от зрителей, которые ерзали на алюминиевых стульях и царапали каблуками черный стеклянный пол, сверкавший под ярким светом электрических ламп.

Присмотревшись к гостям, Уильям Норгейт предложил леди Шейл перейти к менее подвижным играм, и леди Шейл, как всегда, предложила бридж, но сэр Септимус, как всегда, отверг это предложение.

— Бридж? Чепуха! Чепуха! Ты и так каждый день играешь в бридж. А сегодня Рождество. Надо играть всем вместе. А что если “зверь, овощ, камень”?

Сэр Септимус обожал интеллектуальные игры и довольно умело задавал наводящие вопросы, чтобы помочь играющим угадать, о каком спрятанном предмете идет речь. Немного поспорив, гости сдались, поняв неизбежность очередного этапа развлекательной программы, и сэр Септимус удалился за дверь...

Уже разгадали — среди прочего — фотографию матери мисс Томкинс, пластинку “Хочу быть счастливой” (попутно проведя почти научное исследование материала, из которого делаются пластинки, с помощью мистера Уильяма Норгейта, заглянувшего в “Британнику”), колюшку из ручейка в саду, планету Плутон, шарф миссис Деннисон (смутивший всех, так как не был настоящим шелковым, то есть не принадлежал миру зверья, и не был из искусственного шелка, а был из стекляруса, то есть принадлежал к минералам), но никак не могли определить, куда отнести произнесенную по радио последнюю речь премьер–министра... После чего было решено сыграть в последний раз и перейти к “пряткам”. Освальд Трюгуд удалился за дверь, и все принялись обсуждать следующий предмет, как вдруг сэр Септимус спросил дочь:

— Эй, Марджи, где твое колье?

— Я его сняла, папа, чтобы не порвать. Оно на столе. Нет, его тут нет. Мама, ты не брала?

— Не брала. Если бы я его видела, то взяла бы. Разве можно быть такой безалаберной?

— Папа, колье у тебя! Ты меня разыгрываешь!

Сэр Септимус решительно отверг обвинение. Все вскочили и принялись искать колье. В пустой комнате с металлической мебелью не так много мест, куда его можно спрятать. Через десять минут, устав от безрезультатных поисков, Ричард Деннисон, который сидел как раз возле того места, где прежде лежало колье, ощутил некоторую неловкость.

— Странно, знаете ли,— сказал он Уимси.

В это мгновение Освальд Трюгуд просунул голову в дверь и спросил, не пора ли ему войти.

Внимание присутствующих переключилось на другую комнату, так как решили, что Маргарита ошиблась. Она–де оставила колье в той гостиной, и надо только поискать среди костюмов... Поискали... Все перевернули вверх дном; и хозяевам, и гостям стало не до шуток.

Прошел час. Жемчужины как сквозь землю провалились.

— Они где–то в этих двух комнатах,— сказал Уимси.— В задней комнате нет второй двери, так что никто не мог ни уйти, ни прийти. Разве в окно...

Нет. На всех окнах оказались тяжелые ставни, справиться с которыми было не под силу одному человеку, и от этого предположения отказались. Все чувствовали себя неловко, потому что... потому что...

Самым хладнокровным, как всегда, показал себя мистер Уильям Норгейт.

— Я думаю, сэр Септимус, все вздохнут с облегчением, если будут обысканы.

Сэр Септимус пришел в ужас, однако гости, заимев наконец–то лидера, встали за Норгейта стеной. Дверь закрыли, и дамы и мужчины разошлись в разные комнаты.

Обыск закончился безрезультатно, разве что дал интересную информацию о том, что носят при себе разные люди. Естественно, у лорда Питера Уимси оказались при себе пинцет, увеличительное стекло и складная линейка, ведь он был признанным Шерлоком Холмсом в высшем свете. Однако никто не ожидал, что Освальд Трюгуд носит при себе таблетки от печени, а Генри Шейл — карманное издание “Од” Горация. Джон Шейл держал в карманах огрызок красной сургучной печати, уродливый талисман и пятишиллинговую монету. А Джордж Комфри — складные ножницы и три кусочка сахара, какие подают в ресторанах. Уж не страдал ли он тайной клептоманией? Аккуратный Норгейт загрузил свои карманы белой тряпкой, тремя разной величины веревочками и двенадцатью булавками, вызвавшими всеобщее недоумение, пока кто–то не вспомнил, что именно на нем лежала ответственность за украшение комнат и за игры в рождественскую ночь. Ричард Деннисон, смущаясь и похохатывая, достал дамскую подвязку, пудру и половину картошки, как он сказал, помогавшую ему от ревматизма, которым он страдал, тогда как остальные предметы принадлежали, судя по его словам, его жене.



