Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 1998, 6

Гонец в никуда

Стихи

Андрей ГРИЦМАН

Гонец в никуда

* * *

Я — пейзаж после битвы

в стране, оставленной утром,

где проходят войска

в пыли пяти континентов.

Стекленеет листва.

На ветвях — воздушные змеи и ленты.

Воздушные замки — в снегу

до второго пришествия лета.

Я — судьба пересохших ручьев, подъямков,

бездонных оврагов,

поселений, где ходят к могилам врагов.

Черный ветер полуночи

шелестит улетевшей бумагой

неотправленных писем.

Светлый ветер забвенья играет травою

на стыках железных дорог

в глуши городов.

Пахнет гарью, сиренью, железом и солидолом.

Безногий посыльный за пазухой греет письмо.

Я смотрю на карту метро, как антрополог

близоруко и долго

глядит на скелет в берлоге лаборатории,

не слыша посыльного, что стучит третий век

в слюдяное окно.

Здесь темнеет к утру,

и я наконец засыпаю.

Снится женской души сквозная

летящая ткань.

Я —пейзаж после битвы в стране,

где снег выпадает лишь к маю

и где на воскресенье

выпадает последний наш день.


Похвала пахлаве

Похвала пахлаве, этой жирной гордячке эгейской,

от зеленых просторов Нью-Джерси до дымного Квинса,

ее лепят часами полных гречанок проворные руки

согласно законам столетней матриархальной науки.

Здесь, в Нью-Йорке, в любом заведенье

возьмешь этот клин многослойный,

так и тянет куснуть, соблазнительно, но и больно,

так и тянет вонзить что-нибудь в пахлавы сердцевину,

жирно-влажную, крупнозернистую, когда наполовину

режет нож беспощадный волоокой кассирши-гречанки,

гаремной и томной, из-под длинных ресниц взглянувшей нечаянно

на случайно зашедшего съесть “быстрый ланч” незнакомца,

на гонца в никуда, с нежным, бьющимся сердцем, посланца,

увозящего пакет пахлавы на восток вдаль от солнца,

бормоча: пахлава, Балаклава, Босфор, Средиземное море,

и гречанке милы похвала пахлаве и акцент незнакомца.


Сверстники

Что нас связывало?

Трудно сейчас сказать.

Наверное, некуда было деться.

Под ногами плыл и дымился июльский асфальт.

Уезжая, я так и не сумел проститься.

Кто он был: школьный друг, собутыльник, соперник?

Помню какой-то горчичный районный клуб,

пыльный ветер, сдувавший пивную пену

с потрескавшихся лихорадящих губ.

Где он теперь, постоялец дурного сна?

Когда рассветает — остывает моя тревога.

Еще была неизбежная, незабываемая — она

на дне моего високосного года.

Говорили: нас трое! Распутицы жизни

сплели и разъяли прозрачные узы.

Весть обо мне потеряна на середине,

да и они растаяли

в переименованных городах

несуществующего Союза.

И вот я гляжу сквозь веки и прошу: усни.

Только там до утра и возможны встречи.

Когда клочья полицейской сирены висят во сне

на ветке сирени у истока ночи.

 

* * *

Сухая хватка,

хруст строк,

хищный язык

в поиске звука.

Воздушный крест

прошлых разлук

повис в пустоте.

Осталось только

посмотреть вокруг:

ночь шевелится

подобьем пепла,

падает снег,

кончается век,

статуи стынет оскал.

Пусто, и только

стоит где-то

человек, весь белый,

один под часами,

под застывшей стрелкой

в ожиданьи лета.

Уснул, что ли?

Двойник

Я жизнь свою провел в борьбе с тобой

с тех пор, когда стоял на мостовой

в морозном паре у родных парадных.

Теперь опять с повинной головой

я слушаю, что шепчет соглядатай.

Но, Боже мой, на то ответа нет.

И только сон, когда плывет рассвет,

мне уши затыкает мертвой ватой.

Прости меня, я не желаю зла.

Но тычется дурная голова

в пустые руки, что не держат книгу.

И, падая во тьму, воздушные слова,

как блики, в никуда бегут по свету.

И мой ровесник, собеседник мой,

сидит передо мной, задумчиво седой,

молчит и курит, старый неврастеник.

Хранит посулы телефон немой.

Там был и третий, безупречный, но

и мной, и им остался не замечен

и ускользнул полупрозрачной тенью.


Долина Дуная

По этим городам проходит полоса

не отчуждения, но отреченья.

Разреженная гарь в осеннем небе

за медленной рекой плывет на север.

Темнеет рано, и октябрь бесшумно

сжигает виноградники в долине,

где торжествует осень Нибелунгов.

Под легкой пеной плещущей сонаты

смертельно тлеет слой пивного сусла.

Осела гарь, невидима и вечна.

Гнилые зубы одиноких башен

оскалом возвещают о победе,

и тени смотрят из сырых провалов.

А мы, как соглядатаи, следим

из маленькой таверны, что напротив,

за толпами туристов из центральных

холодных, аккуратных, чистых штатов,

что в клетчатых штанах бредут по замкам,

торчащим, как значки на крупной карте

по радиальной зоне разворота

гвардейских дымных танковых дивизий,

рассеянной по городам и весям,

давно бездомной

Южной группы войск.

 





Версия для печати