Владимир САЛИМОН

Вокруг

расхожего сюжета

* * *

Всеобщая история берет —

в трущобе у Казанского вокзала,

в чащобе заболоченной — начало.

Тропинка в сад.

Калитка в огород.

В окне вагонном с севера на юг

столетье за столетьем протекают.

Я чувствую — что ноги промокают.

Я знаю — что описываю круг.

По незнакомой местности кружу

день изо дня, но нет конца и краю

коровнику, свинарнику, сараю,

сколоченному наспех гаражу.

Околица бурьяном заросла,

однако продолжает расширяться.

Делиться. Удлиняться. Округляться.

В конец купе уехал край стола.

Реальность отошла на задний план,

и сквозь ее завесу проступила

чужая, сверхъестественная сила,

как силосная башня сквозь туман.

* * *

Запасец неприкосновенный —

брильянтовый и золотой —

остаток от одной шестой.

Ну разве что — Кривоколенный,

Потаповский или Сверчков.

Шаг в сторону — и был таков.

У Веневитинова после

тебя отыщут пьяным в дым,

вконец измученным, больным.

На простыню уложат возле

приотворенного окна.

Капель. Распутица. Весна.

Единственное время года,

когда здоровье не беречь

и смыслом — лучше пренебречь.

В подушку врезаться плечом.

Совсем не думать ни о чем.

За исключеньем ледохода.

* * *

Сперва раздался стук окна,

а следом — скрежет двери.

Потом на собственном примере

я убедился — жизнь скучна,

печальна участь, ночь черна.

Дорога, проходя сквозь лес,

подобно нитке сквозь иголку,

напоминает самоволку

на землю грешную с небес,

как если бы попутал бес.

И райским кущам предпочесть

я отчий край почел за честь,

я выбрал заново отчизну

на полдороге к коммунизму.

На полпути не повернул,

но углубился в лес дремучий,

когда в чащобе гад ползучий

мне плод запретный протянул.

Невыносимая жара

тогда стояла,

и мякоть слабо защищала

тонюсенькая кожура.

* * *

Что крысы составляют большинство,

что верховодят между прочих тварей

на всех концах обоих полушарий —

не есть ли здесь природы торжество?

Пример наглядный и особый случай.

Вдруг на себе ловлю я взгляд колючий.

Невыносимо страшно мне

с самим собой наедине.

А тут еще приходит участковый.

Он спрашивает — как? и почему?

Но нечего ответить мне ему,

хотя я не настолько бестолковый,

забитый и запуганный вконец.

Нет, я, напротив,— молодец.

Лоб — толоконный...

Язык — суконный...

* * *

Похолодание свело

на нет все наши начинанья —

затеи, чаянья, дерзанья.

Похолодало, как назло.

Дождь, как нарочно, зачастил.

“СССР — куриной лапой

поди попробуй нацарапай —

оплот миролюбивых сил”.

Я посмотрел по сторонам,

чтоб грешным делом не увидел,

чтоб бранным словом не обидел

грядущий Хам.

Которому уж тем перечу,

что сам плыву ему навстречу,

удерживаюсь на плаву

тем, что живу.

* * *

Страсти-мордасти по тому,

живущему не по уму,

не по расчету,

законченному идиоту,

что выбрал посох и суму.

Во славу Божью покорил

моря и горы,

но веры истинной опоры

в моей душе не утвердил.

Сомнений непосилен груз.

Ужасно бремя.

Народ. Страна. Россия...

Плюс —

эпоха. Время,

нестойкое, как аромат

дешевого одеколона,—

все нарасхват —

для стадиона.

* * *

По капельке за воротник.

Капля за каплей...

Газета пусть послужит паклей,

чтоб дождь внутрь дома не проник.

Дождь отступил на самый край

картофельного поля.

На все есть Божья воля.

У всякого — свой ад и рай.

А до райцентра полчаса

проселочной дороги.

Но, если — руки в ноги,

минут пятнадцать — за глаза.

Сквозь пелену дождя видны

ближайшие пятиэтажки.

Стук двери, ставни,

звон упавшей чашки —

ничто не нарушает тишины.

* * *

В другом конце.

На противоположной —

обратной — стороне

мне истина, которая в вине,

покажется такой же непреложной.

Как если бы я родом был из Кимр.

И никуда оттуда не стремился.

Чуть свет вставал.

Работал и учился.

Один, как перст, средь мымриков и мымр.

Снусмумриков — с мечтой о колбасе

Черкизовского мясокомбината.

Но, Господи,— она не виновата.

Все дело в нем одном — в “Альб де Массе”.

В “Альфреде де Мюссе” — заплесневелом,

замызганном, залитом сургучом...

Я не жалею больше ни о чем...

Ну разве мимоходом, между делом,

случайно обнаружу, что Земля

действительно — шарообразна,

несоразмерна, несуразна

и вовсе непригодна для жилья.

* * *

В церковной ограде

юродивый Христа ради

в мае — пускает слюни,

глотает сопли — в июне.

В июле — листва густая

чуть только дойдет до точки,

приснится мне Русь святая.

Ангелы и ангелочки.

Они надо мной закружатся,

над смятой моей постелью,

над детской моей колыбелью,

едва лишь начнет смеркаться.

А на рассвете трубный

глас гудка заводского

вспугнет их снова и снова,

прервав мой сон непробудный.

Жалобно,

палки отведав,

собака пролает,

как по слогам прочитает:

“Да здравствует власть Советов!”

* * *

По ходу действия герой

становится антигероем.

Актер, страдающий запоем,

конец найдет в земле сырой.

Бессмысленная суета

вокруг расхожего сюжета.

От гардероба до буфета

шагов не более полста.

Достаточно — перемахнуть

с одной ступеньки на другую.

Осилить лестницу крутую.

Довольно — руку протянуть.

Дверную ручку повернуть.

Для верности поддать плечом

дверные створки

и... вывалиться на задворки.

И оказаться ни при чем.

•