У дам самыми интересными вещицами оказались книжка по хиромантии, три заколки и фотография ребенка (мисс Томкинс), китайская сигаретница с секретом (Берил Деннисон), очень интимное письмо и крючок, чтобы поднимать петли на чулках (Лавиния Прескотт), накладные ресницы и маленький пакетик с каким–то белым порошком, возможно, от головной боли (Бетти Шейл). Все застыли, когда из сумочки Джойс Триветт появилась нитка жемчуга, но, увы, искусственного.

Короче говоря, обыск тоже оказался безрезультатным, к тому же все, торопливо раздеваясь и одеваясь, чувствовали себя не в своей тарелке.

Наконец кто–то произнес грозное слово:

— Полиция.

Сэр Септимус вновь пришел в ужас. Только полиции не хватает! Он не позволит. Жемчужины найдутся. Надо еще раз осмотреть комнаты. Неужели лорд Питер Уимси с его–то опытом... как бы это... таинственных пропаж ничего не может сделать?

— Как? — переспросил лорд.— О, клянусь Богом, конечно... Все, что смогу... Только никто не думает, будто?.. Я хочу сказать, никто не думает, будто это я?..

Леди Шейл решительно перебила его:

— Никто ничего не думает. Мы никого не подозреваем, а если бы и заподозрили, то вас — в последнюю очередь. Вы слишком много знаете о преступлениях, чтобы их совершать.

— Ну, хорошо. Правда, после того, как тут всё исходили...

Он пожал плечами.

— Боюсь, отпечатков вам не найти,— оживилась Маргарита.— Но ведь мы могли что–нибудь и просмотреть.

Уимси кивнул.

— Я попытаюсь. Пожалуйста, посидите пока в большой гостиной. Но один из вас пусть все–таки останется со мной. Со свидетелем как–то спокойнее. Сэр Септимус, думаю, лучше всего остаться вам.

Лорд Уимси выпроводил всех из задней гостиной и принялся ее осматривать. Сэр Септимус не отставал от него ни на шаг и повторял все его движения. Вскоре оба тяжело дышали от напряжения. К счастью, вкус леди Шейл весьма упрощал поиски.

В один прекрасный момент Уимси растянулся на полу, желая заглянуть под металлический столик, и неожиданно чем–то заинтересовался настолько, что пребольно ударился локтем о ножку, пытаясь пролезть дальше, чем позволял его рост. Тогда он достал из кармана складную линейку и, по–видимому, преуспел.

По крайней мере в руке у него, когда он вылез, была булавка. Кстати, не обычная булавка, а вроде тех, на какие энтомологи насаживают бабочек,— очень острая, очень блестящая и с очень маленькой головкой.

— Господи! — не удержался сэр Септимус.— Что это?

— Кто–нибудь из ваших гостей увлекается энтомологией?

— Как будто нет... Я спрошу...

— Нет, нет!

Уимси наклонил голову, разглядывая черный стеклянный пол, с которого на него смотрело его собственное лицо.

— Понятно,— в конце концов проговорил он.— Я знаю, как все было. Сэр Септимус, не беспокойтесь, мне известно, где жемчужины, правда, неизвестно, кто их взял. Пока, смею вас уверить, они в полной безопасности. Никому не говорите о булавке. Вообще ни о чем не говорите. Заприте гостиную и возьмите ключ, а за завтраком... за завтраком поговорим.

Сэр Септимус удивился, но возражать не стал.

Лорд Питер Уимси всю ночь глаз не сводил с двери в гостиную. Однако никто не пришел. То ли вор предполагал ловушку, то ли был уверен, что возьмет жемчужины, когда сам захочет. Тем не менее Уимси не считал, что потратил время напрасно. Он составил список людей, в одиночку выходивших в заднюю гостиную во время последней игры.

Сэр Септимус Шейл.

Лавиния Прескотт.

Уильям Норгейт.

Джойс Триветт и Генри Шейл (правда, они выходили вместе, заявив, что иначе ничего не разгадают).

Миссис Деннисон.

Бетти Шейл.

Джордж Комфри.

Ричард Деннисон.

Мисс Томкинс.

Освальд Трюгуд.

Уимси также составил список людей, которых можно было бы заподозрить в желании завладеть жемчужинами как редкостью или средством облегчить финансовые затруднения. Увы, этот список полностью совпадал с первым, за исключением, конечно же, сэра Септимуса, поэтому оказался бесполезным.

У обоих секретарей прекрасные рекомендации, но... Деннисоны едва сводят концы с концами... Бетти Шейл носит в сумочке странный порошок, и вообще в свете поговаривают... Генри безобиден, зато Джойс Тревитт крутит им, как хочет, а она–то, как говаривала Джейн Остин, “та еще беспутница”... Комфри занимается спекуляциями... Освальда Трюгуда слишком часто видят на бегах...

Когда пришли слуги, Уимси сделал вид, будто ему не спалось, и поэтому он первым спустился к завтраку. Тотчас появились расстроенные сэр Септимус, его жена и дочь, и Уимси заговорил с ними о погоде и политике.

Мало–помалу собрались все, но никто ни слова не сказал о жемчужинах до конца завтрака. Зато потом Освальд Трюгуд сразу же взял быка за рога:

— Ну, как наш детектив? Вы уже все знаете, Уимси?

— Не все.

Сэр Септимус откашлялся и произнес речь:

— Это ужасно утомительно и неприятно. Хм–м. Придется, боюсь, обратиться к полиции. А тут еще Рождество. Хм–м. Не могу видеть всю эту мишуру.— Он махнул рукой слугам.— Уберите все. Чепуха какая–то. Хм–м. Сожгите.

— А мы так старались,— проговорила Джойс.

— Не стоит, дядя,— сказал Генри Шейл.— Не расстраивайся. Они найдутся.

— Позвать Джеймса? — спросил Уильям Норгейт.

— Нет,— ответил Джордж Комфри.— Мы сами справимся. К тому же надо чем–то заняться.

— Правильно,— поддержал его сэр Септимус.— Начнем прямо сейчас. Видеть это не могу.

Он схватился за ветку падуба, с треском сломал ее и бросил в огонь.

— Ага! — воскликнул Ричард Деннисон и, вскочив на стол, сорвал с лампы ветку омелы.— В огонь ее!

— Неужели вам не жалко? — воскликнула мисс Томкинс.— Новый год еще не наступил!

— Не жалко! Все сорвем. И с лестницы тоже. И в гостиной!

— Разве она не заперта? — спросил Освальд.

— Нет. Сэр Питер сказал, что жемчужин там нет, поэтому ее отперли. Правильно, Уимси?

— Правильно. Клянусь своей репутацией, их там нет.

— Ну что ж,— сказал Комфри.— Тогда за дело! Лавиния! Ты и Деннисон занимаетесь передней гостиной, а я — задней. Давайте кто быстрее.

— Но ведь до приезда полиции нельзя ничего трогать,— откликнулся Деннисон.

— К черту полицию! — вскричал сэр Септимус.— Зачем им ветки?

Освальд и Маргарита, смеясь, снимали гирлянды с лестницы. Уимси, стараясь не привлекать к себе внимание, ушел в другую гостиную, где работа тоже кипела вовсю. Джордж поставил двадцать шиллингов против шести пенсов, что опередит Лавинию и Деннисона.

— Не помогайте,— сказала Лавиния, обращаясь к Уимси.— А то будет нечестно.

Уимси ничего не ответил, но дождался, когда они закончат, а потом что–то прошептал сэру Септимусу на ухо, и тот, догнав Джорджа Комфри, положил ему руку на плечо.

— Лорд Питер хочет с тобой поговорить, мой мальчик.

Комфри с неохотой подчинился.

— Мистер Комфри,— сказал Уимси,— думаю, вы это не смогли найти.

И он протянул ему на ладони двадцать одну жемчужину.

— Изобретательно, очень изобретательно, правда, можно было бы и попроще,— сказал Уимси.— Но ему не повезло, потому что вы, сэр Септимус, не вовремя вспомнили о жемчужинах. Он ведь рассчитывал, что пропажу не заметят, пока не начнется игра в “прятки”. Тогда жемчужины могли бы быть в какой угодно комнате, и мы бы не стали запирать дверь гостиной. Он все продумал заранее и поэтому принес булавку. А тут еще мисс Шейл сняла колье, чтобы оно ей не мешало. Неслыханная удача.



Он ведь уже бывал на ваших рождественских праздниках и отлично знал, что вы ни за что не пропустите игру в “зверь, овощ и камень”. Значит, у него было не меньше пяти минут, тогда как ему всего–то надо было разрезать нитку, сжечь ее в камине, нанизать жемчужины на булавку и воткнуть булавку в ветку омелы. Правда, ветка под самым потолком, но есть стеклянный столик, на котором не останется следов, да и кому придет в голову осматривать ветку в поисках лишних ягод? Я бы ни за что до этого не додумался, если бы не нашел оброненную булавку. Тогда я понял, что жемчужины уже не на нитке. Остальное просто. Ночью я снял их с омелы. Вот они. Представляю, какой Комфри получил сегодня удар!

Что он тот человек, которого мы ищем, я понял, когда он предложил нам самим снять ветки и украшения со стен и отправился в заднюю гостиную. Мне только жаль, что я не видел его лица, когда он полез за омелой и не нашел жемчужин.

— И вы до всего этого додумались, когда нашли булавку? — спросил сэр Септимус.

— Да. Я понял, где спрятаны жемчужины.

— Но вы ни разу не посмотрели наверх.

— Они отражались в полу, и я как раз подумал, до чего же ягоды омелы похожи на жемчужины.





Кэтрин МЭНСФИЛД

ЯД

Почтальон запаздывал. Когда мы вернулись, писем еще не было.. — Pas encore, Madame,— пропела Аннет и убежала в кухню.

Мы вошли со свертками в столовую, где нас уже ждал ланч. Как всегда, вид стола, накрытого на двоих и совершенного в своей завершенности, ибо за ним не было места третьему, привел меня в состояние нервного возбуждения, словно, пролетев над белой скатертью, сверкающей бокалами и округлой вазой с фрезиями, в меня ударила серебряная молния.

— Черт бы побрал этого старика! Ну, что могло с ним случиться? — воскликнула Беатрис.— Милый, положи это куда–нибудь.

— Куда?..

Повернувшись ко мне, она чарующе улыбнулась.

— Куда–нибудь... Не знаю.

Зато я отлично знал, что не в моей власти угодить ей, поэтому предпочел бы простоять месяцы и годы, не выпуская из рук бутылку ликера и конфеты, нежели рискнуть и нанести даже едва ощутимый удар по ее совершенному чувству порядка.

— Ну, ладно. Давай мне.— Она положила на стол свертки, свои длинные перчатки, поставила корзинку с фигами.— Стол, накрытый для ланча... Рассказ... Не помню чей. Кто его написал?..— Она взяла меня под руку.— Пойдем лучше на террасу.— Я заметил, что она вся дрожит.— Ca sent,— произнесла она едва слышно,— de la cuisine...

Мы уже два месяца жили на юге, но я только недавно заметил, что она каждый раз переходит на французский, стоит ей заговорить о погоде, еде или о нашей любви.

Мы присели на перила под навесом, и Беатрис, изогнувшись, стала глядеть вниз на белую дорогу меж двух рядов кактусов. Прелесть ее ушка, всего–навсего одного ушка, его красота была столь ошеломительна, что оторваться от его созерцания я смог лишь для того, чтобы посмотреть вниз на необъятное сверкающее море и пролепетать неслышно:

— Ах, какое ушко... Самое–самое...

Она была в белом платье, которое украшали лишь нитка жемчуга и букетик ландышей, приколотый к поясу. На среднем пальце левой руки поблескивало кольцо с жемчужиной. Обручального кольца она не носила.

— Зачем, mon ami? Зачем нам притворяться? Кого это интересует?

Конечно же, я соглашался с нею, хотя отдал бы душу, чтобы стоять с ней в большом, непременно большом и модном соборе, и чтобы там собралось много народу и было много старых священников, и хор пел “Голос, коему внимал Эдем”, и мы соединили руки, и пахло духами, а потом были бы красный ковер, и конфетти, и свадебный пирог, и шампанское, и белая атласная туфелька... если бы мне удалось надеть ей на палец обручальное кольцо.

Дело не в том, что я в восторге от подобных представлений, просто я знал, что только таким способом смогу положить конец свободе — разумеется, ее свободе.

Боже мой! Какой ужасной пыткой было мое счастье! Каким невыносимым мучением! Я смотрел на дом, на окна нашей комнаты, укрытые зеленой соломкой, и думал о том, как она приходила ко мне в зеленом сумраке, улыбаясь своей неповторимой — слабой и всемогущей — улыбкой, предназначенной одному только мне. Теперь она обняла меня за шею и принялась ласково гладить по голове, внушая мне страх.

— Кто ты?

— Кто? Женщина.

...Это она поет в высоком окне за тюлевыми занавесками, когда в сиреневом сумраке первого теплого весеннего вечера зажженные фонари похожи на жемчужины и невнятное бормотание наполняет расцветающие сады. Это она поет в высоком окне за тюлевыми занавесками. Когда кто–то проезжает в лунном свете по незнакомому городу, это ее тень падает на переливчатое золото штор. Когда загорается лампа, это она в тишине проходит мимо двери. И это она, бледная, закутанная в меха, глядит на осенние сумерки из проезжающего мимо авто...

Короче говоря, мне было двадцать четыре года, и, когда она ложилась на спину, так что жемчужины скользили у нее по шее к подбородку, и со вздохом говорила: “Милый, мне хочется пить. Donne moi un orange”,— я готов был не раздумывая броситься за апельсином даже в крокодилью пасть... Если бы в ней был апельсин.

Хочу из перьев два крыла,

Чтоб малой птахой стать.

Так пела Беатрис.

— Ты не улетишь от меня? — спросил я, беря ее за руку.

— Если только недалеко. На дорогу.

— Зачем на дорогу?

— Он не идет...

— Кто? Старый дурак почтальон? Разве ты ждешь письмо?

— Нет. Но все равно это сводит меня с ума.— Неожиданно она рассмеялась и прильнула ко мне.— Вон там... Смотри... Видишь? Он похож на синего жука.

Щека к щеке, мы глядели на медленное восхождение синего жука.

— Милый,— шепнула Беатрис, и произнесенное ею слово, трепеща, повисло в воздухе, словно взятая на скрипке нота.

— Что?

— Не знаю! — весело рассмеялась она.— Прилив... Может быть, прилив любви?

Я обнял ее.

— Ты не улетишь?

— Нет! Нет! — с милой поспешностью проговорила она.— Ни за что на свете! Правда, нет. Мне здесь нравится. Нравится здесь жить. Наверно, я могла бы жить здесь долго–долго. Никогда не была так счастлива, как в эти два месяца. Милый, ты само совершенство!

— Полно! Ты как будто прощаешься со мной.

— Ах, нет, нет! Ты не должен так шутить.— Ее маленькая ручка скользнула под белый пиджак и легла мне на плечо.— Ты был счастлив? Скажи, был?

— Счастлив? Я счастлив? Боже мой! Если бы ты только знала, что я чувствую! Чудо мое! Моя радость!

Я спрыгнул с перил и подхватил ее на руки, а потом, держа Беатрис в объятиях и спрятав у нее на груди лицо, спросил чуть слышно:

— Ты моя?

В первый раз за все время, что мы были вместе, в первый раз за все месяцы, полные безнадежного ожидания, даже считая последний месяц райского блаженства, я совершенно поверил ей, когда она сказала:

— Твоя.

Скрип калитки и шаги почтальона разъединили нас. У меня вдруг закружилась голова, и я улыбнулся, чувствуя себя довольно нелепо. Беатрис направилась к плетеным креслам.

— Ты идешь? — спросила она.— Ты идешь за письмами?

Я... Право, я шел, но меня почему–то шатало, и, к счастью, Аннет оказалась проворнее.

— Pas de lettres,— крикнула она на бегу.

Наверное, отдавая мне газету, она удивилась моей веселой улыбке. Радость переполняла меня. Приблизившись к шезлонгу, в котором лежала моя любимая женщина, я подбросил газету в воздух и пропел:

— Писем нет, дорогая!

Помолчав, она медленно проговорила, снимая оберточную бумагу:

— Забыта жизнь, и жизнь меня забыла.

Бывают мгновения, которые можно пережить, только схватившись за сигарету, и тогда она становится даже не союзницей, а тайной подружкой, которая все знает и все понимает. Куришь и смотришь на нее... улыбаешься или хмуришь брови в зависимости от обстоятельств... глубоко затягиваешься и медленно выпускаешь дым... Для меня наступило как раз такое мгновение. Я подошел к магнолии и, сколько хватило легких, вдохнул ее аромат. Потом я вернулся к Беатрис, чтобы вместе с ней просмотреть газету, но она отшвырнула ее от себя.



— Ничего нет,— сказала она.— Совсем ничего. Всего один процесс с отравлением. Муж то ли убил жену, то ли не убил, а двадцать тысяч человек прикованы к залу суда, и после каждого заседания два миллиона слов разлетаются по всей земле.

— Глупый мир! — воскликнул я, бросаясь в стоявший рядом шезлонг.

Мне не терпелось забыть о газете и возвратиться к тому мгновению, которое предшествовало появлению почтальона. Однако по ее голосу я понял, что ничего не получится. Что ж. Я готов был ждать, если понадобится, пятьсот лет, потому что теперь я знал...

— Не такой уж глупый,— возразила Беатрис.— Эти двадцать тысяч объединяет не только праздное любопытство.

— О чем ты, дорогая?

Господи, как же мне все было безразлично!

— О преступлении! — вскричала она.— Неужели ты не понимаешь? О преступлении! Они же как зачарованные. Больные люди, которые не могут оставить без внимания даже случайную фразу о своем недуге. Возможно, этот человек совсем не виноват, но зато они сплошь отравители. Ты никогда не задумывался, сколько людей гибнет от разных ядов? — Она даже побледнела от волнения.— Если супруги друг друга не травят... Супруги или любовники, все равно... Это исключение. О, ты не представляешь,— воскликнула она,— сколько яда люди поглощают с чаем, с вином, с кофе! А сколько яда проглотила я сама, не подозревая... да и подозревая тоже... Это был риск! Если кто–то выживает, то лишь по одной причине.— Она рассмеялась.— Из страха отравителя перед смертельной дозой. Для нее нужны крепкие нервы. Однако рано или поздно неизбежное свершается. Стоит только один раз подсыпать чуточку яда, и назад пути нет. Это как начало конца. Ты согласен? Ты меня понимаешь?

Ответа она не ждала. Лежа на спине, она отколола от пояса ландыши и теперь держала их перед глазами.

— Мои мужья... оба... давали мне яд,— сказала Беатрис.— Первый почти сразу переборщил с дозой, зато второй был настоящим мастером своего дела. Он подсыпал мне яд понемножку, изредка, по–умному... пока один раз утром, проснувшись, я не ощутила, что все мое бедное тело до самых кончиков пальцев отравлено. Как раз вовремя!

Мне было отвратительно — особенно сегодня — спокойствие, с каким она говорила о своих мужьях, и я уже собрался остановить ее, как она печально воскликнула:

— Почему? Почему меня? Что я такого сделала? Почему меня убивали?.. Не иначе это сговор!

Я попытался ее утешить, сказал, что она слишком хороша для нашего ужасного мира... Слишком прекрасна... Слишком совершенна... Даже пошутил, что своей безупречностью она пугает людей.

— Ведь я не пытался тебя отравить.

Беатрис коротко рассмеялась и прикусила стебелек ландыша.

— Ты?! — изумилась она.— Да ты и мухи не обидишь!

Почему–то меня это задело. Но тут прибежала Аннет с аперитивами, и Беатрис, привстав, подала мне бокал, блеснув жемчужиной на жемчужном пальчике, как я его называл. Разве я мог на нее сердиться?

— А ты,— спросил я, беря у нее из рук бокал,— ты ведь тоже никого не отравила?

Тут мне в голову пришла мысль, которой я поспешил поделиться с Беатрис.

— Ты поступаешь иначе. Правда, я не знаю, как назвать тех, кто не только не убивает людей, а, наоборот, своей красотой дарит жизнь всем... почтальону, лодочнику, кучеру, цветочнице, мне...

Она задумчиво улыбнулась и так же задумчиво поглядела на меня.

— О чем ты грезишь, прекраснейшая из прекраснейших возлюбленных?

— Ты пойдешь после ланча на почту? Прошу тебя, милый. Право, я ни от кого ничего не жду... Но ведь глупо, если письма есть, не забрать их. Зачем ждать до завтра? Ужасно глупо.

Склонив набок очаровательную головку, она крутила в пальцах стебелек ландыша, а я поднес бокал к губам и стал пить... нет, смаковать вино, не отрывая глаз от темной головки и размышляя о почтальонах, и о синих жуках, и о расставаниях, которые не настоящие расставания, и о...

Боже милостивый! Неужели у меня настолько разыгралось воображение? Нет, это не игра воображения! У вина, которое я пил, был необычный горьковатый привкус...





Роберт ГРЕЙВС

ОН ПОШЕЛ КУПИТЬ НОСОРОГА

—...очень разумный и очень тихий молодой человек,— закончила свой рассказ миссис Тиссер.— И всегда вовремя платил за комнату. Я считаю, он был не в себе...

— Свидетельнице не задавали вопрос о психическом состоянии потерпевшего,— перебил ее секретарь.— От нее требуются только факты.

— Миссис Тиссер,— вмешался коронер,— вам не задавали вопрос о психическом состоянии потерпевшего. От вас требуются только факты. Присяжные хотят как можно больше узнать о поведении покойного Ангуса Гамильтона Тигха в последний день его жизни.

Однако миссис Тиссер не так–то легко было сбить с толку.

— Ваша честь, поведение молодого джентльмена подтверждает, что он был не в себе.

— Объясните, пожалуйста,— уступая, потребовал коронер.

— Ваша честь, он вел себя очень странно. За завтраком, когда я поставила перед ним поднос, он сказал: “Миссис Тиссер, всю жизнь я поступал неправильно. Всегда открывал рот вместо того, чтобы закрывать его”. О, я очень долго молила Господа, чтобы он заговорил об этом, потому что несчастный молодой человек храпел, как свинья. И я сказала: “Мистер Тигх, очень рада услышать это от вас. Запишитесь на прием к доктору Торну. Он прооперирует ваш нос, и вам никогда больше не придется мучиться”. “Но мне же нравится,— возразил он, сверкая глазами.— Вся система оживает. К тому же нет ничего дешевле. Все равно что сидеть на солнышке или расчесывать волосы. Вы согласны?”

Мы все мрачно переглянулись, а миссис Тиссер тем временем продолжала:

— Я сказала, что не согласна и что уменьшу квартирную плату на шиллинг в неделю, если он избавится от своего ужасного недостатка. А он рассмеялся, прямо скажу, дьявольски расхохотался, и я ушла. Никогда еще он не позволял себе насмешек надо мной. Я, правда, всерьез не обиделась, но его поведение в то утро было необычным.

— Миссис Тиссер, вы свидетельствовали, что ваш разговор состоялся сразу после восьми часов. Вы еще видели мистера Тигха в то утро?

— Видела, ваша честь, минут через пять. На лестнице. Он показался мне очень взволнованным. Сказал, что идет покупать сияние и теперь все будет делать правильно. “Сияние?” — переспросила я, подумав, что ослышалась. “Ну, носорога, если вам это больше нравится, миссис Тиссер”,— ответил он со зловещей усмешкой.

— Что было потом?

— Ваша честь, минут через десять — пятнадцать он вихрем взлетел по лестнице, а еще через полминуты я услыхала странный звук, как будто в гостиной что–то взорвалось. Потом я увидела, как он выбежал в открытую дверь, одним прыжком пересек коридор, ворвался в спальню, а там прямиком на балкон. Я закричала и постаралась побыстрее спуститься по лестнице.

— Благодарю вас, миссис Тиссер. Этого довольно. Остальное и так понятно. Мы осмотрели стеклянную дверь и повреждения на перилах балкона. Последний вопрос, миссис Тиссер. Вам что–нибудь известно о личной жизни вашего жильца?

— Если вы желаете знать, не водил ли он к себе молодых женщин, то не водил, ваша честь. В этом отношении он был на редкость приличным молодым человеком. Его занятия медициной, как он сам говорил, заменяли ему “родителей, детей и жену тоже”. Вот только...

— Мы вас слушаем, миссис Тиссер.

— Однажды вечером он признался мне в любви к даме, с которой ни разу не виделся. Она как будто целиком завладела его сердцем. Поначалу я решила, что это какая–нибудь кинозвезда, но он сказал, что не имеет ни малейшего представления о том, как она выглядит, и не понимает ни единого ее слова. Тогда я в первый раз усомнилась в его здравомыслии. А неделю назад я убирала в его комнате и случайно наткнулась на письмо. Я прочитала первую строчку: “О, моя дивная Има!” Воспитание не позволило мне читать дальше. Я и сейчас не понимаю, как получилось, что я... Полагаю, он ее придумал. Один раз он ездил в Лондон и вернулся, сияя от счастья. “О, вы не поверите, миссис Тиссер!” — воскликнул он. Я спросила: “Вы говорите о даме?” И он ответил: “Миссис Тиссер, я провел с ней целый вечер”. “Вы наконец встретились?” “Духовно”,— сказал он.

После миссис Тиссер мы выслушали еще нескольких свидетелей, которые говорили о состоянии здоровья Ангуса Гамильтона Тигха, но так и не смогли прийти к каким–нибудь определенным выводам. Он не переутомлялся, у него не было финансовых затруднений, его не шантажировали. Доктор Торн не пользовал его ни от чего серьезнее вывихнутой лодыжки. Среди студентов–медиков он не завел себе друзей, а близкие родственники жили в Канаде.

Потом мы удалились в совещательную комнату. Поскольку мы не сомневались, что миссис Тиссер не толкала его с балкона, то сочли необходимым поберечь чувства семьи и к очевидному вердикту “самоубийство” приписали “в помрачении рассудка”.

С нами не согласился только мистер Пинк, бывший химик. Потребовав тишины, он твердо заявил:

— Дамы и господа, думаю, у нас есть все основания перечеркнуть этот вердикт. Начнем с того, что у меня нет помрачения рассудка, хотя я тоже люблю, нет, обожаю великую перуанскую певицу Иму Сумак и никогда ее не видел. И по–испански не понимаю ни слова. Ни у кого нет такого голоса! Целых пять октав, и в каждой он звучит чисто, как колокол. Бедняжка Тигх! У меня редкая коллекция ранних записей Имы, которые, несомненно, доставили бы ему огромное удовольствие. Если бы я только знал, что он разделяет мою любовь к ее гениальному голосу!

И еще одно соображение, которое гораздо важнее для нашего дела. Когда мы осматривали труп, я обратил внимание на побелевшую правую ноздрю.

Мы все уставились на него, ничего не понимая, а он продолжал:

— В посмертное заключение, на мой взгляд, вкралась ошибка. Там речь должна идти не о сиянии, а о чихании, и не о носороге, а о носорожке, если изъясняться языком табачника Хэккета в Холодной Гавани, который до сих пор торгует ими. Полицейские легко выяснят, что в восемь пятнадцать Тигх побывал у табачника. Покупка наверняка у него на письменном столе. А на столике возле кровати я обнаружил знакомую книгу по физиологии. Найдите в оглавлении “чихание” и, открыв нужную страницу, вы прочитаете примерно следующее:

“ЧИХАНИЕ: рефлекс верхних дыхательных путей, причиной которого является раздражение нервных окончаний в слизистой оболочке носа или сильное раздражение светом зрительного нерва. Человек, который чихает, делает глубокий вдох, потом сжимает губы, отчего легочная мокрота с силой вылетает через нос”.

Я помню, какое впечатление на меня произвел этот отрывок много лет назад, когда я учился в колледже. Я сказал себе почти так же, как покойный Тигх: “Всю свою жизнь я поступал неправильно. Вместо того чтобы закрывать рот, я его открывал”. В следующий раз, едва я почувствовал щекотание в носу, я крепко сжал зубы и — о ужас! — пролетел по комнате как камень, выпущенный из пращи. К счастью, у нас не было балкона. Но я пребольно ударился об угол камина. Позвольте мне заявить, что Ангус Гамильтон Тигх умер мучеником медицинского эксперимента. Он не более желал покончить с собой, чем я когда–то.



Итак, мы вынесли вердикт “Смерть в результате несчастного случая” с частным определением в адрес нюхательного табака, вызывающего чихание, что, думаю, совершенно безразлично широкой публике.

Перевод Л. ВОЛОДАРСКОЙ



Версия для печати